Запах (Scent)

Когда они вернулись в лачугу, Хиромаса обнаружил, что куча прелой соломы исчезла. Мусор был выметен, дыры в стенах залатаны. Волчьих шкур стало больше, и на них были разложены несколько подушек из воловьей повозки. Хворост, который они собрали раньше, был аккуратно сложен для костра прямо под прорехой в крыше. Хиромаса остолбенел и тупо уставился на Сэймэя: – Как?! – Мыши, – Сэймэй указал в угол хижины. – Я согласился с тем, что они останутся, если приведут это место в порядок. – Ты сделал мышей своими сикигами?! – Хиромаса не понимал, почему все еще продолжает каждый раз удивляться подобным вещам. – А ты можешь попросить, чтобы они для нас и пищу готовили? Сэймэй посмотрел на него, как на дурачка: – Ну откуда же мышам знать, как готовить человеческую пищу? Хиромаса вздохнул, прислонил лук и колчан к стене и присел у очага. У него было весьма смутное представление о том, как можно добыть огонь, потерев палочками друг о друга. Без сомнения, это займет весь вечер до глубокой ночи, но он был готов попробовать. Как только он протянул руку к верхним хворостинам, тоненький язычок пламени подмигнул ему из-под сложенных веток и вдохнул жизнь в их очаг. Хиромаса отдернул руки, спасая рукава от пламени, уже лижущего ветки и сучья. Огонек, танцуя, весело потрескивал, над ним поднялась серая лента дыма, большая часть которого уходила в прореху, но остальной заклубился под тростниковой крышей. Хиромаса закашлялся и замахал рукавами, пытаясь разогнать дым. – Все в порядке, – Сэймэй присел перед очагом и посмотрел на огонь. Тот под его взглядом сразу вспыхнул ярче, давая больше жара и меньше дыма. – Я думал, лисы не любят дыма, – заметил Хиромаса. – Не любят. Но умеют управлять огнем, – Сэймэй придвинулся поближе к очагу, грея над ним руки. – Лисы – животные Инь, но они способны управлять Ян элементами. Интересно, не так ли? Однажды я спрашивал мнения по этому поводу у одного китайского мудреца. – Ты был в Китае? – Много лет назад, – Сэймэй смотрел в огонь безо всякого выражения. Хиромаса уставился на него, и в голове его вертелось только одно – отношения с двором императора Тан официально были разорваны почти пятьдесят лет назад. Он знал, что китайские торговые суда все еще подходили к западному побережью, но больше из-за штормов, нежели имея на то желание, да и то это была большая редкость. – Когда ты был там? Как ты туда добрался? Ты был в Чанъане? Это тогда ты нашел благовоние призыва духов? Сэймэй подобрал рукава и встал. – Не слишком ли много вопросов ты задаешь, Хиромаса? – Ты сам их провоцируешь! – Возможно. Но раньше тебя никогда не интересовало мое прошлое. Только мой возраст. Хиромаса смотрел, как Сэймэй покидает теплый круг очага. – Теперь между нами все по-другому. Сэймэй улыбнулся: – Займусь-ка я лучше нашим ужином. Ощипать фазана оказалось делом непростым и довольно долгим. Привыкший к тому, что прием пищи – это приятное действие, Хиромаса никогда не задумывался о том, сколько труда требует ее приготовление. Казалось, что на этот раз Сэймэй переоценил свои способности. Результат в виде вареного риса и тушеного фазана оказался съедобным, но совершенно невкусным. – Я говорил, что могу готовить, – сказал Сэймэй, когда они прибирались после трапезы, и это прозвучало так, будто он заранее обороняется от еще не высказанных нападок. – Но я не говорил, что могу готовить хорошо. Огонь затухал. Хиромаса растянулся на волчьих шкурах и уставился в небо. Теперь в лачуге было тепло и все еще пахло едой. Отблески догорающих углей придавали