Джинн

Я захожу в холодную комнату, потонувшую в темноте. До этого через дыры в куске старого брезента вместе с солнцем проникал еще и пронизывающий ветер, поэтому окно пришлось заделать получше, вот и стало совсем темно. В конце концов, что такое темнота и так уж она плоха? Если учитывать, насколько слабы и ничтожны люди, гораздо опаснее для них сквозняк. В руках у меня чашка с горячим бульоном. На десятый день своего своеобразного заточения сопляк попросил принести что-нибудь, кроме каши. Я тогда жутко возмутился. Сказал, что дворецким не нанимался и составлять расширенное меню не собираюсь. Мальчишка молча выслушал мою тираду и просто пожал плечами, принимая из моих рук овсянку. Доев, не забыл в очередной раз поблагодарить за еду. Еще немного позлившись, я внезапно решил, что суп раздобыть будет не так уж и сложно. Честно говоря, меня до сих пор выбивает из колеи его способность к элементарным вежливым словам и сдержанной манере речи. Ведь я джинн, а он волшебник, и между нами не должно быть ничего, кроме приказов. Так я привык думать, и привычка эта выработалась не за одно столетие. А вот мальчишка, видимо, оказался достаточно гибким в плане мышления и поведения. По крайней мере, ему не потребовалось много времени, чтобы понять, насколько сильно его положение изменилось с тех пор, как я узнал его настоящее имя. А мне-то казалось, что он так и будет пытаться навязать мне свою волю, как в первый день своей болезни. Хотя в тот раз я остался и без его приказа, а потом еще долго обдумывал сложившуюся ситуацию. Все выходило очень… странно. Неожиданно. Я и сейчас понятия не имею, чем это должно закончиться в конечном счете. Что будет после того, как он поправится? Может, к нему вернется фирменная спесь и наглость, когда он будет чувствовать себя крепче и увереннее? Сейчас я смотрю на его умиротворенное спящее лицо и думаю, что такой исход вполне вероятен. Наверняка он попытается найти способ как-то приструнить меня, захватить власть. И тогда все мои труды пойдут насмарку, потому что я прикончу его собственными руками. — Себастьян, я уже проснулся, — он открывает глаза и приподнимается на руках, подтягиваясь к стене, чтобы принять сидячее положение. Он, очевидно, чувствует себя лучше. По крайней мере, взгляд больше не кажется мутным. — Я принес поесть, — нетерпеливо протягиваю чашку. Забирает ее быстрым движением, потому что знает: заставлять меня стоять с вытянутой рукой, как какого-то официанта, – не самая лучшая затея. Пару дней назад из-за этого он остался без обеда. — Суп? — мальчишка немного дергает бровями и едва заметно улыбается. — Не ожидал, спасибо. — Не суп, а просто бульон, — из-за странной вежливости чувствую себя немного неуютно, — Дай знать, когда доешь. Нужно поставить укол. С этими словами я стремительно разворачиваюсь на пятках и иду прочь из комнаты. — Себастьян, постой. Я оглядываюсь, поджав губы. — Ты так и не сказал, зачем делаешь все это. — У меня свои причины. — Где-то я это уже слышал. Мы замолкаем и продолжаем угрюмо пялиться друг на друга, оба уверенно стоя на своем. Он – намерен узнать мои так называемые цели; я – точно так же намерен их скрыть. — Я очень грязный, — вдруг ни к тому, ни к сему брякает сопляк. — Я вижу, — выдаю одну из своих самых мерзких ухмылок. О да, он грязный, и я знаю, что его это бесит. Вы бы его видели! Волосы – один большой колтун, по лицу и телу размазана неповторимая смесь засохшей грязи (правда, с лица он отодрал практически всю) и пота. Об одежде можно вообще не упоминать. Недавно я застал его за умилительным занятием: он пытался соскрести с зубов налет. Заметив мое появление, он тут же резко спрятал руки под одеяло и весь покраснел, как рак. В тот раз у меня, к сожалению, не было никакого настроения язвить, так что я просто молча сделал укол и ушел восвояси. Теперь мне кажется, что это добило его только сильнее. Еще одна убийственная для его гордости сцена, касающаяся гигиены, произошла в один из первых дней с тех пор, как он начал идти на поправку. Вернувшись с ночной прогулки по городу, я застал его, ползущим в сторону лестницы на нижний этаж. Видок у него был тот еще: казалось, еще одно движение, и он отправится к праотцам. Однако в его взгляде было столько упорства и целеустремленности, что я решил не кидаться