Джинн

Пробуждение далось тяжело. Во рту было настолько сухо, что язык, похоже, намертво прилип к нёбу. Ребра гудели так, словно по ним пробежалось стадо бешеных быков. Да и по голове заодно. Но сильнее всего болела нога. Сиэль даже не мог толком осознать характер этой боли: была ли она пульсирующая, или просто разливалась вдоль и поперек, заставляя ощущать лезвия ножей, вонзившихся под кожу, прямо в кость. Боже, он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так плохо! Но он понимал, что сейчас, вероятно, не самое подходящее время, чтобы упиваться жалостью к самому себе. Важнее было другое: где он находится? А главное, почему это место совершенно не напоминает дом? Память отчаянно отказывалась возвращаться, как и способность отчетливо видеть. Веки слиплись («только бы не от слез» — подумал он про себя), а на глазные яблоки кто-то будто намотал пищевую пленку. В первые секунды ему до безумия захотелось со всей силы потереть глаза, но осознание неправильности происходящего не позволило этого сделать. Было кое-что… неестественное. Если не учитывать боли во всем теле, в его обычном физическом состоянии почти сразу обнаружился существенный изъян: он смотрел на мир обоими глазами. При свете дня! Раньше он разрешал себе снимать повязку только ночью, во время чтения, когда книгу перед ним освещало лишь тусклое пламя свечи. Ведь его необычный глаз был слишком большой тайной. Последние полгода. И то, что сейчас на лице не чувствовалось грубой ткани повязки, означало серьезное и вряд ли дружелюбное вмешательство постороннего. В его жизнь, а главное, в его безопасность. Сиэль мгновенно напрягся, но тут же пожалел об этом: болеть стало сильнее. Ему пришлось очень постараться, чтобы сдержать стон и лежать смирно. Кто бы ни похитил его, он должен думать, что его заложник все еще в глубоком обмороке. Перетерпев вспышку слабости, мальчик принялся прокручивать мысли дальше, все время напоминая себе не хмурить брови. Ему нужно было вспомнить, как он здесь оказался. Ему надевали мешок на голову? Прикладывали к носу пропитанный хлороформом платок? Ударили чем-то по затылку? Судя по ощущениям, последний вариант вероятнее. Но почему тогда болело все тело? И так…повсеместно. Как будто превратилось в один огромный синяк. Это не было похоже на то, как если бы его долго пинали ногами, например. Скорее…как если бы он ударился обо что-то весь разом. Как если бы выпал из окна… Сиэль не сдержался и резко сел на полу, тут же прислонившись к холодной стене, рядом с которой валялся. Он все вспомнил. Весь ужас, через который ему пришлось пройти буквально за час, и, конечно, попытку к бегству. Очевидно, не закончившуюся успехом. Тогда почему, во имя всего… — О, маленький Фантомхайв проснулся! — в зияющем проеме двери показалась знакомая фигура, теперь внушающая волшебнику страх. При звуке когда-то старательно забытой фамилии в его голове стало невыносимо пусто. — Честно признаться, я ожидал более бурной реакции, чем просто выпученные глаза, — немного разочаровано протянул демон спустя минуту тишины, повисшей в воздухе после его приветствия. — Хотя твой правый глаз весьма интересен. — Как…почему… - слова, вылетевшие из горла мальчика, прозвучали хрипло и очень невнятно. — Объявляю шоу «Топ-10 самых ожидаемых вопросов» открытым, — Себастьяну явно вдруг стало весело, однако это веселье не было добрым. – Но ты, мне кажется, больше всего на свете сейчас хотел бы выпить воды. Я прав? Отрицать правоту демона не хотелось из жажды и хотелось из принципа. Поэтому Сиэль продолжал молчать и угрюмо сверлил своего усмехающегося бывшего слугу взглядом. Ему было просто необходимо понять, в какие игры играет этот ублюдок. Сейчас же. Себастьян наигранно вздохнул и сдвинул брови домиком, всем своим видом пытаясь показать, что ему становится невыносимо скучно. — Что ж, если после падения у тебя повредился мозг или еще что-то в этом роде, возиться с тобой я не собираюсь. Даже есть тебя не стану, — демон брезгливо окинул взглядом тощее