Вместо жизни три точки, вместо смерти — кусочки

Год спустя — И запомни — действовать надо хладнокровно. Иначе ты можешь поддаться своей жертве и стать марионеткой в ее руках. А что может быть хуже, когда твоя жертва дергает тебя за веревочки? — Учитель давал мне последние наставления, одновременно по-отцовски заботливо поправляя на мне камуфляжную куртку. Тяжелый автомат неприятно оттягивал плечо. Мне повезло. Я не стану приближаться к жертве, и мне не придется вовсе говорить с ней. Я смогу убить ее, лишь сделав один выстрел. — Может, влюбиться в нее? Я прикрыл глаза, пытаясь в воображении передать образ своей жертвы. Интересно, кто это — мужчина или женщина, будет ли моя жертва молода или уже в возрасте, будет ли она сопротивляться или встретит смерть лицом к лицу, как старого знакомого? Скоро я и это все узнаю. — А вот этого тем более не стоит делать, — взгляд киллера мгновенно похолодел, голос огрубел и стал тверже самого твердого сплава. — И смей поддаться животному началу, утешая себя надеждами о романтическом чувстве. Не для этого я тебя учил, чтобы ты в мыслях лелеял лишь образ какой-то размалеванной курицы, тьфу! Чувств вообще нет. А для убийцы — тем более. Поэтому… — … не смей испытывать к жертве ни жалость, ни сострадание, ни тем более похотливого желания, иначе окажешься марионеткой в ее руках, — закончил за него я. — Да, да, я это все помню. А еще: «Следи за руками и за голосом, не позволяй ни одной мышце дрогнуть, иначе ты кроме смеха ничего и не вызовешь». И это я помню. Все же год моего обучения не прошел даром. За все это время меня научили не только мишени пробивать, но и тому, что чувств нет. Нет жалости, нет сострадания, нет дружбы и нет любви. Есть лишь взаимовыручка и взаимовыгода, а также похоть, доставшаяся нам от дальних предков. Учитель повторял это все каждый день едва ли не по несколько раз. И я заучил это так, что отскакивало от зубов. «Ты — киллер. А это значит, что тебе не дозволено испытывать то, что испытывают другие. Убийство для тебя несет лишь денежную выгоду, а не сборник испытываемых чувств внутри. Жалость? Своей жалостью ты только доказываешь им, какие они все-таки ущербные, и пусть до тебя им доказали это те, кто их заказал. Ты. Не. Должен. Испытывать. Ничего. А про сказки о любви вообще забудь. Ты не кисейная барышня, ждущая в башни своего принца. Ты выше этого. Ты — наемный убийца», — повторял он изо дня в день. И я слушал это, как заученную мелодию, что играет каждый день по радио. Учитель все же прав… У меня не было иной судьбы, кроме как стать наемником. И теперь мне придется самому расхлебывать это. Но что было бы, не стань я киллером? Меня убили бы в первый же день после того, как я сбежал, уличные хулиганы? Или я, не приспособленный к жизни на улице, попал бы под машину? Или умирал бы в грязной подворотне от голода? Никому не нужен был бы человек без денег, документов и жилья. Бомжевать вечно я бы не смог, на работу «неизвестную личность» никто бы не принял. Мне попросту сулила смерть на улице. Ну, или позорное возвращение в интернат. А если бы я не сбежал вовсе? Что было бы тогда? Меня также бы забили на заднем дворе? Или, выйдя оттуда, я бы с трудом окончил ПТУ и спился бы? Я живу в реальном мире и отдаю себе отчет. Я не смог бы добиться чего-либо или получить какой-то престиж, оставшись в интернате. Наш менталитет таков, что отношение к сиротам не очень хорошее — только и слышно на каждом углу «Вор! Насильник! Хулиган! Уголовщина!». В некотором смысле я с ними солидарен. Ни один из выпускников нашего интерната не стал приличным человеком — большая часть не дожила и до тридцати. А так у меня хоть что-то есть… Хоть какое-то уважение… Хоть какая-то… власть. Мне не страшно. По крайней мере, я себя пытаюсь убедить в этом. Девять из десять дорог ведут к мучениям. Десять из десяти — к смерти. И сейчас я мечтаю лишь о том, чтобы перестать мечтать. — Это отлично. Не забывай об этом. И не забывай о том, как правильно выстрелить — без этого уж никак. Возьми, — Учитель протянул мне белоснежный конверт без каких-либо надписей. — Здесь его фотография и краткое досье — где и как найти. Убивать будешь с крыши. Так надежнее. Все остальные вопросы — потом. Конверт откроешь уже на крыше. Я кивнул и, забрав «письмо», свернул его в два раза и положил в задний карман джинсов. Вроде все сделано. Автомат был «упакован» в чехол для гитары — чтобы не привлекать внимание. Вряд ли человек с автоматом на плече вызовет у окружающих положительные эмоции. — Удачи. И постарайся не облажаться. — Спасибо, — кивнул я, уже осознавая, что, скорее всего, наломаю дров. Руки уже немилосердно дрожали, из-за чего даже дверь открыл с трудом. Камуфляжная куртка и чехол с автоматом висели на мне тяжким грузом, сковывая движение. Я на некоторое время даже почувствовал себя героем древнегреческого мифа, что был вынужден держать небо на своих плечах. Закрыв глаза, прислонился к прохладной стене. Благо, Учитель не видит меня сейчас, иначе я бы запросто мог получить по первое число. — Кот… — мягкий девичий голос вывел меня из раздумий. — Да? — я открыл глаза и чуть мотнул головой, желая смахнуть с себя остатки страха и слабости. Не очень хорошо будет представать в таком виде перед ней. Иветта стояла в шаге от меня. Из-за надетого на нее черного свитера с короткими рукавами, кожа девочки казалась еще светлее и прозрачнее, чем обычно, словно Вета была ожившим покойником. Она растеряно теребила подол короткой джинсовой юбки одной рукой, пряча вторую за спину. — Я тут пришла удачи тебе пожелать… — тихо-тихо проговорила она, а затем, убрав руку из-за спины, вложила что-то холодное мне в ладонь. — Ты возьми на всякий случай, вдруг пригодится… Я улыбнулся. Иветта такая заботливая… Обо мне никто не заботился раньше. Это все же так приятно, когда о тебе заботятся. — Спасибо, — я наклонился и поцеловал ее в лоб, ощущая, как ее волосы пахнут шампунем с запахом яблок. — Удачи, Кот, — она обняла меня, прижимаясь всем своим хрупким телом ко мне. — Я верю, что у тебя все получится. Она знает, что я иду убивать человека, возможно, ни в чем не повинного, но все же она желает мне удачи и даже вкладывает в руку нож. Ребенок она еще. Ребенок, поддавшийся влиянию взрослых, который думает, что идет на благое дело. Если ей кто-то откроет правду, она ни за что не поверит и вцепится обидчику в глотку. Выросшая в этой среде, Иветта воспринимала это как должное. С волками жить — по-волчьи жить, так и здесь. Живя с убийцами бок о бок, начинаешь искать оправдания их поступкам, даже защищать их. Но эта девочка не утратила свою природную доброту, она даже ко мне, тому, кого все считают отбросом общества, относится с теплотой, предлагает помощь. Скоро ей самой предстоит убивать. А она, казалось бы, создана лишь для любви. Жаль, что все сложилось именно так. Убийце суждено полюбить убийцу.