Запах (Scent)

Десятый месяц, Двадцать седьмой день Хиромаса проснулся оттого, что дневной свет струился через распахнутую дверь лачуги. Сбитый с толку, моргая, он заворочался в меху. В дверях появился Сэймэй с казаном в руках и улыбнулся. Хиромаса смущенно сел и пригладил растрепанные волосы. С того дня, когда они купались в горячих источниках, он всегда оставался в постели рядом с Сэймэем, пока тот не проснется. Хиромаса был человеком, предпочитающим привычное течение вещей, поэтому ему показалось неправильным, что Сэймэй проснулся раньше него и даже успел одеться – тем более, что оделся он в белый каригину поверх нижних кимоно из охрового, похожего на цвет палой листвы, и темно-фиолетового шелков. Хиромаса нахмурился. Каригину выглядел, как в день их приезда сюда. Никаких оторванных рукавов, никаких пятен грязи, крови животных, мха или спермы. Казалось, будто Сэймэй только что достал его чистым и свежим из одежного короба утром у себя дома. И нижние шелка… Хиромаса не припоминал, чтобы именно эти цвета были среди той одежды, что Сэймэй привез с собой в лес. Хиромаса напомнил себе, что ему давно пора перестать удивляться всему, что делает или говорит Сэймэй. Но он все равно постоянно удивлялся. – Сэймэй… что происходит? – Наступил сороковой день. Скоро за нами приедет воловья повозка. Хиромаса уставился на Сэймэя, который принялся беспорядочно сваливать в казан всю их немногочисленную утварь, и отчего-то почувствовал разочарование. – Уже? Но… Нам ведь не обязательно возвращаться прямо на сороковой день, разве нет? Сэймэй наклонился и потянулся к волчьим шкурам, намекая таким образом Хиромасе, что тому пора бы подняться. – Состязание по смешиванию благовоний, которое устраивает дайнагон, будет уже завтра. – Его устраивает Императрица, – Хиромаса откинул шкуру, в которую кутался, и дыхание его перехватило от прикосновения холодного утреннего воздуха к обнаженной груди. – Состязание устраивает Императрица, а не дайнагон. Ты никогда не слушаешь, что я говорю. Сэймэй не ответил – судя по всему, потерялся в созерцании тела Хиромасы. Все еще смущаясь от настолько откровенного любования собой, Хиромаса собрал одежду и прижал ее к груди. – Сэймэй! – Ты что-то сказал? – Сэймэй поднял голову, глаза его искрились озорством. Хиромаса зарычал на него. Они принесли с собой мало вещей, а собирали в обратную дорогу и того меньше. Два напольных кувшина казались бездонными – саке хватило на все сорок дней. Хиромаса помнил, что еще вчера вечером в них было вино, а сегодня утром, когда Сэймэй разбил их о мерзлую землю, оттуда не вытекло ни капли. Они съели все овощи и рис. Сэймэй упаковал две винные чашечки вместе с пучком ярких пестрых перьев из фазаньего хвоста. Хиромаса потерял три стрелы во время охоты, но зато в качестве трофея заполучил роскошные оленьи рога. Олень был совсем молодой, возможно, всего лишь первогодок. Хиромаса помнил тот азарт, который он испытал во время охоты на него, и свое изумление, когда сумел подобраться совсем близко. Сэймэй шептал ему на ухо советы, как лучше убить животное, но натянул тетиву и выпустил стрелу именно он. Хиромаса поднял рога и с удовольствием взвесил их в руках. Они были бархатистыми, шероховатыми, как сухой мох на камне. Ему стало любопытно, что бы сказали его дамы и матушка, если бы он оставил их себе на память. Убивать животное даже ради пищи было большим грехом. Безо всяких сомнений, женщины стали бы читать над ним сутры и заставлять искупить вину, но Хиромаса