Откровения I: Рассвет

На краю леса Понедельник, где-то перед рассветом Проливной дождь внезапно закончился, и именно это и разбудило Дану. Нет, не совсем так – дождь не прекратился, просто его капли не падали на них, а барабанили по жестяной крыше где-то над ее головой с приглушенным, но при этом гулким звуком. Ощутив, как Малдер неловко наклонился, чтобы опустить ее, она протестующе застонала. Только не на эту холодную влажную землю, только не снова – она высасывала из нее все жизненные силы. Затем Дана поняла, что он положил ее на что-то пусть и не теплое, но не твердое - скорее, пружинистое с неровной и несколько колючей поверхностью, однако сухое – что-то вроде толстого покрова из еловых иголок. Нет, не это. Из сена. Она услышала отдаленное шуршание, когда он обкладывал ее охапками сушеной травы. Дана, должно быть, отключилась на некоторое время, потому что в следующий момент ощутила тело Малдера, буквально рухнувшего рядом с ней от полного изнеможения. Но почему он лежал так далеко? Дождь стих, превратившись в морось. Судя по увиденной Даной темноте, когда ей удалось приоткрыть глаза, ночь еще не закончилась. Убедившись в этом, она почти уже снова заснула, стремительно погружаясь в еще более плотную темноту, куда ее измученное тело так стремилось, когда какое-то внутреннее примитивное чутье подсказало ей бороться с этим манящим наваждением. Ей не стоит спать и больше того – ей нужно бояться заснуть. Ощущаемое ею тепло, как и боль в глазах, стало верным признаком поднимающегося жара. Ночной холод во время их «путешествия» по лесу оказывал на нее охлаждающий эффект даже под коконом из пиджака Малдера и пленки. Она знала, что пуля не задела жизненно важным органов, иначе у нее не получилось бы протянуть так долго. Однако если в ближайшем будущем ей не будет оказана медицинская помощь, серьезность ранения уже не сыграет никакой роли. Что почувствует человек, предрасположенный взваливать на себя вину за весь мир, когда поймет, что она могла бы выжить, если бы их нашли раньше? Дане хотелось опустить голову на плечо этого самого человека – как когда они лежали бок о бок в подвале. Ее сильно беспокоили воспоминания о том, как он в отчаянии брел по полям под ледяным дождем, чтобы добраться до этого места. Звук его затрудненного дыхания отзывался во всем ее теле, как наверняка и в его. Как же ей хотелось обрести уверенность в биении его сердца - и не только из-за комфорта, даруемого его присутствием. Но ей не удавалось достать до него - даже притом, что их разделяли считанные дюймы, это расстояние оказалось слишком большим для нее. Так что единственной ее компанией в кромешной темноте был стук его зубов и шуршание сена под его дрожавшим от холода телом. Но это хотя бы не подвал – там они были словно заживо похоронены в наглухо запечатанном склепе, а здесь Дана испытывала ощущение покоя, вызванного наличием неограниченных запасов пусть и холодного, но все же свежего воздуха. Дана не могла понять, дрожит ли она сама: ее тело казалось таким далеким, словно поникшая, безжизненная оболочка. Если дрожь прекратилась, тогда у нее осталось совсем немного времени. Дана мысленно откинулась на свою «кровать» из сена. Перестук дождя действовал на нее усыпляюще; сейчас было самое время, чтобы соскользнуть в эту тишину, прочь от раскаленного железа, прочно обосновавшегося в ее боку. Именно так это ощущалось, напоминая твердое вздувшееся образование, несколько часов назад превратившее левую часть ее тела в обжигающий камень. Это давящее ощущение постепенно распространялось дальше, и теперь она почти не чувствовала даже правую руку – ту, которой она так давно коснулась покрытого синяками лица Малдера. Она снова пожалела, что он лежал так далеко – ей так тяжело было быть одной. Особенно сейчас. Сейчас, когда она, возможно, умирала – когда он, возможно, умирал. Дана попыталась вспомнить, как двигать губами и говорить, и чистым усилием воли сумела приоткрыть