"Faggot"

*** Мэтт спит только первые два часа, и то лишь дремлет – а потом просыпается окончательно, словно никакого алкоголя в его крови и не было. Встаёт с дивана, раздевается до трусов, и, умывшись зачем-то, ложится в кровать, словно приводя себя в некий «свойский» порядок перед… а перед чем? Мэтту дурно – что-то больное и невыносимо прекрасное одновременно раскалённой спицей засело в его глотке. И это что-то, безусловно, выпрыгнувшее откуда-то из глубины сердце. Бешеное и неукротимое, сердце на самом деле – всего лишь кусок мяса, рвущийся наружу. А ведь у Чарли такое же сердце, как и у него. У Мэтта оно бьётся чаще от волнения, от желания рвётся наружу, иногда совсем затихает, и стучит пугающе медленно – а иногда отбивает быструю-быструю барабанную дробь, да с такой силой, что в ушах звенит. Оно стучит быстрее всего, когда Мэтт напуган. Или когда возбуждён. И сердце Чарли, бесспорно, работает по тем же принципам. В кинотеатре, прямо с огромного экрана на Чарли уставится какая-нибудь страшная хрень (вроде тех, что так любят показывать режиссёры, снимая фильмы по книгам любимого миром «дядюшки Стивена»), и Джордан, безусловно, испугается. Сердце его забьётся чаще. Или когда очередная симпатичная блондинка, например, одна из тех, что снималась в их «everywhere I go», вешается на шею Террелла или попросту виляет перед ним задницей, сердце его, несомненно, начинает стучать быстрее. Чарли хочет всех и вся, что имеет хоть какой-то намёк на грудь – так он сам когда-то сказал, после чего громко засмеялся. Мэтту тоже было смешно тогда – а сейчас ему до чёртов плохо. Мэтта тошнит от мысли, что Джордан чей угодно, но не его. Что он может быть с какой-то крашеной девкой целую ночь, неделю, а то и месяц – а с Мэттом не проведёт и дня. Подумать только – от мысли об одном дне наедине с Чарли спица в глотке накалилась до невозможности. Мэтт вдруг поразился сам себе – ему страшно хочется поцелуев. Французских, греческих, о любых, какие вообще существуют. В шею, за ухо, в щёки, в губы. Нежных касаний, ласк, какой-то неопределённой уверенности и в то же время робости – как у влюблённых друг в друга семиклашек. Только вот в чём проблема – им давно не по четырнадцать лет и поцелуев ни одному из них не хватит. А хочет ли вообще Чарли, чёрт его дери, чтобы ему хватило? Мэтт и думать забыл, что вроде бы, хочется только ему. А Чарли? Чего он вообще хочет? Мэтту, наверное, никогда этого не понять – и он вполне осознаёт это, даже не пытаясь противиться мысли о вечном поиске того, что найти нельзя. Мэтт рисует в голове образы – лицо Чарли, его грубые сильные руки, колющуюся щетину и смех. Его хриплый и всегда самодовольный смех. Спица в горле медленно начала плавиться. Сердце ухнуло обратно, в сторону печени – и Мэтт снова, словно бы против своей воли, провалился в дрёму. *** Проснулся он оттого, что слух его разрывал противный звук, может даже правильнее сказать «визг» дверного звонка. Мэтт поморщился, и, через силу открыв глаза, посмотрел в сторону будильника. - А-а-а, мать твою-у-у! – закричал он, ударяя кулаком о край прикроватной тумбочки. Какому сумасшедшему пришло в голову заявиться к нему домой в шестом часу утра? Звон не прекращался – и Мэтт, устав игнорировать его, резко встал на ноги, и, подождав пока чернота в глазах пройдёт, медленно направился к двери и неумолкающему источнику звука. Остановившись на миг в коридоре, он бросил взгляд на открытое окно. За ним – конец весны, утренняя прохлада, деревья, пахнущие цветочным мылом (и не мыло цветами, нет) да и лёгкий майский дождик. Мэтту становится смешно от своих же мыслей – сентиментальность, оказывается, вовсе не чужда ему. Да и разве что-то чувственное было когда-нибудь ему чуждо?.. Во всяком случае, сейчас, под уже несколько минут не замолкающий звон-визг дверного звонка, напоминающий с сегодняшнего дня крики пьяной мартышки, думать об этом он не мог. В дверь начали требовательно и громко стучать, всё так же не отпуская кнопки звонка. Мэтту вдруг захотелось оторвать яйца соседу снизу, который, по привычке, мог бы и зайти поругаться с утра. Возможно у порога он и стоит. Вчера-то Мэттью точно никого не затопил, но вот соседская жёнушка Мэтту давно уже строит глазки. Сосед