комнате уют. Он подумал о своем доме в городе и о том, какой сквозняк там бывает по вечерам. Возможно, жить в лачуге, в конце концов, не так уж и плохо. Потом он задумался о времени – вряд ли час Петуха уже прошел – и отметил, что там, в столице, день был лишь в самом разгаре. Если бы он был сейчас дома, он бы получил несколько писем с различными предложениями, как провести ночь. Если бы не доставили вызов от членов императорской семьи или дайнагона, или приглашение от матушки, то Хиромаса в первую очередь уделил бы внимание письму Фую-но Цуки, затем прочитал бы послания от других знакомых дам. Иногда у него уходило по целому часу, чтобы ознакомиться со всеми письмами. Он усмехнулся, представляя, как посыльные тащились бы через лес, чтобы нынче доставить ему все эти письма. Как забавно они бы выглядели! Вскоре Хиромаса уже искренне хохотал. Сэймэй, сидящий по другую сторону очага, спросил: – Что такое? – Все это, – Хиромаса обвел рукой вокруг. – Дома было бы столько всего, что нужно сделать. Вечеринки, состязания, скучные беседы о последней поэме дайнагона, вечернее выслушивание болтовни Фую-но Цуки о правильном сочетании цветов в ее одеждах, еще целый час ушел бы на рассказы матушки о прелестях одной из моих кузин, достигших брачного возраста... Час на распитие разбавленного водой саке с одной компанией придворных и еще час после этого на очень крепкое саке с другой компанией… Может быть, удастся улучить момент пофлиртовать с принцессой, или подразнить какую-нибудь ее даму в услужении, пока сама госпожа будет размышлять, стоит ли ей позволить мне пройти за занавес… Он повернулся на бок и тяжело вздохнул. – Столько всего можно сделать, но все это так тривиально, – Хиромаса задумчиво смотрел на мерцающие угли. – Только одна вещь в столице доставляет мне истинное удовольствие. Сэймэй молчал, и выражение его лица скрывалось в тени. – Иди сюда, – Хиромаса похлопал ладонью по волчьей шкуре. Сэймэй поднялся, обошел вокруг очага и сел с ним рядом. Они не касались друг друга, но Хиромаса чувствовал, насколько тот близко. Сэймэй снова уставился на угли. Возможно, он что-то видел там, в танцующих красных всполохах, какого-нибудь духа или демона. Хиромаса посмотрел на его профиль, на точеную линию носа, мягкость рта и длинные ресницы, скрывающие взгляд, словно густая вуаль... Ему внезапно захотелось сказать Сэймэю, как одиноко ему было эти последние несколько месяцев, как он сам позволил себе настолько увязнуть в службе, дворе и общественных условностях, что шагу боялся ступить за их пределы. Он хотел сказать ему, что даже одного воспоминания о вечере, проведенном вместе на энгаве за саке и разговорами, было достаточно, чтобы продолжать нести на себе самые утомительные придворные обязанности. Но больше всего он хотел сказать Сэймэю о том, как он скучал по нему. Сэймэй был единственным из всех его знакомых, кто никогда ничего от него не требовал и не ожидал. Хиромаса представить себе не мог кого-нибудь еще, с кем бы он мог вот так проводить вечера в молчаливом уютном тепле и вести доверительные беседы. Его придворные приятели вздыхали над привычными мыслями о мимолетной красоте, терзаясь над стихами, которые потом легко забывались. Сэймэй показал ему совсем другой мир, в котором все было взаимосвязано в бесконечном круге жизни и смерти. Хиромаса хотел сказать все это, но слова застряли в горле. Он глубоко вздохнул и выпустил воздух со звуком, похожим на шепот. Сэймэй повернулся к нему. Лента, стягивавшая на затылке его волосы, ослабла. Он выглядел