совершенно не чувствовал себя виноватым. Он все-таки положил рога в казан и обошел поляну в последний раз. Лес, такой пугающий поначалу, был теперь знакомым и дружелюбным. Даже скованный зимой, он казался домом больше, чем его поместье в Хэйан-кё или апартаменты при дворце. Сэймэй в ожидании стоял над коробом и казаном. Он ни слова не сказал, когда Хиромаса достал флейту и заиграл последнюю прощальную мелодию. Они вышли из леса, унося на себе запах влажной глины и мерзлой сосны. Уже привыкший жить в окружении деревьев, Хиромаса поразился открывшемуся простору долины, ведущей к дороге. Потрескавшаяся красноватая земля теперь была покрыта замерзшими стеблями травы, а по недавно иссохшему руслу снова журчал грязный ручеек. Сэймэй перешел его вброд, смеясь над тем, что промочил ноги в ледяной воде, и шлейф его каригину промок и выпачкался в грязи, пока он дошел до дороги. Хиромаса ручеек перепрыгнул. На другой стороне он остановился и оглянулся на лес. Тот выглядел серым и далеким и больше не казался ни интересным, ни пугающим. Это расстроило Хиромасу. Он вздрогнул и поспешил за Сэймэем, решив с этого момента смотреть только вперед и больше не оглядываться. Повозка, запряженная белым волом, уже ждала их. Хиромаса ускорил шаги. – Как мы узнаем, изменился наш запах или нет? Сэймэй продолжал идти так же неспешно. – Он должен был измениться. Хиромаса подождал, пока Сэймэй догонит его. – Ты говорил мне, что человеку трудно распознать свой собственный запах. Даже если наши запахи и изменились, то мы уже привыкли к ним за все это время. Так как же мы узнаем? – Просто поверь мне, – улыбнулся Сэймэй. Они вышли на дорогу против ветра относительно повозки. Сэймэй перехватил казан другой рукой и медленно направился к волу. Животное подняло голову от мерзлой травы, которую пыталось щипать, и посмотрело на них. – Это потому что ты наполовину лиса, да? – продолжал упорствовать Хиромаса. – Ты улавливаешь запахи лучше, чем люди. – Хиромаса, – вздохнул Сэймэй. – Если нет, как же ты тогда узнал? – Смотри. Он опустил казан на землю и приблизился к волу. Тот выпучил глаза так, что стали видны белки, и набычился, ноздри затрепетали, он протяжно замычал, и в его голосе слышалась явная паника. Вол зычно фыркнул, вздымая пыль на дороге, и попятился, но постромки и оглобли, упершиеся в повозку, помешали ему. – Он испугался. Почему он нас боится? – поспешил Хиромаса вперед. – Потому что он нас не узнал, – Сэймэй схватил вола за упряжь и потянул вниз голову животного. Он что-то прошептал волу на ухо, успокаивая его. Вол засопел, толкая Сэймэя мокрым носом в грудь и шею, а потом кивнул удовлетворенно и взмахнул хвостом. Сэймэй обернулся к Хиромасе с довольной, хитрой улыбкой. – До того, как мы вошли в лес, я попросил вола запомнить наши запахи. Животные куда лучше распознают их, чем люди. То, что он не узнал нас и почувствовал панику и недоверие, и есть прямое доказательство того, что наши запахи изменились. Он ласково похлопал вола по носу. – Для нашего дела было бы достаточно даже незначительного изменения. Но то, как вол повел себя, говорит о том, что это гораздо больше, чем незначительное изменение. Так что я могу с уверенностью сказать – наш маленький эксперимент удался. – Маленький эксперимент. Да, – вздохнул Хиромаса, взгромоздил короб на задок повозки и вернулся за казаном. К тому времени, как он взобрался в повозку, Сэймэй разложил душистые подушки и уже возлежал на них, помахивая раскрытым веером, скрывавшим