и побитое тело прижавшегося к стене ребенка, — прощай. Конец фразы прозвучал уже из коридора. Через пару секунд звук шагов окончательно стих. В следующее мгновение мальчик проклял себя за медлительность и заорал так сильно, как только позволили отбитые легкие и пересохшее горло. — СЕБАСТЬЯН! ВЕРНИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ! Я ПРИКА… Бессмысленное предложение оборвал жуткий кашель. Сиэлю казалось, что он вот-вот выплюнет свои легкие и умрет. Только сейчас он понял, что тело ломило не только из-за ушибов. У него явно был жар. «Да уж, валяние в холодной грязи и стресс стали лучшими друзьями моей дурацкой астмы», — положение дел с отметки «все просто ужасно» стремительно приближалось к «лучше б я сдох». После бесконечного приступа кашля, Сиэль в изнеможении повалился обратно на подстеленную кем-то грязную ткань. Видимо, демон, преследуя свои одному дьяволу известные цели, решил хоть немного о нем позаботиться. Однако забота, судя по всему, исчерпала себя на этой пропахшей гнилью тряпке. А между тем, в комнате все еще было убийственно тихо. Ничего и никого. Голые стены, бетонный пол и ни единой маячившей в проходе тени. Откуда-то с улицы доносился ломающийся голос мальчишки, продающего газеты с громкой новостью о сгоревшем дотла доме семьи Рэд. Сквозь дыры в брезенте, который завешивал единственное в помещении окно, проникал радостный свет солнца. Он принадлежал последним дням осени, а потому был холодным и абсолютно бесполезным. Где-то в перерыве между болезненным сном и лихорадочным бредом Сиэль успел подумать лишь о том, что его все-таки бросили. *** Сопляку по-настоящему плохо. Когда я заглянул в комнату через несколько минут после его наглой попытки снова мне что-то приказать, он меня даже не заметил. Похоже, у него развивается простуда или еще что похлеще – я совсем не разбираюсь в человеческих болезнях. Но кашляет он действительно ужасно. Вспоминая лихорадочных больных, которых я предостаточно повидал за всю свою долгую жизнь, я постепенно прихожу к выводу, что такими темпами он может не дожить и до первого снега. От этих мыслей становится досадно. Если он умрет вот так, то совершенно обесценит все мои труды. Я что, зря со всех ног удирал от этого сумасшедшего музейного работника, или кто он там? Искал заброшенное недостроенное здание, всю ночь прыгал по крышам с перекинутой через плечо безвольной маленькой тушкой… Поначалу он выглядел, словно мертвый. Какое-то время. Висел у меня на плече, как безжизненная кукла, у которой кто-то обрезал все нити. Потом, правда, постепенно начал хрипеть, дышать очень прерывисто и громко. Я тогда как раз издалека подметил место, где можно было бы укрыться на пару дней. Преодолев еще пару крыш, запрыгнул в зловеще чернеющее окно верхнего этажа. Бегло пробежался по пустым помещениям и, что странно, не обнаружил там бродяг. Лишь в одной комнате кем-то было оставлено вонючее одеяло. Я посчитал, что это знак. Мальчишка тем временем продолжать помирать прямо у меня на руках. На миг меня охватило такое раздражение, что я решил просто скинуть его в угол и пойти прогуляться по городу до утра, пока все не завершится само собой. Идея показалась заманчивой, и в груди тут же разлилось сладкое предвкушение возвращения домой. Но что-то снова меня остановило. Прямо как там, во дворе дома, когда я стал свидетелем угасания его жалкого разума – как глупо звучит– прямо под ближайшим забором. Что помешало мне тогда? Что заставило бездумно подхватить его тело и кинуться в сторону, спасая от очередного Инферно, брошенного демоном из окна? Какая сила управляла моими ногами, когда я понесся прочь от дома и от разрушившего его безумца? О да, я помню смех, который несся мне вслед. Такого веселого и торжествующего хохота я никогда еще не слышал и, надеюсь, не услышу. Так в чем же причина? Наверное, в том, что, глядя на худое, покалеченное тело своего непутевого хозяина, я вдруг понял одну вещь: никогда у меня в руках не было такой власти над