мягче, моложе. Неосознанно Хиромаса потянулся к нему и погладил ладонью его волосы. Они были теплыми, похожими на волчий мех. Осмелев, Хиромаса пропустил черные пряди сквозь пальцы и сильнее притянул Сэймэя к себе. Сэймэй не сопротивлялся, взгляд его потемнел, губы приоткрылись. Хиромаса уставился на его рот, и ему вспомнились те вещи, что он слышал о китайцах. Говорили, что на материке любовники целовались в губы. Это казалось странным, варварским обычаем, и раньше от одной только мысли об этом его передергивало. Но Сэймэй был в Китае и вполне мог знать, как это делается. Хиромаса склонил голову и задался вопросом, как можно так предложить перейти эту грань, чтобы при этом не потерять достоинства. Он потянулся вперед и прижался губами вопросительным, деликатным поцелуем в уголок рта Сэймэя. С тихим стоном Сэймэй принял его поцелуй, закрыв глаза. Хиромаса последовал его примеру. Казалось, что с закрытыми глазами легче сосредоточиться. Он снова поцеловал Сэймэя, наслаждаясь мягкостью его губ и стремительностью ответа. Если чужеземцы и вправду так целуются, то это приятно, но ничего сверхъестественного. Хиромаса качнулся вперед, когда Сэймэй схватил его за рукава и рывком привлек к себе. Поцелуй становился горячее, губы разомкнулись, дыхание стало прерывистым. Хиромаса сжал волосы Сэймэя, притягивая его голову еще ближе. Вдруг язык Сэймэя толкнулся Хиромасе в губы. Это было щекотно. Хиромаса хихикнул и тут же охнул, когда язык скользнул внутрь его рта. А вот это уже было похоже на насилие. Потрясенный до глубины души, Хиромаса отпрянул, но Сэймэй вцепился в него, притягивая обратно. – Поцелуй меня, – пробормотал он. – Возьми мой рот так же, как ты брал мое тело. Хиромаса от этих слов вспыхнул. Неуклюже повторяя то, что Сэймэй делал с ним, просунул язык в рот Сэймэя. Его направляли инстинкт и желание, и это больше не было простым любопытством. Хиромаса хотел знать все. Если это доставит Сэймэю удовольствие, он хотел овладеть этим в совершенстве. Сэймэй разорвал поцелуй, резко и рвано дыша Хиромасе в щеку. Хиромаса растопырил пальцы в волосах Сэймэя и потянул его обратно для нового поцелуя. В этот миг он почувствовал, как его член наливается силой. Когда Сэймэй застонал ему в рот, Хиромаса испытал новый прилив жара. Отчаянно желая большего, он толкнул Сэймэя на волчьи шкуры. Сэймэй обвил его руками. Хиромаса лег на него, чувствуя через скользкие слои шелков и парчи, как член Сэймэя уперся ему в живот. Их одежды были препятствием, на которое Хиромаса не хотел отвлекаться. Он выпутал пальцы из волос Сэймэя и сдвинул ворот его каригину. Не тратя время на необходимость распутывать пояс, Хиромаса дернул складки нижнего дзюбана, обнажая шею Сэймэя. Жар охватил его. Он слышал, как кровь шумит в ушах, заглушая все, кроме дивных отчаянных стонов, которые издавал Сэймэй. Хиромаса накрыл поцелуем его рот, ловя эти стоны, вбирая их в себя, как законную добычу. Теперь он понял, почему чужестранцы целуются именно так. Воровать чье-то дыхание, пробовать его на вкус, соединяться с кем-то, чтобы заставить замолчать, и чтобы лишь тело могло говорить… Это дурманящая, восхитительная, опасная зависимость. Хиромасе казалось, что так он мог коснуться самой души Сэймэя. Переполненный нахлынувшей страстью, Хиромаса оторвался от губ Сэймэя, но тут же принялся целовать его горло. Зарылся носом в его волосы, пахнущие дымом и влажным папоротником, и вкус у поцелуев был мускусный и сладкий. Желание скрутило его. Хиромаса скользнул языком там, где под кожей отчаянно пульсировала вена. Сэймэй