нижнюю половину лица. Вид веера заставил Хиромасу замереть. Он не помнил, чтобы Сэймэй пользовался им в лесу. Если быть точным, он был уверен, что веера вообще при нем все это время не было. Хиромаса уселся и расправил складки своей грязной и местами продранной парчи. Он был уверен, что выглядит, как бродяга. Скорее всего, даже собственные слуги не узнают его, когда он вернется домой. Хиромаса бросил взгляд на ослепительно-белый каригину Сэймэя и обнаружил, что даже грязь из ручья – и та исчезла. Это раздражало, и он вздохнул. Сэймэй убрал веер от лица, наполовину закрыв его, прижал к щеке и принялся рассматривать Хиромасу настороженным взглядом. – Сегодня ты, кажется, удивлен. – Да. Выражение лица Сэймэя смягчилось. – Чем же? Хиромаса пожал плечами. – Я полагаю… – он замолчал, боясь своих слов. В лесу он свободно мог говорить о чем угодно. Здесь, в замкнутом пространстве воловьей повозки, казалось, что строгие рамки их другой жизни – их настоящей жизни – смыкаются вокруг него. – За эти несколько прошедших недель я почти забыл, что ты есть, кто ты есть, – Хиромаса подался вперед, заглядывая Сэймэю в глаза. – Абэ-но Сэймэй, мастер Инь-Ян. Сын кицунэ. Чудак и оригинал, который не подчиняется ведомству Предсказаний. Придворный, которому нет дела до рангов или общественных условностей. Я забыл обо всем этом, я смотрел на тебя, как на просто мужчину. Как на моего любовника. Сэймэй опустил взгляд, побледнев и не сказав ни слова в ответ. – Я забыл о магии и демонах, забыл о том, что я Хранитель Столицы. Там все было по-другому. Мы были просто… мы. Вместе. И мы были счастливы. А теперь мы возвращаемся назад. И… Я не знаю почему, но я боюсь, – Хиромаса поднял руки в беспомощном жесте. – Разве это глупо – хотеть защитить что-то драгоценное? – Возможно, – Сэймэй закрыл веер и принялся рассматривать, как складки бумаги укладываются одна на другую. – Все вещи имеют свойство изменяться. Такова природа жизни. – Но я не хочу этого! – слова вырвались сами собой, Хиромаса протянул руку через разделявшее их расстояние и схватил Сэймэя за рукав. – Я хочу… Я хочу… Сэймэй отцепил пальцы Хиромасы и отстранился назад. – Ты из тех людей, что не могут оставаться отшельниками в лесу. Ты делал это из чувства долга, чтобы спасти столицу. – Я сделал это потому, что ты попросил меня об этом. – Насколько я помню, я не просил, я просто велел тебе это сделать, – Сэймэй слегка улыбнулся. – Ты же не будешь всегда делать то, что я тебе скажу. – Я не твой сикигами. Ты не можешь приказывать мне, – выдохнул Хиромаса. И снова улыбка. – Сэймэй! – гнев вспыхнул в нем. Он понял, что Сэймэй намеревается сейчас сделать, и Хиромаса не мог ему этого позволить. Не тогда, когда теперь у них обоих было так много того, что можно потерять. – Не будь таким жестоким. Не уходи от меня только лишь потому, что мы возвращаемся в столицу. Не показывай мне своего дежурного придворного лица. Я все равно буду хотеть тебя. Между нами ничего не изменится. – При дворе слишком много привлекательных вещей для молодого мужчины, – Сэймэй резко раскрыл свой веер и быстро спрятал за ним промелькнувшую вспышку в глазах. – Я не буду ни о чем тебя просить. – Ну почему ты такой упрямый?! Хиромаса уселся обратно на свои подушки и раздраженно скрестил на груди руки, не желая больше смотреть на Сэймэя. В наступившей тишине его обоняния коснулся знакомый до боли аромат лаванды и поздних осенних роз. С гневным криком он выдернул из-под себя подушку и вышвырнул ее из