волшебником. О, это не тот случай, когда какой-нибудь глупый маг неправильно чертил круг или запинался при прочтении заклинания. Передо мной уже не стоял вопрос «съесть или не съесть»; а я съедал всегда. На этот раз передо мной встал выбор иного рода: спасти или не спасти? Выбор, в котором определяющим было не слово голодного зверя, а благородная мысль высшего существа. Не шанс отобрать жизнь, но шанс подарить ее. Сделать что-то почти божественное. Не то чтобы я всерьез мог рассуждать о Боге. Но все же эта идея внезапно захватила меня. И более того! По какой-то причине я вдруг ощутил в себе отвратительное чувство ответственности за беспомощное и жалкое существо. Существо, подарившее мне незабываемое чувство свободы вне Иного Места. Да, черт возьми, глупо отрицать: я, похоже, слегка благодарен мальчишке. За то, что он действительно хотел, чтобы я почувствовал себя в этом мире чуть лучше. Пусть и не осознавая этого, в тот раз он вложил в свой необдуманный приказ столько неожиданной силы, что это сработало. Невидимый поводок почти не сдавливал мою шею, я парил над землей, а вокруг был опьяняюще свежий воздух, легко наполнявший мою грудь. Это было здорово. И все же. Мне жаль, что я способен на благодарность и милосердие. Потому что сейчас я смотрю на мечущегося по грязному одеялу волшебника – моего врага! – и мне хочется ему помочь. После полного отчаяния и боли крика, который настиг меня в коридоре, – мне хочется ему помочь. Потрясающее и унизительное чувство. *** Если бы кто-то спросил Сиэля, сколько он провалялся на полу, он бы не смог ответить и под дулом пистолета. Все смешалось. День и ночь сменяли друг друга без всякого предупреждения, неожиданно, буквально за мгновение, пока мальчик прикрывал глаза. Ему не удавалось понять, как долго он спал, как долго бредил. Он знал только то, что моменты просветления наступали не слишком часто и совсем ненадолго. В эти минуты он чувствовал себя так грязно и мерзко, как никогда. Пот стекал по его вискам, а под ногтями чернела засохшая грязь. Но было кое-что странное. После первого раза, когда он очнулся и не нашел в комнате ни намека на то, что кто-то вернулся его спасти, он снова впал в беспамятство. Во второй раз он обнаружил, что накрыт теплым, странно пахнущим пледом. Лежать было как будто бы удобнее, а под головой ощущалось что-то мягкое. Слабо потянув руку вверх, он почувствовал…подушку. Это повергло его в шок. Осознание, что кто-то нашел его и решил позаботиться вместо того, чтобы убить, выбивало из колеи. Вряд ли в подобном месте мог появиться кто-то достаточно благородный. И уж точно маловероятно, что демон вдруг решил вернуться. Не успев толком обдумать ни одну из пришедших в голову мыслей, Сиэль снова начал бредить. Ему мерещилось, будто по комнате ходит кто-то черный, очень черный. Он чувствовал на своем теле сотни, тысячи рук, они все мяли и били его, а потом вдруг начинали ласкать и гладить. Неожиданно из-за угла выскочила огромная, сверкающая кроваво-красными глазами собака и впилась в его ногу. Она рычала, разрывая плоть, а Сиэль не мог сдержать крика. Он надрывался и не понимал, что из этого происходит на самом деле. А потом в очередной раз все утонуло во тьме. *** Когда он снова вынырнул в сознание, на полу, на расстоянии вытянутой руки, стоял стакан с чистой, вкусно пахнущей водой. Рядом на тарелке дымилась горячая овсяная каша. Если Сиэль и успел о чем-то подумать, так это о благодарности. Ему уже было откровенно плевать, кто и зачем решил за ним ухаживать. Долгожданная вода оказалась спасением. Он выпил ее жадно, тремя мощными глотками, и тут же зашелся в болезненном кашле. — Это того стоило, — прошептал мальчик, еле подавив приступ и упав на подушку. Вода показалось сладковатой, будто с примесью лекарства («Или отравы», — пронеслось у него в голове), но было уже все равно. Главное, что ему наконец-то стало чуточку легче. С такими мыслями он снова уснул, и на этот раз сон его был спокойным и глубоким. *** Мальчишка выпил воду со