их, выталкивая немного воздуха из легких через гортань наружу. Протяжное «м-м» походило, скорее, на легчайшую вибрацию. По щеке скатилась одинокая, удивительно холодная на ощупь слезинка. Какой пустой бравадой казались ей теперь слова, сказанные ею Малдеру ранее на краю оврага. Им не суждено тут погибнуть? Как она может выжить? Смерть была так близко… «Малдер…» Это был лишь мысленный зов, а потому совершенно бесполезный, однако сено рядом с ней сдвинулось. Длинные пальцы холодной, очень холодной руки принялись неловко ощупывать пространство в поисках ее пальцев и в конце концов наткнулись на них. Каким-то образом Дана сумела почти невесомо сжать его ладонь – едва заметно, но он, должно быть, почувствовал это. Она услышала нечто похожее на всхлип, после чего он с величайшей нежностью привлек ее в свои объятия, словно ребенка. Дана не возражала против того, что его тело было холодным, а одежда – мокрой, и что он весь дрожал, не в силах справиться с накатившей на него усталостью. Она даже не возражала против того, что подобное перемещение причинило ей столь сильную боль, что, останься у нее хоть немного сил, она бы закричала. Все, что имело значение – это возможность слышать неистовое биение его сердца и то, что быть вдвоем куда лучше одиночества. *** Даже в столь нужном ему сне Малдер по-прежнему не мог покинуть лес, по-прежнему брел по нему. С каждым шагом его руки становились все тяжелее и тяжелее. Поясницу и плечи жгло, словно какой-то садист-гигант обхватил мышцы этих частей его тела и сжимал… сжимал. Но как бы ни устали его руки, они были пусты. Он потерял что-то по пути и – как часто случалось во снах – не мог вспомнить, что именно. Дождь шел уже целую вечность, впиваясь своими каплями, словно стрелами, в каждую клеточку его тела. Облегчение от этой пытки приносили лишь краткие остановки под елями и соснами, но даже там спасение от немилосердной погоды было лишь временным. Когда порывы ветра касались массивных ветвей, целые потоки ледяной воды обрушивались на его голову и почти голые плечи. И его неотступно преследовала мысль о том, чтобы продолжать поиски чего-то утраченного, заставляя его слабеющее тело вновь и вновь углубляться в лес. Однако в лесу обитала змея – змея, притаившаяся в ожидании движущейся добычи. Когда он остановился, чтобы перевести дух, она атаковала. Она набросилась на него из красного тумана, черная и длинная. Ее укус был ужасающе острым и проникал глубоко под кожу. Он хотел, но не мог вскрикнуть. Нельзя позволить змее знать, насколько ему больно, нельзя позволить ей знать. Он извивался, пытаясь предугадать ее следующий бросок, и иногда ему это удавалось, но затем она просто нападала с другой стороны, заставляя его бежать, спотыкаясь, сквозь непроглядную тьму и жалящие капли зимнего дождя. Его побег, однако, всякий раз оказывался кратковременным – ему не удавалось избавиться от змеи надолго. Этот сценарий повторялся вновь и вновь: поиски чего-то потерянного; дождь, барабанящий по его голове и сводящий с ума; ошеломляющая потребность остановиться, отдохнуть, укрыться, чтобы перевести дух; усиливающийся ветер и ответные потоки ледяной воды. Обратно в лес – туда, где притаилась змея. Иногда там было даже больше змей – брат и сестра. Со временем он обнаружил, что движется все медленнее. Ему становилось труднее думать, труднее переставлять отяжелевшие ноги. Ядовитый зуб змеи вонзался ему в бедро и руку, плечо и ребра и дюжину других мест. Огонь горел в его крови, отнимая все силы, изнуряя его. Он смог бы очнуться от этого сна раньше, если бы не полнейшее изнеможение. Разбудило его, однако, нежное прикосновение, столь отличное от укусов змеи, и воспоминание о том, что она уже звала его однажды - что она сумела достучаться до него, и он вернулся к ней. Этого оказалось достаточно, чтобы в очередной раз вынырнуть из темноты и холода сна в темноту и холод суровой действительности. Он резко сел – слишком резко, а потому