повозки. Сэймэй спрятался за веером, и плечи его затряслись. Хиромаса сердито уставился на него. – Это не смешно, Сэймэй! Все это совсем не смешно! Опять между ними повисла тишина, на этот раз надолго. Она растягивалась, обволакивая их обоих. Хиромаса возился и ерзал в подушках, чувствуя все возрастающее напряжение, но не желал первым нарушить его. Он внимал тяжелой поступи вола и поскрипыванию колес. Занавеси развевались, когда повозка подпрыгивала на кочках. Каждое движение, каждый звук – снова и снова, методично, мерно – действовали Хиромасе на нервы. Сэймэй казался безразличным ко всему. Он улегся, удобно свернувшись на своей половине, медленно помахивая веером и уставив взгляд на деревянное днище повозки. Хиромаса снова заерзал. Сэймэю всегда удавалось выглядеть таким спокойным… Хиромасе пришла в голову мысль о лисе в папоротниках, скрытной и хитрой, терпеливо выжидающей удачного момента, чтобы напасть и убить. Он нахмурился. Возможно, он запутался. Обычно так охотились кошки. А лисы? Его мысли повернули в другую сторону, когда он прослеживал взглядом линии тела Сэймэя, скрытого одеждами. Ему вспомнилось, как Сэймэй всегда подставлял горло или загривок – как животное в момент возбуждения. Как лиса. Его потрясло осознание того, насколько сильно он возбудился от одних только этих мыслей. Хиромаса слышал запах своего желания. На другой стороне повозки Сэймэй сел и взглянул на него. Хиромаса вздохнул. У него хватило выдержки, чтобы не заняться любовью в повозке. Такое поведение было бы неприличным и безответственным – при столь дурных дорожных условиях, без сомнения, это было бы неудобно и даже болезненно. Он кашлянул и заставил себя произнести: – Я поймал себя на том, что все это время думал о запахах. Даже сейчас – запах вола, пыли, полей, твой запах… Сэймэй поднял веер и повернул его, ловя солнечные зайчики. – Ты забудешь со временем. Понемногу это перестанет казаться настолько важным. – А что, если не забуду? – Забудешь, – улыбнулся Сэймэй. Его уверенность была утешением, которого Хиромаса не желал. – Но ты ведь не забудешь. – Нет. Но лишь потому, что мастера Инь-Ян ничего не забывают. Мы должны помнить все. – Даже если эти воспоминания причиняют боль? Сэймэй с треском закрыл веер. – Боль заставляет нас помнить о том, что мы живы. Она напоминает нам о наших ошибках. Хиромаса рванулся к нему, расшвыривая подушки, попавшиеся на пути. Он схватил Сэймэя, прижимая к себе, и опустил голову, губы его скользнули по щеке Сэймэя. Он вдохнул его запах. – Но это – не ошибка. Я люблю тебя. Сэймэй стукнул его веером по груди. – Ты должен отпустить меня. – Нет. – Ах, – вздохнул Сэймэй. – Ну почему ты такой упрямый? Хиромаса усмехнулся. Он коснулся пальцем подбородка Сэймэя и запрокинул его лицо. Их взгляды встретились, и тогда Сэймэй закрыл глаза. Его рот был мягким, зовущим. Хиромаса поцеловал его. И даже если за время проживания в лесу он ничему особо не научился, то, по крайней мере, теперь прекрасно знал, как нужно целоваться, как заставить Сэймэя сдаться и сделать его совершенно беспомощным. Это было опасной властью – проникнуть в слабости мастера Инь-Ян, но Хиромаса воспринимал это знание как драгоценность, как знак доверия Сэймэя. Повозка прогрохотала через городские ворота. Сгорая от желания, Хиромаса отстранился от Сэймэя, услышав первые знакомые звуки, окружившие их. Торговцы на рынке зазывали покупателей, нахваливая свой товар, звонил храмовый колокол, лаяла собака. Сэймэй вздрогнул от собачьего