ему на помощь сразу. Мне хотелось немного понаблюдать, так что я затаился в одном из темных углов, которых в этом здании было полно. Почти сразу стало понятно, что он не полз, а просто упал. Полежав и покашляв несколько минут, он снова встал, полностью перенося вес на левую ногу, и запрыгал дальше. На него было жалко смотреть. Все лицо казалось перекошенной маской. Он постоянно терял равновесие, поэтому то и дело приваливался к стене, дрожа, как осиновый лист, то ли от холода, то ли от усталости. Скорее всего, и от того, и от другого. — Куда собрался? — я все-таки не выдержал, потому что любопытство грозилось вот-вот сжечь мне язык. От моих слов он подскочил, как заяц, и тут же грохнулся на задницу. По коридору гулко разнеслось его «Ай!». Мне стало дико смешно, и я все же решил помочь ему подняться. А вот сопляк, казалось, готовился умереть от злости и смущения одновременно. Оттолкнув мою шутливо протянутую руку, он неожиданно резво поднялся, по возможности встав как можно прямее. Короче говоря, продолжал устраивать для меня прекрасное представление. — Никуда. Это не твое дело, проклятый демон, оставь меня в покое. Я присвистнул. — Ого, так ты больше не нуждаешься в моих услугах? Серьезно? Тогда мне, пожалуй, пора. Я просто пошутил, но, судя по тому, как мгновенно и сильно побледнел мальчишка, мои слова были восприняты всерьез. В тот момент я подумал, что его гордость действительно пока еще не перевесила разум. — Подожди, — выдавив из себя эту просьбу, он выглядел как никогда несчастным. — Мне…мне нужно в туалет. Я не хотел ходить на этаже, где мы живем. Честно говоря, тогда я еле сдержал хохот. Вот они – люди! С их жалкими и низменными потребностями. Куда им до высших существ, вроде нас, джиннов? — Я могу отнести тебя, если хочешь, — мне ничего не стоило небрежно кинуть эту фразу, в который раз показывая нам обоим, кто здесь от кого зависим. И тогда мы оба понимали, что именно это я стремлюсь подчеркнуть своим предложением помощи. Отнюдь не внезапно нахлынувший приступ доброты. После этого волшебник снова покраснел и замолчал. В его голове явно крутились шестеренки. Он обдумывал, что выйдет более унизительным: разрешение демону нести его до отхожего места или потеря сознания где-нибудь на лестничной площадке. Что-то для себя решив, он кивнул, пригладив грязные волосы и гордо вздернув подбородок. Прямо как раньше, когда еще стоял в круге и управлял ситуацией. — Идет. Таким образом некоторые насущные проблемы были решены. Я носил мальчишку вниз и вверх, и за это, в отличие от еды, он никогда меня не благодарил. Он вообще становился втрое молчаливее и мрачнее после таких «походов», надолго уходя в свои мысли и рассматривая узор пледа, под которым лежал. Почти как сейчас. — Мне необходимо помыться, — его голос зазвучал упрямо, — я этого больше не выдержу. Все… чешется, — на секунду он смутился еще сильнее, но потом вдруг посмотрел на меня решительным взглядом. — Я прошу тебя, демо… Себастьян. Помоги мне добраться до больницы сегодня ночью. — Хорошо, - ответил я просто и вышел из комнаты. *** Последние дни Сиэлю становилось все лучше физически и все хуже морально. Унизительная, но необходимая забота джинна до зубовного скрежета расстраивала и злила мальчика. Однако ситуация все еще складывалась не в его пользу. И он был достаточно умен, чтобы понимать, что сейчас далеко не самое подходящее время, чтобы капризничать и строить из себя крутого волшебника. Поэтому, несмотря на медленно растущее раздражение, Сиэль предпочитал вести себя тихо. Он это умел – жизнь с Наставником научила. Конечно, в его планы не входило становиться покладистым ребенком, преисполненным благодарностью. Но, тем не менее, он осознавал, что от его вежливости и осторожности зависит его будущее. В самые неприятные моменты, вроде тех, когда демон носил его на нижний этаж, юный маг не переставал повторять себе это. «Ты должен запихнуть свою гордость куда подальше и помнить о своей цели,» — мысленно убеждал он себя. Цель, воплощенная в карте из записок Птолемея, грела сердце и помогала выздоравливать. Он хранил ее с внутренней стороны рубашки, куда собственноручно когда-то вшил карман. Сейчас этот своеобразный тайник был как нельзя кстати. Себастьян, казалось, не вспоминал о книге. Скорее всего, думал, что