Только такой, как ты

Кажется, я даже не дышу. В ладонях зажаты края мягкой простыни, перед глазами непонятная пелена, - слёзы, может, - и нет никакого желания что-либо делать. Это произошло около часа назад, но с того момента, как за мной захлопнулась дверь комнаты, моё положение нисколько не изменилось. "Финник Одэйр", - звучит в голове эхом, - "Финник Одэйр, Финник… Трибьют Четвертого Дистрикта". От бессилия что-либо изменить разрывает изнутри: он, как любой профи, теперь будет пытаться убить меня и, скорее всего, я буду не в силах этому помешать.

***

Не улыбаться, не посылать воздушных поцелуев, не махать в знак приветствия... Портия смотрит прямо и говорит серьезно, так что переспрашивать я смысла не вижу - она уверена в правильности того, о чем просит. Занавес падает, пьеса окончена; теперь нет смысла притворяться, играть на камеру, словно мы счастливы, покинуть наши дома ради публичной смертной казни, Голодных Игр. Выслушав пожелания удачи и последние наставления, я по-дружески приобнимаю стилиста и улыбаюсь, отвечая ей, что все будет хорошо. Как минимум сейчас. Скоро я оказываюсь на месте, где собралось уже немало наряженных в разносортные одежды участников Игр. Она тоже тут. Не знаю, радует меня это или нет, но наши костюмы почти идентичны. Пусть одежда и мода совершенно не моя сфера, а даже я понимаю, что сегодняшним своим внешним видом мы собираемся бросить вызов Распорядителям. Или всей идее Игр в целом. Что бы там ни решил Хэймитч, я не собираюсь позволить Китнисс умереть за меня, и, возможно, этот костюм - один из последних шансов показать, что я до сих пор отказываюсь играть по правилам Капитолия. По мере своего приближения я замечаю, что Китнисс уже беседует с кем-то, кого я сначала не заметил за лошадьми. Я смотрел запись Игр десятилетней давности, когда этот профи перебил всех участников парой трезубцев. Вот только я его узнаю вовсе не благодаря той записи. Те дни, проведённые в Дистрикте рыбаков... Воспоминания вновь оживились, даже сердце застучало, но я быстро взял себя в руки. Какие теперь могут быть воспоминания. - Что хотел Финник Одэйр? - завидев меня, трибьют четвертого Дистрикта возвращается к своей компании. Мне же остается только смотреть ему в спину и надеяться когда-нибудь узнать, а что же действительно хочет Финник Одэйр? Мои мысли перебивает голос Китнисс: - Предложил мне сахар и хотел знать все мои секреты, - говорит она, явно пародируя манеру разговора Финника, и вполне натурально смеется. Я улыбаюсь ей в ответ, пытаясь самого себя убедить в том, что делаю это не через силу. Секреты... Вынужденное ожидание в кругу людей, которые через несколько дней будут соревноваться между собой за право убить друг друга, не позволяет мне расслабиться. В голове внезапно всплывает воспоминание об интервью прошлого года: "Такого красивого молодого человека наверняка будет ждать в Дистрикте девушка?" "Нет девушки". А сейчас есть? Я невольно бросаю еще несколько взглядов в сторону полуголого Финника. Каково это: быть им? Когда добрая половина девушек восхищается твоей красотой, когда ты живешь в Дистрикте профи, когда...