почти мяукнул и выгнулся назад, потираясь о его тело. – Да, – прошептал он. – Укуси меня. Заяви на меня свои права, оставь свою метку. Хиромаса впился зубами в шею Сэймэя, чувствуя, как тот выгибается под ним. Сэймэй вцепился в его плечи, царапая парчу. Хиромаса сильно провел языком по укусу и прихватил кожу на изгибе у ключицы. Сэймэй сдался, перестал срывать одежду с Хиромасы и стащил свою. Поддаваясь его настойчивости, Хиромаса откинулся и выпутался из платья, не обращая внимания, что оно сбилось под ними в комок. Обнаженный, он лег на Сэймэя. В умирающем свете очага их кожа казалась такой же – словно облизанной золотом. Хиромаса увидел, как свежий укус уже отчетливо темнеет на горле Сэймэя. От этого зрелища член Хиромасы дернулся, и выступившая прозрачная тягучая капля увлажнила их кожу. Он просунул руку между их телами, сжимая в ладони оба крепко стоящих члена. Сэймэй содрогнулся, задохнувшись и распахнув глаза. – Пожалуйста, – он завозился, пытаясь перевернуться на живот. – Пожалуйста! Хиромаса остановил его, удерживая. – Почему ты всегда поворачиваешься ко мне спиной, когда мы занимаемся любовью? – Это всего лишь третий раз, когда ты берешь меня, – Сэймэй отводил взгляд, отказываясь смотреть ему в глаза. Он волновался, и было ясно, что он пытается отвлечь его. Это почти сработало. – Насколько я помню, в прошлый раз ты сам так поставил меня. Разве важно, в какую сторону я буду лицом? – Да, – нахмурился Хиромаса. Он хотел сказать «нет», но заупрямился. – Это потому, что ты наполовину лиса? – Возможно, – Сэймэй одарил его взглядом, в котором желание уступило место настороженности. – Если задаться целью, эдак ты в каждой моей привычке будешь винить происхождение. – Это ведь не из-за твоей матери, – догадался Хиромаса. – Это просто потому, что ты боишься. – Я не боюсь тебя. – Тогда позволь мне видеть тебя. Позволь мне любоваться твоим лицом, когда мы будем заниматься любовью… Я хочу видеть, как ты выглядишь, когда кончаешь. – Я полагаю, так же, как и любой другой мужчина, – отрезал Сэймэй и снова попытался перевернуться, всем видом давая понять, что разговор окончен. – Меня не интересуют другие мужчины, – Хиромаса, своим весом удерживая бедра Сэймэя, резко толкнулся. Его член влажно скользнул по животу Сэймэя. Ответ был мгновенным и инстинктивным: бедра Сэймэя подбросило вверх, и Сэймэй издал разочарованный стон. Он снова сделал попытку перевернуться. Хиромаса поймал его, схватив за запястья, и распял на меху. Сэймэй все еще сопротивлялся, но сейчас его борьба была скорее сладкой, чувственно-дразнящей игрой, чем настоящей попыткой увернуться. – Может быть, я предпочитаю не находиться лицом к тебе потому, что это делает вещи проще. – Но не те, о чем я думаю, – Хиромаса провел рукой по бедру Сэймэя, призывая его раздвинуть ноги. Сэймэй подчинился, и Хиромаса устроился между его бедер со стоном наслаждения. – Но так было бы удобнее… – Сэймэй. Тише, – Хиромаса целовал его до тех пор, пока Сэймэй не сдался. – Чего ты боишься? Чего ты не хочешь, чтобы я увидел? Сэймэй закрыл глаза и отвернул голову, подставляя горло в молчаливом согласии. Горячий и беспокойный, он двигался на волчьих шкурах, и кожа его блестела от пота. Хиромаса попробовал его на вкус. Его запах был похож на огонь и древесный пепел. От него пахло возбуждением, мускусное тепло поднималось между ними. У Хиромасы возникло внезапное желание покрыть этим запахом всего Сэймэя, оставить свою метку так, как это делают животные, спариваясь. Он толкнулся, скользя членом по напряженному