поначалу мог только сидеть, держась за голову и издавая низкие, едва слышные стоны. Со всеми остальными его болячками он совсем позабыл о травмированной голове. Крепко зажмурившись и стиснув зубы, он лишь время от времени осмеливался посмотреть, рассеялись ли кружащиеся у него перед глазами темные тени. На этот раз избавление от них заняло больше времени, чем должно было. Усталость никуда не делась, а значит, спал он вряд ли дольше пары часов. Впрочем, возвращаться в объятия Морфея ему напрочь расхотелось: кошмар отнюдь не способствовал восстановлению сил, оставив неприятный привкус – достаточно горький, чтобы прогнать все мысли о дальнейшем сне. Он уж точно ничего не пропустит, бодрствуя – у него возникло стойкое чувство, что этот конкретный кошмар будет преследовать его снова, и снова, и снова еще очень долго. Эта мысль заставила его невольно закрыть глаза. - Эй. Услышав это едва слышное слово, он открыл один глаз, и на этот раз увидел, что, хоть и укутанные тенями, но четкие, нерасплывающиеся очертания загонов для скота и кормушек больше не кружатся перед глазами. Скалли была рядом, прижимаясь к нему своим теплым телом. Ее бледное лицо было удивительно ярким пятном на фоне непроглядной темноты, словно весь свет в помещении сосредоточился на нем. Он коснулся ее щеки тыльной стороной ладони; по его прикидкам, температура ее тела была заметно выше его собственной, что само по себе мало о чем говорило, ведь он и понятия не имел о своей собственной температуре. Ее голос казался призрачно слабым – определенно, это тусклое сияние в ее глазах представлялось скорее потусторонним, чем свойственным живым людям. - Извини, что… разбудила, - с очевидным трудом выдохнула она. - Ничего, я все равно хотел проснуться. Ненавижу змей… и это еще лучшая часть. – Так и было: пустота его рук, ощущение потери и неудачи и бессмысленные, бесконечные поиски оказались куда хуже. - Хлыст Эймоса? – донесся до него ее хриплый голос с того места, где она лежала без движения в куче сена. - В основном. – Он провел рукой по лицу, стирая с него остатки сна или, вернее, пытаясь стереть. Он проспал недостаточно – далеко не достаточно. Ее взгляд скользнул по найденному им для них убежищу или, по крайней мере, по тому, что она могла увидеть, не двигаясь с места. - П-Приятное место. - Не могу присвоить себе лавры – это оно меня нашло. – Все было не совсем так. После стычки с Мэри Эймос Малдер обнаружил тропинку, которая простиралась вдоль извилистого оврага, но потерял ее в темноте в зарослях плотного кустарника. Некоторое ужасно долгое время спустя он споткнулся на внезапно изменившемся рельефе. Неизбывные деревья вдруг пропали, и он очутился на поле – открытом и широко раскинувшемся, с бороздами от недавнего сбора кукурузы. Вид этой благословенной открытой местности с признаками человеческого вмешательства в девственный пейзаж принес ему огромное облегчение. На горизонте, в нескольких сотнях ярдах через поле высился резкий черный силуэт какого-то здания. Наконец что-то построенное человеком, и, может, этот самый человек сейчас находился внутри. Разочарование от осознания того, что это всего лишь хлев, почти подкосило его, но к этому моменту он уже прошел половину пути под проливным дождем. Его дрожь прекратилась к тому времени, когда он достиг строения. Даже его окоченевшее сознание осознало, насколько это плохой знак: если он сейчас поддастся гипотермии, они оба умрут. Открывание тяжелой деревянной двери отняло у него почти все оставшиеся силы. «Сейчас такие толстые двери уже не делают, - машинально отметил его уставший разум. – Как и не строят хлева с массивными стенами из булыжника. По крайней мере уже последние лет пятьдесят». Это явно была древняя постройка, но в хорошем состоянии и, по счастью, сухая внутри. Максимально осторожно опустив свою ношу на землю и полностью, за исключением лица, обложив Дану пучками сена, он, шатаясь, снова вышел в ночь. Едва передвигая