***

Я горю. Не боюсь упасть, но все равно крепко сжимаю ладонь Китнисс в своей, пока есть такая возможность, и смотрю прямо, иногда поднимая взгляд к экранам, на которых вижу только наши лица. Живые стены из людей, собравшихся посмотреть на трибьютов, воют, вкладывая в крики не то радость, не то зависть. А, может, и вовсе ярость. Хотя, это же жители Капитолия, им не может не понравиться то, что ярко блестит: драгоценные камни, золото, огонь... Кровь. Больше, чем это место, я ненавижу только арену. Как только двери Тренировочного Центра закрылись, я готов был сорваться с места и, забыв о всех правилах и приличиях, подняться на двенадцатый этаж в одиночку, закрыться в комнате. Я смотрю на людей, сходящих с колесниц и медленно собирающихся у лифтов, перед глазами всплывают картины 74-ых игр. Все будут убиты, ничуть не более милосердным способом, чем те дрожащие от страха дети, с которыми я выживал на арене в прошлый раз. Я бы сейчас не отказался от того рвотного, которое мне предложил Флавий на праздновании помолвки. Поездка в лифте обошлась одним стриптизом и парой комплиментов моим картинам от Джоанны. Лучше, чем ничего. После этого чествования расфуфыренных трибьютов Китнисс и я возвращаемся к тому, с чего начали свою кампанию в прошлом году: я провожу все время с ней, отходя только на тренировках, сплю с ней в одной постели и изображаю влюбленного всем сердцем жениха. Если бы только я мог заставить себя поверить в эту любовь... Мы почти женаты, Китнисс беременна. Правда, пожениться мы собирались только ради Сноу, а если Китнисс и беременна, то нас загребут в лаборатории учёные: нечасто женщины беременеют от поцелуев и объятий; но жители Капитолия свято верят в нашу любовь и, видимо, мы остаемся несчастными влюбленными, чтобы не потерять спонсоров вместе с надеждой на выживание. Меня это не устраивает. Вот только кто бы меня спрашивал. Наконец, после нескольких дней тренировок, индивидуального выступления перед Распорядителями Игр и прочего, приходит время последнего интервью. Три минуты эфира и в следующий раз тебя увидят уже на арене. То, в чём я буду одет, моментально даёт понять, в чём будет Китнисс. Видимо, эти свадебные костюмы - ответ Сноу на пылающую огнем ткань. Ожидая своей очереди, я вновь возвращаюсь мыслями к Финнику Одэйру, который только что покинул сцену, подарив публике одну из тысяч своих обворожительных улыбок. Он написал стих, если можно так это назвать, своей возлюбленной, не назвав ее имени. Меня злит это. Злит, потому что он сыпет красивыми словами на камеру только для того, чтобы привлечь спонсоров и внимание публики. Кажется, это можно назвать ревностью. И я прекрасно понимаю, что, по сути, делаю то же самое, что я хоть и не пишу стихи Китнисс, но сказанное мной на интервью действует ещё более эффективно... Однако почему-то понимание этого нисколько не помогает. Время тянется ужасно медленно, но, спустя, кажется, вечность, подходит мой черед выходить на сцену. Я не уверен, можно ли говорить то, что я собираюсь сказать, не знаю, какие последствия это понесет за собой, но обсудить моё поведение на интервью с Хэймитчем не было никакой возможности, так что... Цезарь как и обычно приветлив, однако от его внимания не ускользает некоторое напряжение в моих словах, и разговор быстро переходит в серьезную тональность. Ребенок. Кажется, я не успеваю договорить, как публика, до этого пугающе притихшая, взрывается криками, стонами, ахами. Мне никогда не приходилось видеть такого раньше: от поднявшегося шума я не могу даже четко расслышать голос Цезаря. Сейчас даже его профессионализм дал трещину: хоть он и пытается успокоить бушующий зал, сам выглядит, словно близок к тому, чтобы поддержать их крики. Через полминуты он понимает, что пытаться восстановить тишину - смысла нет, и подходит ко мне. - Возвращайся к остальным трибьютам, парень, - говорит он мне на ухо и добавляет совсем шепотом, так как к нам уже приближаются Миротворцы, чтобы увести меня со сцены, - и пусть удача всегда будет на твоей стороне. Все трибьюты разделяются на две группы: одни смотрят с сожалением, другие отводят взгляды в сторону. Китнисс не возмущается, она наоборот вдруг заключает меня в объятия. Если она позволяет себе быть слабой, я должен демонстрировать силу. Я нахожу взглядом Финника. Он, пожалуй, единственный, чей взгляд выражает не только сожаление, но и обиду. Или мне кажется? На нас уставлены тысячи камер, записывающие и транслирующие на весь Панэм каждую секунду... Я беру за руку Китнисс, и не без удивления замечаю, что постепенно все двадцать четыре человека, стоящие бок о бок друг с другом, следуют моему примеру. Нет, из-за одной пары несчастных влюбленных не отменят Игры и трибьюты не откажутся от шанса победить, но даже минутное воссоединение дает надежду. Может, не сейчас, но когда-нибудь все Дистрикты откажутся драться, и больше невозможно будет проводить ежегодные прилюдные казни, называемые Голодными Играми.