лая. – Сэймэй… – взглянул на него Хиромаса. – Скоро ты будешь дома, – Сэймэй сел, выпрямившись и поправив свою лакированную шапку, раздвинул занавеси и посмотрел на оживленную улицу. Хиромаса следил за игрой света на изгибах и тонких линиях лица Сэймэя, и тот, будто чувствуя столь пристальное внимание, сказал: – Вот твой дом. Он откинулся назад и небрежно уронил занавеси. Воловья повозка остановилась. Хиромаса посмотрел на Сэймэя и услышал, как выбегают его слуги, чтобы приветствовать господина, но не сделал ни одного движения к задку повозки. Сэймэй опустил взгляд. – Хиромаса. Мы должны сейчас попрощаться. – Подожди, – Хиромасе вдруг пришла в голову одна идея. Он выбрался из повозки, вернулся к окну и схватился за занавеси. – Подожди меня, Сэймэй. Я поеду с тобой. Хиромаса, не задержавшись, чтобы выслушать ответ Сэймэя, помчался в дом, не обращая внимания на испуганные крики слуг. Они запричитали по поводу его долгой отлучки и над ужасным состоянием его одежд, но Хиромаса, не слушая, направился прямиком в свою комнату, где куча писем дожидалась его ответа. Хиромаса замер в изумлении от количества посланий, заваливших весь его письменный стол. Бумага всех оттенков, сложенная и обвязанная лентами и цветами – он навскидку насчитал двадцать шесть записок прежде, чем заметил небольшой деревянный ларец на полу под столиком. Он поднял его, почти не слушая слуг, сообщающих о неопрятной слепой женщине, которую сопровождал мальчишка-оборванец, принесших накануне ларец. Хиромаса открыл крышку и уставился на серовато-коричневый шарик благовония, лежавшего на куске дешевой бумаги. Осторожно взяв шарик, он понюхал его. Запах Сэймэя окружил его, полный и совершенный, который ни с чем нельзя было спутать. Хиромаса охнул и отшатнулся, прижимая ларчик к груди. Носик сделала это. Она воссоздала запах Сэймэя. Он снова понюхал благовоние, на этот раз закрыв глаза и сосредоточившись на оттенках аромата. Вот теперь он распознал разницу между тем, как пах Сэймэй сейчас, после их долгого отшельничества, и искусственно созданным запахом. Он воскликнул почти в благоговении – он верил Сэймэю, когда тот утверждал, что их запахи изменились, но это было еще одним бесспорным доказательством. В полнейшем возбуждении он положил благовоние обратно в ларчик, сгреб в охапку письма со столика и вылетел на энгаву. Слуги спешили за ним следом, умоляя зайти внутрь, отдохнуть, вкусить пищи с дороги, отмыться, побриться, сменить одежду, в конце концов, прежде чем опять наносить кому-то визиты. Хиромаса не обращал на них внимания, на бегу рассыпая письма, как дерево теряет свои листья по осени, и опомнился только тогда, когда слуги начали пихать ему в руки потерянные послания. – Я не останусь, – закричал он. – Я собираюсь… Он остановился, запнувшись и растеряв все слова, когда обнаружил, что воловья повозка удаляется от него. Его руки опустились, и письма веером рассыпались у ног. – Сэймэй? Слуги окружили его, подбирая письма с земли, и мягко, но настойчиво потащили в дом. Хиромаса растолкал прислугу и закричал: – Сэймэй! Воловья повозка, не сбавляя скорости, катилась дальше. Более того, казалось, она поехала еще быстрее. – Ох, Сэймэй… Хиромаса знал, что его друг всегда слышал его бормотание, когда он проходил по мосту Итидзё Модори. Может быть, тот слышит его и сейчас? Хиромаса очень на это надеялся. – Сэймэй, – снова позвал он, но на этот раз очень тихо. – Я же сказал тебе, что теперь между нами все иначе. Почему ты не веришь мне?