замерзшие конечности, он в отчаянии обошел строение в поисках фермерского дома. Он должен был быть где-то поблизости… но его не было. Малдер чуть не разрыдался, когда вновь добрался до двери, которую ранее открыл с таким трудом. Внутри даже не сохранился запах животных, за исключением разве что совсем застарелого. По-видимому, эта ферма была заброшена – просто своеобразный артефакт ушедшей эпохи, оставшийся после того, как правительство присоединило эту землю к парку. Всего лишь прочная постройка, бывшая слишком важной частью провинциального наследия страны, чтобы ее снести. Вот тогда-то его колени подкосились, и он рухнул в кучу сена, чтобы отключиться рядом с напарницей и снова спать, видя кошмарные сны. *** - По крайней мере, тут сухо и ветер сюда не проникает, - мрачно заметил он. Дана сумела слабо улыбнуться в ответ. - Не… жалуюсь. Хотя в больнице нам обоим было бы куда лучше, - на одном дыхании произнесла она. - Два из трех тоже неплохо. Она окинула его теплым, почти нежным взглядом. - Совсем не плохо, но… - Как могла она сказать ему, что всех его усилий недостаточно? Ранее один лишь страх заставил ее позвать его по имени - страх смерти. Если бы сам темный ангел стоял рядом, на большее она все равно была бы неспособна. Ощущение, что ее тело превращалось в пульсирующий, раскаленный докрасна металл, за последний час только усилилось. Оно словно бы увеличилось в размерах раза в три. Она уже не чувствовала ничего, кроме этого, от середины груди и ниже, а все, что находилось выше, напрочь обессилело. Это конец – для нее не будет больше никаких хождений в темноте. - Извини… мне надо… Скрестив ноги по-турецки и безвольно опустив руки на колени, он коснулся ее пальцев своими. - Знаю… я ухожу. Прямо сейчас. Я… - Его губы слегка дрогнули. Странно, что она могла видеть его столь отчетливо – видимо, все дело в отражении от обрывков его некогда белой рубашки. – Скалли, мне так жаль. Я больше не в состоянии тебя нести – в противном случае никто из нас не выкарабкается. Она вздохнула. Поразительно, насколько синхронно они порой думали. Она только надеялась, что так будет продолжаться еще очень долгое время – надеялась, что им представится такой шанс. - Все нормально. Лучше так, чем пытаться… - Ей не нужно было продолжать: на его лице отчетливо читалась агония от невозможности все исправить или хотя бы дать ей надежду. Ей было больно смотреть на его терзания. Колеблясь и одновременно спеша, если такое вообще можно представить, он встал на сильно израненные колени и, протянув руку, дотронулся до ее щеки длинными прохладными пальцами. - Здесь тебе будет лучше, - заверил он ее немного дрожавшим, но, без сомнения, привычным голосом. – Непогода тебе тут не страшна, да и строению, должно быть, лет сто. Похоже, это местная достопримечательность, так что помощь найдет тебя без труда. – Он вгляделся в ее лицо, и Дана знала, что он не увидит на нем страха, лишь покорность судьбе – они оба понимали, что другого выхода нет. - Со мной все будет в порядке, - прошептала она и добавила с чуть заметной запинкой: - Поторопись. - Пусть только кто-то попробует встать у меня на пути. Ее ладонь слегка дернулась, а губы снова задвигались, словно она хотела еще что-то сказать. Когда ей удалось, слова прозвучали так тихо, что ему пришлось нагнуться и максимально приблизить ухо к ее лицу. - Если что-то случится со мной в твое отсутствие… - начала она, и это была самая длинная фраза из всех произнесенных ею за последнее время. - Нет, Скалли, не трать силы. Ничего не случится. - Разумеется, нет, - заверила его она, ведь он, судя по всему, больше нее самой нуждался в этом заверении. Сама же она слишком явственно ощущала, как ее тело постепенно теряло чувствительность, распухало и горело. Со временем оно станет таким тяжелым, что у ее души просто не останется иного выбора, кроме как покинуть его. Затем боль прекратится, и все выборы на свете перестанут ее волновать. И тут