мог изрядно поревновать и прийти наконец – не зря же он почти каждое утро имеет Мэттов мозг. Поводов для прихода у его толстенького лысого соседа предостаточно – но Мэтт, конечно, втайне надеется, что у порога стоит его пассия. «А она ничего, вообще-то», - думает Кёрлзз, и тут же про себя отмечает, насколько же глупо и нереально звучит эта его мысль. Она рыжая и от неё за километр несёт духами от этой любимой всеми «Шанель». Мэтт ненавидит эти запахи – так пахла его бывшая. Так пахла она, когда он застал её в постели с другим. Да и сейчас не его потрескавшаяся в тот миг гордость была важна – он давно уже связывал этот запах с понятием самой ужасной на свете женщины, хотя и сам знал, что думает неверно. Его мать ведь пользовалась такими же. Мэтт в любом случае никогда бы не сказал про такую, как эта рыжуха с нижнего этажа «ничего, вообще-то», пахни она хоть лучше всех цветочных лугов на свете. Она изменяет своему мужу каждый четверг, и Мэтт видит всех, кто приходит с ней держа в руках букет цветов, а уходит, перебирая пальцами её трусики. Он ненавидит таких женщин. Да вообще таких людей. Откуда у неё вообще столько трусов взялось? Да о чём он думает сейчас, в этот момент? Это сущий бред. А всё этот звонок виноват. Соображать под добавившийся стук давалось всё сложнее. Кудрявый – как иронично! – едва ли не забыл, зачем вообще шёл в коридор, да ещё и встал с тёплой кровати. Но тут же вспоминает. И громко-громко ругается. Открывая дверь, Кёрлзз бранился, готовый наорать на того, кто стоял у порога: - Какого хрена и кто?.. Фразу ему закончить было не суждено. Все шаманы мира, наверное, здорово потрудились, чтобы никакого соседа или даже его жены этим утром на пороге не было. Тут же в голову Мэтту ударяет резкий и неминуемый разряд тока. Либо вымереть срочно, провалиться сквозь землю, либо быстро и сразу спиться – в холодильнике завалялось много вина, водки, джина, чего угодно для этого. Либо сбежать. Куда подальше – хоть к Дилану, его утятам и обоям с кошками, хоть к рыжей жене соседа и её ужасным духам, хоть к маме и сестре… сбежать подальше и спиться. Либо… либо грёбаная весна, что, как известно, всегда вероятнее всего. Во всех случаях обычно наступает этот итог. Весна – дождливая или солнечная. Даже летом или зимой. Всегда эта грёбаная весна. Эта весна. За окном, внутри, в воздухе, с запахом свежих цветов, иногда, как ни странно, снега. И пива. И ещё, порой, дорогущего изысканного парфюма. Не такого, как у соседки снизу. Поистине сладкого. У каждого ведь своя весна. И у весны Мэтта всегда пьяные, но такие чистые и чуть грустные глаза. Только вот грусть эта никогда не бывает правдой. Спица в горле вновь накалилась до предела. - Неожиданно маленько, да, - даже для приличия не ставя вопросительной интонации, констатирует Джордан, отпуская наконец кнопку звонка, медленно заходя внутрь и запирая дверь, пока удивлённый и (вполне объяснимо) испуганный Мэтт стоит у шкафчика с обувью, не зная, что делать дальше. Джордан, словно слыша его мысли, подсказывает вслух: - Проводи меня в кухню. Хочу кофе. Завари. Разумеется, растворимый. И виски плесни, а то по-бабски без него. И Мэтт повинуется, не сказав ни слова о том, как сильно его раздражает привычка Джордана постоянно вот так звонить. Мэтт мог бы наорать, как он обычно делает с завалившемся к нему Чарли. Но он молчит. Провожает Чарли до кухни, выдвигает деревянный, с синей подстилкой стул и сажает Джордана у самого окна. Чарли любит именно этот стул, почти (лишь чуточку меньше) как себя самого, и Мэтт это знает – Чарли написал на нём когда-то припев очень красивой песни, и пусть это только припев, и пусть о нём знают только они вдвоём, Джордан всегда с обожанием садился на этот стул и начинал думать о рифмах. Он редко произносил их вслух – но Мэттью знал, что Чарли думает. И знал, что Джордана посещает небывалой красоты меланхолия с элементами эйфории и каплей фрустрации именно на этом стуле. Другим это покажется бредом, а вот Чарли действительно «ловил кайф». Этакий «вдохновляющий» стул. Мэтт улыбается своим мыслям и отходит от Чарли, поворачиваясь к нему спиной, ставит чайник, и принимается рыться в шкафчиках в поисках кофе. Давно он его не пил. А вот виски