она сгорела в доме. И Сиэль совсем не собирался его в этом переубеждать. С другой стороны, мальчик понимал, что все может измениться, и ему придется посвятить демона в свои планы. Сейчас уже стоило об этом подумать. Вскоре период выздоровления пройдет, и ему нужен будет союзник, чтобы двигаться дальше. Кто-то достаточно сильный и относительно надежный. И, как ни крути, никаких других подходящих кандидатур, кроме Себастьяна, припомнить не получалось. У Сиэля никогда не было друзей, он даже не помнил, когда в последний раз общался с другими детьми. Возможно, как раз до того случая, когда его глаз… Мальчик потряс головой, отгоняя непрошенные мысли. Не время вспоминать. Гораздо острее сейчас стоял вопрос доверия демону. Что ни говори, между ними сложились довольно уникальные отношения. Себастьян не связан какими-либо приказами, но все равно по каким-то причинам продолжает за ним ухаживать. С чем это могло быть связано? И может ли это как-то помочь убедить его сотрудничать на разумных условиях в будущем? Сиэлю хотелось в это верить, но он боялся. Боялся предательства, какого-то коварного плана, который успели придумать его слуга и тот сумасшедший демон, пока сам он ползал во дворе. Но зачем им это? Зачем выхаживать полумертвого человеческого ребенка? Какой от этого прок? Одинаковые вопросы крутились в голове по кругу, но найти ответ это не помогало. Сиэль ничего не понимал, и это сбивало его с толку. А еще злило - даже больше отвратительной физической беспомощности. Однако, помимо первостепенных задач, существовали еще и насущные проблемы, которые необходимо было решать здесь и сейчас. Например, внешний вид. Вопрос гигиены остался, пожалуй, единственным, который они с Себастьяном не затрагивали, но сегодня ночью должен был решиться и он. Сиэль чувствовал предвкушение; никогда еще он так страстно не желал почувствовать воду на своей коже. *** Ближе к двум часам ночи я заглядываю в комнату мальчишки. Тот не спит – наверняка желание отмыться от грязи у него настолько сильное, что заснуть он попросту не смог. — Пора, — я медленно подхожу к его спальному месту и встаю рядом. — Я тебе говорил, что в темноте у тебя глаза красным горят? — Ты думаешь, я сам этого не знаю? — Да нет, не думаю. Я и сам давно заметил. Просто захотелось вдруг сказать об этом сейчас, - он привстает и тянет ко мне обе руки. Я молча поднимаю его, стараясь не слишком тревожить сломанную ногу. Она уже давно в гипсе, который даже успел стать немного грязным. — Ты уверен, что правильно выбрал время? — спрашивает он через некоторое время, когда мы уже стоим на крыше прямо напротив больницы. Холодный ветер продувает его дырявую одежду, поэтому он неосознанно жмется ко мне чуть сильнее. И все равно явно наслаждается свежим воздухом, по которому, наверное, успел соскучиться, пока валялся в своей комнате. — Да. Обход совершается в полночь и в четыре утра. Сейчас самый подходящий час, когда и медсестры спят. Мальчишка кивает и не говорит не слова, просто уставившись на окна больницы. Я делаю шаг вперед, ныряя в пустоту, но тут же отталкиваюсь от стены и прыгаю на пожарную лестницу. Запасная дверь, напротив которой я остановился, почти всегда открыта – я уж не знаю, почему. Днем сюда выбегает покурить персонал, а ночью, видимо, бестолковые работники элементарно забывают ее закрыть. Ну, эта больница – не психушка, так что промах не слишком существенный. Я аккуратно прокручиваю ручку и вхожу в тускло освещенный коридор. Лампочки не мигают, но горят невеселым светом, который дополняет угнетающую атмосферу, свойственную подобным местам. Мальчишка тоже почему-то сначала смотрит на лампы, и только потом – по сторонам. Я вижу, как его левый глаз (на правый он в первый же день бодрствования надел повязку) внимательно изучает каждый уголок, цепко выхватывая важные детали из общей картины. Не то чтобы в окружающей обстановке было слишком много действительно важных деталей. Стою на месте буквально пару секунд, потом так же аккуратно прикрываю дверь и направляюсь к ближайшей двери. На этом этаже есть палаты для тех, кто побогаче, — в них находятся личные душевые. Но вместе с ними есть и общие палаты, пациентам из которых приходится мыться вот в этих душевых в конце коридора, рядом с запасным выходом. Дверь оказывается