она почувствовала, как Малдер склонился над ней с мрачным и встревоженным выражением на лице. Словно бы ощутив, что ее душа отлетает, и пытаясь остановить этот полет, он опустил руку ей на грудь. Он нависал над ней с яркими, горевшими решимостью глазами, блестевшими, как отражение звезд в глубоких водоемах. Каким бледным было его лицо, несмотря на покрывавшую его двухдневную щетину. Это прикосновение было подобно обещанию – оно связывало ее с ним. Именно в таком обещании она сейчас и нуждалась. - Иди… быстрее. Я подожду, даю слово. Он открыл рот, словно чтобы возразить, что она, разумеется, не так близка к смерти, но потом, должно быть, решил, что нет смысла прятать голову в песок. Неловко выпрямившись, он протер покрасневшие глаза; может, раздражение было вызвано пылью от сена, а может, чем-то еще. Куда важнее то, что головокружение так и не прошло. - Рассветает? – голосом, напряженным от необходимости донести свои слова сквозь увеличившееся расстояние между ними, вдруг спросила она. Малдер повертел головой их стороны в сторону. - По мне так до сих пор темно, - пробормотал он. Дана и сама осмотрелась вокруг, насколько позволяло ее ограниченное поле зрения – многого увидеть не удалось, так как голову повернуть у нее уже не получалось, но и этого хватило. - Уверен? – максимально близким к игривому тоном спросила она. После этого последнего прикосновения – и благословенной прохлады, все еще ощущаемой ею на щеке – она поняла, что не так уж близка к тому, чтобы ступить в этот последний свет, как ей казалось. Может, в какой-нибудь другой вид света, но точно не этот. *** Моргнув, чтобы прояснить зрение, Малдер пристальнее всмотрелся в темноту. Похоже, что Скалли права: тьма уже не казалась такой плотной, как раньше. Он хотел убедиться в этом, но на первом этаже хлева не была окон. Бросив быстрый взгляд на Скалли, он увидел, как на ее бледных губах играет одна из ее коронных едва уловимых улыбок, которая словно бы побуждала его идти. Запрокинув голову, чтобы разглядеть то, что видела она, он ощутил ставшую уже привычной волну головокружения, возникшую в результате этого резкого движения. Немного придя в себя, он обнаружил, что ухватился за ступеньку грубо сколоченной деревянной лестницы, прибитой к одной из массивных опор хлева. На этот раз действуя гораздо медленнее, он скользнул взглядом вверх, по остальным ступеням. Они вели к отчетливо выделявшемуся на потолке серому квадрату. Стараясь сдерживать радостное возбуждение от этого открытия, Малдер вспомнил размеры строения, оцененные им во время хождения вокруг него ранее, и сравнил с его высотой. Чердак! Сверху определенно располагался еще этаж, и, судя по просачивавшемуся из ведущего на него люка свету, там имелось по крайней мере одно открытое окно. Он прикинул время и энергию, которые придется затратить на попытку залезть туда и сориентироваться на местности, и решил рискнуть. Там он сможет выбрать направление, увидеть дорогу, возможно, даже разглядит дом. Ночью ему не удалось найти ни одного, даже света от них не было видно. Он стал медленно карабкаться по крепким ступеням. Здание, может, и было древним, но лестница – прочной, как сталь. Раньше определенно строили на века; единственная ощущаемая им дрожь исходила от его собственных конечностей. Удивительно, но подниматься вверх ему удавалось без всяких трудностей. Ему даже приятно было задействовать другие группы мышц после всех этих хождений и ношений, падений и повторных вставаний на ноги, которыми он почти непрерывно занимался на протяжении последних тридцати шести часов. На этот раз Малдер нашел именно то, на что и рассчитывал, пролезая в квадратный люк в полу верхнего этажа. Как и ожидалось, он обнаружил чердак для сена, хотя в нем было всего несколько старых тюков соломы. Гораздо важнее то, что там имелось сразу шесть окон – пять маленьких грязных отверстий в стене, по два с северной и южной сторон, и одно с западной, а также широкое