лежит прямо рядом с раковиной, и если б Чарли пришёл на пару дней позже, Мэтт не смог бы плеснуть ему в кофе, и пришлось бы пить «по-бабски». А приди он позже, впустил бы его Мэттью? Впустил бы, бесспорно. Даже охотнее, чем сейчас, наверное. И обязательно пригласил бы к ним Джорджа или Дилана. - Слушай, а как там Арон? – внезапно выдаёт Кёрлзз, сам не понимая, с чего вдруг в голову приходит мысль о Дьюсе, - живой? - Не знаю. Никто из парней не звонил, значит, жив, - отвечает Джордан, и переводит свой взгляд к потолку, - а лучше б помер уже. Каждый раз настраиваюсь на трагедию, слёзки там готовлю, тыры-пыры – а он живой, скотина. Мэтт как-то сдавленно улыбается и больше ничего не говорит. Чайник свистит на плите, Джордан снова отводит взгляд к раскинувшемуся за окном городу – и на душе у кудрявого вдруг становится тревожно. Вода в чайнике закипела и свист стал ещё громче, пронзительнее. Мэтту хочется вдруг выйти из себя, но он сдерживается – свист чайника не так уж противен, как визг дверного звонка. Но слушать его дольше пары секунд Мэттью не намерен. Джордан сидит на синем стульчике у окна, и украдкой наблюдает, как Сент Клер снимает с плиты чайник, заливает кипятком растворимый кофе и засыпает туда сахара из красивой белой баночки – на глаз, как привык делать, если заварить кофе просит Чарли. И тут же добавляет туда немного виски. Протягивает Джордану и отдаляется на пару шагов. В воздухе пахнет импортным алкоголем, дешёвым кофе и мылом. Цветочным мылом. Их обоих раздражает нависшее молчание – и сейчас даже любимый стул не способен подкинуть идей для забавной рифмы и повода для какого-нибудь непринуждённого разговора. Молчание бесит, но его ведь можно избежать. И Джордан первым решается прервать его. Чарли неожиданно ухмыляется – оглядывает недоумевающего Мэтта с ног до головы, делает глоток кофе и смеётся в голос: - Трусы в ромашку. Ага, - и снова его бархатный, чуть хриплый привычно голос медленно сводит все «за» и «против» в одну точку с названием «будь моим», - с каких пор ты сменил полоску на ромашку? С тобой что-то не так, друг мой! И у Мэтта вдруг всё внутри переворачивается. Переворачивается из-за этой чёртовой противной соседки с противными духами, из-за котят на обоях Дилана, из-за странной спицы-сердца, прыгающей из рёбер в глотку, из-за запаха мыла за окном и из-за этой грёбаной весны. Из-за его персональной дождливой весны. Ему становится жарко, обидно и… стыдно. Но он, невзирая на всё, сам от себя не ожидая, кричит: - Ах со мной не так? И это говорит человек, отсосавший мне, влюбивший меня в себя в считанные дни и даже не предложивший встречаться после этого! Знаешь, что я тебе скажу? Я теперь понимаю, какого это – быть брошенным и при этом чувствовать себя как прыщавая влюблённая малолетка во время месячных! Ебать меня же в ухо! Да, ты редкостная скотина, Джордан Террелл! Разбивается банка с сахаром, случайно задетая локтем, разлетаясь кучей осколков по полу. Его голос срывается и он успевает очень сильно пожалеть о сказанном. Да и вообще-то, это единственное, что он успевает прежде, чем Джордан, залпом допивая оставшийся кофе, встаёт на ноги и подходит к нему. Почти вплотную. Джордан останавливается рядом с ним и, помедлив секунду, наклоняется к его уху, носом зарываясь в волосы. - Пе-дик, - по слогам произносит он, и его медленное дыхание обжигает кожу; Мэтту это кажется безумием. Пошутили и хватит ведь, так говорил Чарли, так?.. но сейчас, отчего-то, совсем не важно. Пусть хоть снова шутит – лишь бы был его, Мэтта. Лишь бы был с ним. Кёрлззу становится вдруг очень жарко, и секунда, в которой Джордан остановился, и, казалось, даже перестал дышать, представилась Мэтту вечностью возведённой в квадрат. Но и вечность имеет тенденцию заканчиваться. И впервые за долгое время Мэтту кажется, что конец – это хорошо. В конце этой дороги неизменно его что-то ждёт – хорошее, или плохое, но ждёт. А ещё, там весна, которая неизменно пахнет дождём, мылом и кофе с виски. Там его личная весна. Шёпот Джордана прямо у губ Мэтта неразборчивый и бессмысленный, но Мэтт хочет, чтобы он шептал. Шептал в перерывах между поцелуями, шептал, зарываясь ладонями в спутанные чёрные волосы, шептал, прижимая к себе. И