не заперта. Мы заходим, и я ставлю мальчишку на кафель, рядом со стеной. — Эм… — он с какой-то стати выглядит недовольным. — Чего еще? — я вздергиваю бровь. — А ты случаем, ну, не раздобыл каких-нибудь купальных принадлежностей? Губку там, мыло… - с этими словами мальчишка немного растерянно начинает осматриваться по сторонам, будто ожидая, что сейчас перечисленные средства появятся из воздуха по моему щелчку. — Дай-ка подумать, — я наигранно прижимаю палец к губе, словно пытаясь что-то вспомнить. — Нет. Мы, как и сто раз до этого, просто молча смотрим глаза в глаза, взглядом пытаясь прожечь друг в друге дыры. Это, пожалуй, самый популярный из всех способов нашего общения. По крайней мере, последние дни. К сопляку, как я и предполагал, начинает возвращаться его природная наглость. А мне плевать. Вежливое обращение к высшим существам никто не отменял. Он тоже, видимо, понимает, чего я от него хочу, поэтому немного закатывает глаза, но потом тут же принимает спокойный вид. — Себастьян, пожалуйста, — он нарочно выделяет это слово, — принеси мне щетку, мыло, полотенце и какую-нибудь пленку, чтобы замотать гипс. Я уверен, что в здешней кладовке все это найдется. И еще… — он быстро оглядывается в сторону душевых и поворачивается ко мне, добавляя уверенным тоном, — … если не сложно, найди табуретку. Я не смогу стоять прямо, думаю, поскользнусь или еще что. Сидя мне было бы гораздо удобнее, — он показывает на гипс, как бы говоря "ну, ты понимаешь". Я смотрю на него еще какое-то время, стараясь понять, буду ли я похож на мальчика на побегушках, если просто сделаю так, как он просит. — Пожалуйста, — снова повторяет он, заглядывая мне в глаза, и я выхожу в коридор. *** Когда я возвращаюсь, мальчишка стоит уже без рубашки. Приняв у меня из рук принадлежности и положив все это на подоконник, он поворачивается ко мне и вопросительно приподнимает бровь. Я копирую его мимику и не двигаюсь с места. — И? — Что «и»? — Может, выйдешь в коридор? — С какой стати? Мне и здесь неплохо. — Я, вообще-то, мыться собираюсь, — с этими словами сопляк делает взмах рукой, будто предлагая взглянуть на то, что нас окружает. Я демонстративно прослеживаю его жест и смотрю по сторонам. Ну да, больница не особо обустроена, вот и душевые комнаты не блещут роскошью: кранов всего четыре штуки, и разделяют их только перегородки, несильно выступающие из стены. Ну и? Он стесняется, что нет никакой дверцы, чтобы закрыться в своем углу? На прямой вопрос он отвечает сердитым фырканием и молча начинает расстегивать штаны. — Если послушать, как ты обиженно пыхтишь, можно подумать, будто это я тебя заставляю, — спустя пару минут, когда я смотрю на то, как он медленно и педантично складывает одежду на подоконник, мне снова становится весело. — Так выйди и не слушай, — он шумно втаскивает табурет прямо внутрь «кабинки», садится на него спиной ко мне и выкручивает оба крана. Какое-то время я просто наблюдаю. Сначала он неподвижен. Горячие струи бьют по его макушке и щуплым плечам, и я вижу, как из него постепенно уходит напряжение последних двух недель. Плечи немного опускаются, коленки чуть раздвигаются в сторону, и поза становится все более расслабленной. Потом он начинает мыть волосы. Щедро выдавливает на ладонь шампунь и медленно пропускает пряди сквозь пальцы, массируя голову и взбивая пену. Только сейчас до меня доходит, что он снова снял повязку. — Правда забавно? Тебе не везет именно на правую сторону, — начинаю немного издалека. — Не понял? — Правый глаз, теперь вот правая нога, — я складываю руки на груди, — так что там с глазом, кстати, не расскажешь? Я ожидал, что сейчас он наиболее расположен к откровенному разговору – все-таки дети любят посекретничать – но, видимо, я ошибся. Потому что его спина сразу заметно напрягается и выпрямляется, да и сам он становится гораздо более собранным. Даже не видя выражение его лица, можно легко угадать, что он нахмурился и поджал губы. — Это не твое… — Теперь не прокатит, Сиэль. Сегодня я оказал тебе большую услугу, так что взамен требую от тебя информации, — я нарочно использую его имя или фамилию всякий раз, когда мне нужно сломить его сопротивление. Пока что этот прием срабатывал исправно. Минуту между нами стоит тишина; только звук воды заглушает тяжелое дыхание