снотворным, но к еде не притронулся. Это не удивительно, однако воровать из больницы свежую еду каждое утро и вечер я не собираюсь. Пусть потом ест холодное и засохшее – ему здесь не пятизвездочный отель. О да, я злюсь. Прошло уже два дня, а он, похоже, даже и не думает идти на поправку. Хотя, надо признать, хуже ему тоже не становится. Все-таки я не какой-то бестолковый бес – умею быстро обучаться. В больнице, которая обнаружилась на соседней улице, я подсмотрел пару процедур и подслушал пару разговоров, чего оказалось достаточно для составления краткого списка необходимых действий. Во-первых, тяжело больным людям нужно обеспечивать удобство. Мне показалось, что двух пледов (один из которых я заприметил вместо грязного одеяла) и небольшой подушки, выуженных из кладовки на цокольном этаже, будет вполне достаточно. Когда с первым пунктом было покончено, и сопляк оказался более-менее укутан, я уверенно двинулся дальше. Вторыми в списке были еда и лекарства. Я здраво рассудил, что в больнице наверняка должны подавать как минимум не вредную пищу, и решил, что отныне, пока мальчишка будет в этом нуждаться, я смогу добывать для него кашу в больничной столовой. С лекарствами все обстояло сложнее. Я понятия не имел, какой недуг так невовремя настиг этого хиляка. Но, подслушав те самые пару разговоров, заключил, что дело мы имеем либо с астмой, либо с пневмонией. Могло быть или то, или другое, поэтому я не стал рисковать и использовать какие-то узконаправленные лекарства. Так, прихватил несколько микстур, снотворное и, что важнее, не слишком убойный антибиотик. На коробке было написано, что его нужно вводить внутривенно. Чем я, кстати, в данный момент и занимаюсь. Пока кое-кто не видит меня в позорной роли его няньки. Рука у него тощая и костлявая. На запястьях, которые я мог бы сломать, слабо надавив одним пальцем, выступают косточки, а сквозь кожу по всей руке отчетливо видны вены. Мне это на пользу – не приходится слишком долго щупать предплечье и локтевой сгиб; можно почти сразу же безболезненным и точно выверенным движением ввести иглу и впрыснуть лекарство. Что я и делаю. Мальчишка ворочается и издает тихий стон. Ему, наверное, больно. Ведь он еще и ногу умудрился сломать, идиот. Я, конечно, наложил ему шину еще в первый день – это ведь не тонкая медицина, а механические действия, на которые я вполне способен. Делать это было несложно, особенно, когда я смог абстрагироваться от криков. Надо сказать, тоже без особого труда. Все равно он бредил. Да и перетерпеть такое вполне возможно ради дальнейшего выздоровления. Пусть учится терпеть. Сейчас он снова затих. Я проверяю опухшую ногу: здесь точно нужен гипс. Но этим займусь вечером, а пока с меня хватит. Хочется немного проветриться и выкинуть из головы весь происходящий абсурд хотя бы на пару часов. — Себас…тьян… Я застываю на полпути, занеся ногу для следующего шага. Не хватило каких-то секунд, чтобы он меня не заметил! Ну что за невезучие времена! — Я не знал…что ты вернулся… гадал, кто же это делает… для меня, — голос хриплый и слабый, как у смертельно больного. Раздражает. — Не думай, что я делаю это для тебя,. Я демон, ты забыл? Преследую свои личные цели, — я говорю, передразнивая волшебников, но сейчас это скорее правда, чем ложь. Хотя я и предпочитаю умолчать о том, что цели эти самому мне не ясны и строятся на безумной смеси ощущения власти, благодарности, презрения и сочувствия. — Да… — на его губах вдруг мелькает слабая тень улыбки, — … я не забыл, кто ты есть, демон. И никогда не забуду. Но за все это, — он еле заметно взмахивает рукой, — спасибо. На эти глупые слова у него, похоже, уходят все накопленные за два дня силы. Потому что, едва произнеся их, он снова обмякает на подушке и погружается в сон. А я в задумчивости направляюсь к окну дальней комнаты, через которое открывается удобный доступ к соседней крыше. Мне все же надо проветриться и подумать. Над тем, что меня впервые в жизни так искренне и открыто поблагодарил волшебник.