Джордан шепчет, пусть и сам уже не понимает, что именно. Он прижимает Мэтта к себе, буквально впечатывает его в свою грудь, скользит ладонями под резинку боксеров, обхватывая пальцами его упругую задницу. Мэтт начинает задыхаться, когда Чарли целует его в шею и кусает чуть ниже – в плечо. Мэтту становится дурно, и весна буквально пожирает всё его сознание, когда он понимает, что член Джордана твёрд и упирается в его бедро. Прохлада его кожи опьяняет лучше всякого виски, и Мэтт стонет – а Чарли уголками губ ловит его дыхание, стягивая с него трусы. Джордан усаживает Мэтта на кухонную тумбу – чёрт возьми, не зря же он купил такие широкие тумбы, не зря – и следом за боксерами на пол летит ненужная футболка Чарли. Им слишком хочется всего и сразу – им вовсе не до красивых прелюдий. Мэтт почему-то чувствует, что «всё» будет потом. А сейчас он просто хочет получить его. Мэтт умоляет. А Джордан знает это и без его слов. Он расстёгивает ширинку, раздвигает ноги Мэтта, и, припадая к его губам сначала пальцами, требуя их облизать, а затем и властным, горячим поцелуем, начинает его растягивать. Мэтт стонет. Стонет громко и совсем не сдерживается. И это срывает последние цепи, что сдерживали безумие Чарли. Он входит в него. Резко, без предупреждения. Мэтт кричит, поднимая колени вверх, прижимаясь к Чарли всем телом, толкаясь вперёд бёдрами. Мэтт царапает ему спину короткими острыми ногтями – и Джордан вскрикивает от наслаждения. Чарли путается в штанах, а от возбуждения в глазах темнеет – чёрт возьми, какой же Мэтт узкий, как сильно сжимает мышцами, какой мягкий, горячий… всё-таки предельно сладкий. На вкус как сирень или лилии. А они до безумия сладкие. Чарли двигается в нём, совсем его не жалея – и им обоим нравится это, сносит крыши, все, что были когда-то построены, затягивает с головой. Мэтт тяжело дышит, в перерывах между поцелуями облизывая губы, требуя ещё, ещё, и ещё. А Джордан шепчет ему что-то в губы и двигается в нём всё быстрее. Им хорошо – и до точки безумия остаётся всего лишь шаг. Они достигают её вместе – Джордан, отступив назад, ногой попадает в горку сахара и смеётся. До осколков стекла ему оставалось лишь пара сантиметров, а Мэтт остановил его, затягивая в поцелуй. И спас от пореза. У Чарли вдруг в голове появилась картинка, в которой Мэтт снова и снова оттаскивает его назад. И ему хочется быть с ним – с тем, кто его спасёт. И это вовсе не бред. Весна. *** - Ну и сучка же ты, Мэттью, - смеётся Джордан, собирая с пола осколки. Мэтт про себя отмечает, что футболка Чарли очень удобная – они обменялись одеждой, что обычно делали в детстве. И им от этого стало чертовски весело. Мэтт стоит у окна и смотрит – зад болит до ужаса. Но ему очень хорошо. Мэтту слишком хорошо, чтобы молчать – и он, наблюдая за Чарли, произносит: - С чего вдруг? Джордан останавливается, задерживая в воздухе руку с осколком, который аккуратно держал между пальцев. - Что с чего? – переспрашивает он, переводя взгляд на Мэтта. - Ну, - Кёрлзз мгновение медлит, а потом продолжает: - С чего вдруг встал? На меня, а? Джордан отводит взгляд к полу и мыслит – с пару секунд, не больше. У него много причин и оправданий его поведения – но лучше бы Мэтту о них не знать, это уж точно. Но он должен знать хоть одно истинное – а от других причин он избавится и снова придёт в себя… И он говорит единственную правду, которую может и хочет сказать: - Мои шутки с этим «педиком» как-то плавно перетекли в любовь. Ну, типа ты мне нравишься. Очень сильно. Давно на тебя стоит. Со дня рождения, да. Люблю я тебя, вот, да. Кхм. Ты прости, если обидел, я не со зла. Я же правда на самом деле просто тупой, не больше, - и, протянув последний слог, Чарли добавил: - Как думаешь, может, мутить начнём? Ну там, отношения серьёзные? Пиздец такое от меня слышать, конечно, но в принципе… У Мэтта внутри всё затягивается в тугой узел. Неважно, что там этот придурок Террелл делал и зачем, важно то, что он сейчас сказал. И Мэтту действительно важно лишь только это. Он наклоняется к Чарли, целует его, и выдыхает в его губы, что стоит попробовать побыть вместе. И ему наплевать, что его ждёт в конце дороги. Запах весны заманил его и будет вести вперёд, не смотря ни на что.