мальчишки. — Это… случилось давно, когда мне было шесть лет. Я потерял глаз. — он все еще сидит спиной ко мне, поэтому создается ощущение, будто он анонимный гость какого-то шоу. — Родители еле набрали денег, чтобы купить и поставить мне протез из криолитового стекла. Они любили меня, поэтому и потратили такую сумму, — мальчишка запнулся, но сразу же продолжил, — но обеспечивать мое существование дальше не могли. Поэтому пришлось продать меня волшебникам. Сейчас это практикуется повсеместно и считается нормальным. Но после этого мы больше не имеем права друг друга видеть. Официально они для меня никто, как и я для них. Потом он вдруг поворачивается ко мне в пол оборота и с какой-то странной интонацией спрашивает: — Я пока что не готов рассказать тебе все, так что выбирай: или более подробная история о том, как я стал калекой, — он невесело улыбается и как-то рассеянно дотрагивается до правого нижнего века, — или объяснение, почему протез стал таким. На самом деле, для меня выбор вполне очевиден. Слишком уж интересно, с какой стати на этом криолитовом шарике появилась ярко сияющая фиолетовым светом пентаграмма. На мой ответ он легко кивает и принимается рассказывать дальше, снова отвернувшись к стене. — Этим летом, еще до твоего вызова, я узнал о магических контактных линзах. Я не знаю, слышал ли ты о них, но они позволяют волшебникам видеть первые три плана. Тогда мне страшно захотелось такие. Наставнику об этом, конечно, говорить было бы глупо, — он хмыкает, — поэтому я стал придумывать, как бы выкрутиться своими силами. Я начинаю понимать, что к чему, и это только распаляет мое любопытство. Надо же! Неужели этот ребенок настолько талантлив, что в таком возрасте смог самостоятельно… — …решил самостоятельно сделать из своего протеза такую линзу. Для этого мне пришлось долго искать нужную схему начертания пентакля и заклинание, но я, с горем пополам, справился. Надо сказать, риск бесповоротно испортить протез был велик, так что я мог бы остаться с пустой глазницей, — его голос становится ироничным. — это было бы забавно, наверное. Для кого-нибудь. — он слегка повернул голову в мою сторону, но не обернулся. — То есть правым глазом ты можешь видеть три первых плана? — до меня вдруг доходит. — Так вот что ты имел в виду, когда сказал, что увидел на последних страницах книжки слабое свечение! Мальчишка молча кивает и начинает усердно водить мыльной губкой по плечам. — А что с книгой? Ты, вроде бы, говорил, что тебе удалось… — «Апокрифы» сгорели в моем доме, — резко перебивает он меня, и я только пожимаю плечами. Не хочет рассказывать – ладно. На сегодня с нас обоих достаточно историй. — Я закончил, — шум воды стихает, и мальчишка просто остается сидеть на стуле, сгорбившись. Да уж, видимо, сеанс откровенности не принес ему особой радости. Немного подумав, я подхожу к подоконнику и беру в руки полотенце. Тем временем он порывается встать с табурета и начинает скользить. Мне требуется секунда, чтобы среагировать и подскочить до того, как этот идиот расшибет себе голову о кафель. Его тщедушное тельце повисает у меня на руках, и он сразу же поднимает на меня полные удивления и страха глаза. Видимо, успел здорово испугаться. — Я… из-за ноги сложнее удерживать равновесие, — он старается высвободиться из рук и встать на мокрый пол, но я уверенно подхватываю его и отношу подальше от опасного места. Когда он, наконец, стоит на сухом кафеле, я небрежно накидываю на его волосы большое расправленное полотенце, которое спадает по его плечам и почти закрывает выступающие ребра. Он тут же закутывается в него и начинает поспешно вытираться. — Спасибо. И за душ, и за то, что поймал, — наверное, он все еще в шоке, поэтому слова получаются какими-то сдавленными и приглушенными. — Цени, — я ухмыляюсь и ловлю направленный на меня взгляд. Только сейчас замечаю, какой удивительно насыщенный оттенок у его глаза. Синий. Жаль, что второго нет, но так тоже выглядит впечатляюще. Мальчишка быстро одевается, немного морщась от запаха одежды. — Пойдем? Я соглашаюсь, и мы выходим в коридор. У двери выхода он неуверенно поворачивается ко мне и поднимает взгляд. Я со вздохом беру его на руки, выхожу на площадку пожарной лестницы и прыгаю на крышу соседнего здания. До дома мы добираемся в полной тишине.