животу Сэймэя, по его горячему и твердому члену, и снова, и снова... Сначала медленно и мягко, но затем немного приподнялся и опять просунул руку между их телами. Сжал оба члена в ладони и двинулся резче, чувствуя, как они трутся друг о друга, скользкие и влажные от выступившей смазки. Сэймэй заскулил и отвернулся, закрывшись волосами. Хиромаса уткнулся в них носом и сдвинул в сторону, убирая. – Позволь мне видеть тебя, – прошептал он, облизывая изгиб его уха и нежно прикусывая. Сэймэй, дрожа и не открывая глаз, выдохнул: – Зачем? – Потому что я хочу узнать тебя. Всего тебя, – Хиромаса чувствовал, что бедра Сэймэя начали двигаться в унисон с его, поймав ритм, который он задал. Теперь было легче, рука свободно двигалась по их плоти, доводя до оргазма. – Ты всегда закрыт от меня. Впусти меня. Позволь мне доказать… – Хиромаса замолчал, вдруг заметив болезненную страсть в своем голосе. То, что он был способен на такой лютый голод, удивило его. Он и сам не знал, что пытался сказать. Сэймэй так и не смотрел на него. – Сэймэй, – позвал Хиромаса. Ему хотелось чего-то… всего. Признания их близости, подтверждения того, что все это значило намного больше, чем обычное выражение физического вожделения. Отчаявшись, Хиромаса уткнулся в шею Сэймэя и застонал. Ничего не осталось, кроме желания скорее приблизить разрядку и почувствовать, как Сэймэй беспомощно забьется под ним в экстазе. Сэймэй прижался к нему теснее. Хиромаса поцеловал его горло, укусил, и Сэймэй вскрикнул и напрягся так сильно, что тело его затрясло мелкой дрожью, а потом он резко всхлипнул и излился. Его теплое семя разлилось между ними. Хиромаса знал, что должен посмотреть на него сейчас, должен поднять голову, чтобы увидеть выражение лица Сэймэя в этот момент… Но он не сделал этого. Он устремился к собственной разрядке, работая рукой, залитой спермой, пока не кончил, горячо и мощно, на грудь и живот Сэймэя. Хиромаса лежал неподвижно. Если это так важно для Сэймэя, если ему необходимо скрывать свои чувства еще какое-то время, Хиромаса позволит ему прятать их. Но он не сможет довольствоваться этим постоянно. Он хотел большего. Гораздо большего.

* * *

Хиромаса проснулся в темноте до рассвета. Выбравшись из тепла волчьих шкур, в которые они завернулись, осторожно, чтобы не разбудить Сэймэя, он собрал свои вещи и оделся, прежде чем выскользнуть из хижины. Лес, пока еще серый и безмолвный, словно ожидал его. Хиромаса прогулялся по опушке, глубоко дыша, и присел на поваленное дерево. Утренняя прохлада и сырость сквозь шелка и парчу коснулись тела. Хиромаса достал из накидки флейту и поднес к губам. Он играл, не задумываясь, музыка сама лилась из него, как вода. Он начал с одной из модных при дворе песенок, но вскоре его пальцы начали создавать другую мелодию, сначала как вариацию первой, а затем совершенно новую. Красный лист, подернутый золотом, упал с дерева и медленно поплыл вниз, к земле, к его ногам. Хиромаса попытался уловить грациозную спираль его полета и переложить ее на музыку, но не смог заставить себя завершить ритмичную мелодию. Он поднял взгляд кверху, играя другим листьям, присоединившимся к первому. Они падали в безмолвной суматохе, кружась в порыве утреннего ветерка. Когда встало солнце, и небеса просветлели, Хиромаса опустил флейту. Он смотрел прямо перед собой на корявые стволы деревьев, переплетенные голые ветви и скучные, безжизненные оттенки земли. Он встал, и от чистого, резкого холодного воздуха у него перехватило дыхание. Казалось, что пока он играл на флейте, пришла зима.