Другая реальность

      Кажется, за эту неделю он постарел лет на десять, и теперь в отражении зеркала на него смотрит не пышущий счастьем и уверенностью Никлаус Майколсон, а посеревший, измождённый от переживаний и зарождающихся подозрений мужчина.       Незнакомец.       Сломленный вестью об аварии, в которой пострадала Кэролайн, и которая, несмотря на прогнозы врачей, всё-таки выжила и осталась с ним. Здесь — в этой реальности. Пусть ещё слабая и приходившая в сознание лишь на несколько жалких минут, зато подарившая ему надежду.       Спасибо.       За то, что осталась с ним.       Сколько раз он проговаривал эти слова? Сколько раз молил Бога, чтобы он не забирал его девочку? Сколько раз отгонял от себя мысли, что авария эта не была случайностью, и что не кто иной как Хейли замешана в этом?       Пока... пока Хейл не принёс ему выписку с банковского счёта, где чёрным по белому было написано, что накануне этого происшествия Хейли сняла довольно крупную сумму. Оставалось только подтвердить свои догадки и найти исполнителей. Чтобы наказать. По закону или нет, но он отомстит за каждую слезинку любимой женщины. За каждый её болезненный стон, за каждый немой взгляд, умоляющий его не уходить, не бросать её, верить. И он верил, так отчаянно и исступлённо, что просиживал ночами у её кровати, шепча слова о любви и умоляя остаться, до тех пор, пока не услышал заветное "кризис миновал". А это значило, что его девочка всё-таки справилась, выкарабкалась из пучины мрака и назло всем вернулась. К нему.       Теперь самое время вздохнуть спокойно и заняться другой проблемой, избавившись от подозрений или подтвердив их.       Клаус ополаскивает лицо холодной водой и кидает начинающий гореть огнём ярости взгляд на своё отражение.       Глубокие тени под глазами, недельная щетина и измождённый вид — это отпечаток пережитого горя и бессонных ночей.       Зло сжатые челюсти, нахмуренные брови и сердитый блеск глаз — следствие принятого решения, которое не терпится воплотить в жизнь. Тем более сейчас, когда Деймон и Елена взяли на себя обязанность присмотреть за пришедшей наконец в сознание Кэролайн.       Он вернётся к ней, но только после того, как разберётся с людьми, осмелившимися замахнуться на его девочку, а значит и на него. Клаус проводит ладонью по лицу и, напоследок окинув себя взглядом, покидает квартиру.       В доме царит полумрак. И тишина. Такая гнетущая, что Клаус слышит каждый шорох пустого особняка, каждый звук, доносимый с улицы и проходящий сквозь стены. Он обманчиво спокоен, расслабленно сидит на диване и изредка прикладывается к стакану с виски. Делает глоток и, закрывая глаза, прислушивается к звону льда об стенки бокала. Это помогает ему не уснуть и дождаться той, что посмела навредить Кэролайн.       Звук мотора и шорох шин на подъездной дорожке. Звонкий цокот каблуков и ключ, вставленный в замочную скважину.       Наконец-то.       Всего два часа ожиданий и почти бутылка выпитого алкоголя.       Его жена, мурлыча под нос мелодию и скидывая по дороге куртку, собирается пройти мимо, как, догадавшись о его присутствии, застывает на месте.       Вздрагивает, когда он включает свет настольной лампы, и от неожиданности роняя из рук ключи, медленно поворачивается в сторону Никлауса.       — Клаус? — её голос дрожит, когда она, прищурившись, пристально разглядывает бесстрастное лицо мужа и понимает, для чего он приехал к ней.       — Как ты думаешь, Хейли, сколько стоит жизнь человека? — Никлаус закидывает ногу на ногу, пытаясь сдержать постепенно нарастающий гнев, и полностью откидывается на спинку дивана, в то время, как Хейли под его ледяным взглядом и напряжением, исходящим от, казалось бы, спокойного мужа, заметно бледнеет и нервно сглатывает, абсолютно не зная, что ей делать дальше. — А жизнь восемнадцатилетней девчонки? Мм-м? Я спрашиваю — сколько?       — Кк...лаус, — она закусывает губу и пытается сдержать подступающие слёзы, отчаянно мотая головой. Откуда он узнал?       — Ты принимаешь меня за дурака?       — Прошу, Ник... — Он останавливает её, вскинув руку вверх и чуть подаваясь вперёд.       — Я отвечу за тебя, дорогая. Её жизнь стоила пятнадцать тысяч. Пятнадцать... долбанных штук, которые ты не так давно сняла с моей карты. И не отрицай это, — Никлаус не меняет позы и всё также смотрит на напуганную донельзя брюнетку. — А сейчас ты скажешь, кто это сделал, Хейли.       Отрицательный знак головой, и скользнувшие по щекам слёзы. Боже, она так не хочет терять его, тем более сейчас, когда ей так необходима его поддержка.       — Говори, чёрт бы тебя побрал, — Никлаус, наконец срываясь, кричит и вскакивает с дивана, готовый силой вытрясти из жены информацию. — Говори, Хейли... — он в два шага преодолевает расстояние между ними и, хватая её за предплечья, всматривается в перекошенное от страха лицо. Шипит, почти нависая над ней и не давая возможности выскользнуть: — Ты сгниешь в тюрьме, Хейли, как и твои подельники. Обещаю. Но перед этим ты дашь мне развод.       Он брезгливо скидывает руки и, морщась, будто она противна ему, отходит назад, берёт в руки бумаги, лежащие на столе, и протягивает ей.       — Давай. С тобой или без тебя, но я добьюсь этого...       — Прошу тебя, Клаус, ты не можешь. Только не сейчас, — Хейли всхлипывает, дрожащими руками стирая слёзы, и с мольбой смотря на любимого мужчину. Совсем чужого. Но без которого она не сможет жить. И без которого ей не нужен ребёнок.       — Вот как? Не могу? Что ж, дорогая, посмотрим, с каким удовольствием я засажу тебя за решётку...       Клаус старается не смотреть в лицо женщины, с которой прожил десять лет и которая пошла из-за него на такое преступление. В случившемся есть и его вина — не стоило недооценивать возможности обманутой женщины, но кто бы мог подумать, что Хейли решится на такое. Он разворачивается, чтобы уйти из этого дома, от этой сумасшедшей, погрязшей в своей ненависти и одержимости, и заодно дать делу ход.       Все и каждый ответят за содеянное.       Пока... пока, буквально в шаге от двери, его не останавливает сдавленный шёпот:       — Я беременна, Клаус... — Хейли срывается и начинает откровенно рыдать, прижимая ладони к животу и сквозь пелену слёз едва различая застывшего вдруг мужа. Он не торопится повернуться и в наступившем вакууме едва справляется с хаотично взрывающимися в голове мыслями. Где твоё хладнокровие, Никлаус? Твоя уверенность в себе и умение владеть ситуацией?       Кажется, и тебя — непобедимого, циничного и изворотливого, загнали в угол.       Обстоятельства.       — Ты врёшь... — его голос хриплый и лишённый эмоций — однотонный. Наконец, он разворачивается к рыдающей жене, и Хейли обнимает себя за плечи, замечая его окаменевшее лицо. — Неужели ты думаешь, что я поверю тебе? Неужели ты прибегаешь даже к таким способам, чтобы удержать меня? Неужели ты всё ещё не поняла, что потеряла меня, что я не люблю тебя, что ты не нужна мне больше? Что ты никто для меня, Хейли?       Слова, острые как бритвы, рассекают влюблённое до безумия сердце, и Хейли вмиг прекращает плакать. Её лицо вытягивается и она со всей злостью и презрением выплёвывает в него наполненные желчью слова:       — Убирайся, Никлаус. Проваливай из моей жизни. И знаешь, я нисколько ни о чём не жалею. Хотя стоп... — она ухмыляется. — Жалею, что так и не довела дело до конца, и твоя девка не сдохла на дороге, как забитая собачонка.       — Замолчи... — он сжимает кулаки, борясь с желанием заткнуть её рот одним ударом, но Хейли, будто сорвавшись продолжает:       — Ты можешь не верить мне, но этому-то ты поверишь, — трясущимися от волнения руками она начинает рыться в сумке и нервно вываливает всё содержимое на пол, откуда выпадает и сложенный вдвое лист бумаги. Зелёные глаза горят огнём победы, и Хейли смело подходит к опешившему Клаусу, всучивая ему в руки результаты анализов. — Вот, прочти, только сегодня забрала из больницы.       В комнате повисает тишина, пока серые глаза пристально изучают каждую строчку документа, а затем останавливаются на словах, оглашающих срок беременности — шестнадцать недель. Клаус молчит. Минута, вторая, третья... В то время как Хейли заламывает руки от ожидания и молит Бога, чтобы муж остался с ней. Чтобы понял наконец, как она нуждается в нём и как ей необходима его поддержка.       — Я не брошу ребёнка, Хейли, и обеспечу ему достойное будущее. Как и тебе. Но мы не будем вместе. И я не буду подавать заявление о расследовании, просто отпусти меня, — Клаус даже не поднимает на неё взгляда, всё также всматриваясь в чёрные и переворачивающие его жизнь буквы.       Почему именно сейчас?       — Ты не понял, Ник. Моему ребёнку не нужен призрачный отец, приходящий раз в неделю и выписывающий чек на его содержание, — она отчаянно мотает головой и обессиленно опускается на диван. У неё больше не осталось сил бороться, биться о стену безразличия и холода, воздвигнутую мужем. — Я избавлюсь от него, пока не поздно. А ты иди, иди к ней, наверное, она уже заждалась.       Да, сарказм, да, обида, но даже весть о ребёнке не смогла переубедить его. Есть ли смысл пытаться удержать его дальше?       — Иди, Никлаус. Считай, что я тебе ничего не говорила. У тебя нет ребёнка и не будет. Иди, — Хейли опустошённым взглядом смотрит в одну точку и не замечает ни болезненно-исказившегося от понимания ситуации лица Клауса, ни его внутренней борьбы и дрожащих рук, с какой-то особенной бережностью разглаживающих лист бумаги, который только что поставил его перед выбором.       — Ты не сделаешь этого, Хейли, — наверное, она просто шутит. Разыгрывает его, проверяет. Но её лицо остаётся таким же серьёзным, а поднятый на него взгляд отражает решимость.       — Ты всегда недооценивал меня, Клаус.       Не шутит...       И Никлаус, пошатываясь, разворачивается и идёт в сторону бывшего, а теперь и будущего рабочего кабинета. Садится за стол и обхватывает голову руками, разрываясь между любовью и долгом перед собственной кровью.       Обстоятельства поставил тебя на колени, Никлаус Майколсон, и сейчас ты сломлен.       Клаус, спустя несколько минут достаёт из кармана телефон и безликим взглядом скользит по фотографиям любимой девушки, запечатлённой им в разных ситуациях. Вот она щурится от солнечного света, улыбаясь ему. Удалить. Вот она спит и морщит нос, когда он, играя прядью белокурых волос, слегка касается её лица. Удалить. Вот она стоит у стола, накрывая ужин и закрываясь от камеры ладошкой. Удалить... Одно нажатие кнопки. Другое. Ещё и ещё, пока папка с её фото не оказывается пуста, а сердце не покрывается толстой коркой льда. Застывает и перестаёт чувствовать.       Набранный номер и сухой голос.       — Деймон? Как она?       — Уже лучше, друг. Улыбается и ждёт тебя... — весёлый смех Елены где-то вдалеке и еле слышный голос Кэролайн, рассказывающей что-то. Клаус замолкает, вслушиваясь в любимые интонации и игнорируя жжение в глазах. — Эй, Ник, ты заснул там?       — Дей, передай ей... — долгая пауза и до боли сжатые челюсти. — Впрочем, нет, ничего. Не надо...       Сброшенный вызов и разбитый о стену телефон.       Она справится...