прямоугольное окно на восточной стене, сквозь которое и виднелось жемчужно-серое предрассветное небо. Ночью древний хлев производил впечатление каменной твердыни, возвышающейся над акрами окружающих его полей. Сейчас, после поочередного выглядывания из всех окон, Малдер, к своему крайнему разочарованию, убедился, что это первое впечатление оказалось верным: по крайней мере на четверть мили в каждом направлении не было видно больше ни одного здания, только голые осенние поля вроде того, которое он с таким трудом пересек ночью. Тихо простонав, Малдер облокотился на грубо сколоченную оконную раму самого большого восточного окна. Посмотрев вниз, он ясно различил там фундамент того, что когда-то давно было фермерским домом, но не являлось таковым вот уже несколько десятилетий. Может, он сгорел, и его обитатели решили переехать поближе к соседям. Весьма вероятно, что он был прав, и здание лежало в черте парковой зоны. В этом случае ни на какой ряд столбов с протянутыми по ним проводами вдоль грунтовой дороги рассчитывать не приходилось, а значит, на электричество и телефон – тоже. Отвернувшись от окна с заметным трудом, так как отчаяние подточило и те небольшие силы, что придало ему приближение рассвета, Малдер увидел то, что, как ему поначалу показалось, было каким-то пятном на горизонте. Он непроизвольно моргнул, стараясь прояснить зрение – пятно никуда не делось. Тогда он повернул голову, но непонятное искажение осталось на том же месте. Оно представляло собой столб колеблющегося воздуха, словно этот маленький участок атмосферы преломлялся сквозь линзу. Проследив за этим искажением воздуха вниз, Малдер увидел, что оно исходило из аккуратного белого домика. По мере того, как он смотрел на него, небеса прояснились достаточно, чтобы лучше разглядеть объект его пристального внимания. С такого расстояния крошечное здание было едва различимым даже с его места на крыше из-за деревьев, отмечавших границы обработанных полей. Напрягая зрение до предела, он сумел рассмотреть красные ставни на фоне чистой белой краски; ровную линию хорошей прочной крыши над передним крыльцом; множество клумб со сбросившими лепестки цветами. Этот дом определенно не был пережитком прошлого. Слева от него вспыхнула зеркальным блеском хромированная поверхность машины – вот уж куда более надежный вид передвижения, чем его бедные измученные ноги. Воздушные волны, должно быть, были вызваны дымом из печной трубы, вроде эффекта перегретого воздуха над асфальтом жарким летом. В данном случае теплый воздух выходил наружу на крыше, а холодный утренний воздух снаружи создавал подобный контраст температур. После всего случившегося за последние два дня увиденное показалось Малдеру таким невероятно нормальным, что он чуть было не запаниковал, решив, что у него очередная галлюцинация. В этот момент порыв холодного воздуха ворвался внутрь, обдав его холодом сквозь все еще мокрую одежду и вызвав новый приступ дрожи. Нет, ему определенно не кажется. Он знал разницу. Там действительно имелся дом, причем на ничтожном, в сравнении с тем, что он прошел за ночь, расстоянии. Печь испускала благословенно теплый воздух, а на боковой дорожке была припаркована машина. Он представил себе хозяев этого дома, уютно спящих в своих постелях и пребывавших в блаженном неведении относительно вскоре наведающихся к ним гостей. Оставалось только надеяться на их миролюбие. Без удостоверений, мокрые, окровавленные, побитые, истрепанные, раненые и голодные они со Скалли настолько походили на персонажей фильма ужасов, что, увидев их, любой бы вызвал полицию. Если хозяева так и поступят, оно и к лучшему – в любом случае, в конечном итоге они получат тепло, помощь, телефон и больницу для Скалли. Малдер чуть не сломал шею, ринувшись вниз по лестнице, чтобы сообщить ожидавшей его там женщине, что скоро доставит ее домой – не к ней или к нему, и вряд ли домой к кому-то из их знакомых, однако же определенно домой.