Голубая устрица

— Теперь я ее точно убью, — дрожащим и прерывающимся от ярости голосом выговаривает Макс, застыв над распотрошенной коробкой в шуршащей обертке — Сашкиным подарком на Новый год. — Я буду делать это долго и мучительно, пока не почувствую себя полностью отмщенным. Фил смотрит на Макса с недоумением — во рту вилка, в руках большая миска с приготовленным вчера салатом. Телевизор приглушенно бормочет разными голосами — показывают юмористический концерт, к экрану липнет яркий «дождик», который приходится постоянно поправлять — совсем убирать жалко. Макс кипит у письменного стола, где, подвинув плоский монитор, громоздятся тарелки и коробки. — А что там? — невнятно из-за вилки интересуется Фил. В голове вертятся самые неправдоподобные, абсурдные и, чего уж, пошлые мысли, которые Филу даже додумывать страшно. Насколько он знает Сашку и ее отношение к брату, Макс может кипеть вполне обоснованно. — Не твое дело, — огрызается Макс, продолжая пялиться на содержимое коробки, и теперь Филу становится на самом деле любопытно. Он разглядывает Макса внимательно — у него злые глаза, а на лице выражение угрюмой решимости и жажды убийства. Фил вытаскивает изо рта вилку и ставит тарелку на телевизор, отодвигая мешающийся «дождик» и небрежно сбрасывая на пол газету с программой передач. Потом воровато оглядывается, поднимает упавшую прессу и кидает ее через всю комнату на кровать — бумага, шурша, не долетает какие-то жалкие сантиметры и с глухим хлопком падает на пол. Фил вздыхает и подходит к Максу, пытается заглянуть ему через плечо, но тот обрушивается на коробку грудью, закрывая содержимое от любопытного взгляда друга. — А ну живо перестань смотреть! — вопит он возмущенно, и Фил чувствует, как его губы растягиваются в широкой ухмылке. — Дай глянуть, — говорит он. — Обойдешься, — враждебно сообщает ему Макс. Он краснеет, ярко и удушливо — пятна румянца кляксами ложатся на щеки, и Фил не выдерживает. Он наклоняется ближе, и Макс сверлит его недоверчивым взглядом, плотно сжимает губы, но Фил давно вычислил: раз Максу неловко, можно провернуть практически любое дело. Именно поэтому он не медлит — бросается вперед и выдергивает из-под него злосчастную коробку, чтобы тоже застыть с круглыми глазами и начать пялиться на набор разнокалиберных презервативов и смазок — и все в мишуре и «дождике» для создания праздничного вида. — Это что? — растерянно спрашивает он, хотя сам прекрасно знает ответ. — Сашкин подарок нам с тобой, — цедит Макс возмущенно. — Ну что, оценил? Фил все смотрит на «сокровища» и в голове мечутся, стукаясь и разлетаясь, словно бильярдные шары, мысли, о которых Максу лучше бы не узнать. Отдаляется звук работающего телевизора и смеющихся зрителей, с улицы не доносится шум проезжающих мимо дома машин, не слышно музыки из-за стены, где у соседей собрались гости — внимание Фила поглощено полностью, и он рад бы прекратить думать о возможностях применения «подарков», но не может. — Мгм, — невнятно отвечает он, разглядывая один из тюбиков со смазкой, и Макс, покраснев еще сильнее, выдергивает «подарок» из его рук. — Ебаный стыд! — орет он возмущенно. — Да что же вы у меня такие извращенцы?! — Еще скажи, что ты нас за это осуждаешь, — рассеянно улыбается Фил, проникаясь к Сашке уважением и симпатией. Он хмыкает и ставит коробку обратно на стол. У Фила улучшается настроение, и он переводит на Макса спокойный взгляд — приятель ходит по комнате туда-сюда, заламывает руки и трагично дергает себя за отросшие рыжие волосы. — Конечно, осуждаю! — взрывается он. Взгляд у Макса растерянный, злой и смущенный. Он бросает отобранный у Фила тюбик через всю комнату (тот падает на кровать), а сам кидается к коробке и коршуном нависает над ней, глядя, будто не понимает, что делать со всем этим «богатством». — Выбросить? — тоскливо интересуется он. «Ага, как же», — возмущенно думает Фил и, подойдя, кладет ладонь ему на спину. Макс вздрагивает. — Что? — Зачем выбрасывать? — пожимает плечами Фил, пытаясь не концентрироваться на ощущениях — мягкая ткань футболки под ладонью и тепло, исходящее от Макса. И ухмыляется широко, насколько может. — Пригодится когда-нибудь. Макс прикрывает глаза, выдыхает и выпрямляется. Красное лицо в сочетании с огненно-рыжими волосами придает ему неповторимый вид, и Фил заблаговременно давит хохот, чтобы не злить друга еще больше. — Ты! — хлестко говорит Макс, снова наворачивая круги по залу. — Гад! Извращенец! Устрица! О чем ты только думаешь?! Он причитает, ноет и жалуется, заглушая телевизор, возводит руки к потолку, а Фил расплывается в широкой улыбке и смотрит на него. Мысль приходит в голову неожиданно, и он высказывает ее раньше, чем успевает обдумать со всех сторон: — Слушай, а перебирайся ко мне? Макс резко останавливается и смотрит на него круглыми глазами. Это было две с лишним недели назад, и сейчас Макс деловито, как таракан, шуршит на кухне, сооружая себе бутерброд. Он так и не ответил на предложени, но пока не съехал, и Фил вдумчиво чешет белое пузо Батона. Тот лежит на линолеуме, вытянувшись во весь рост, утробно мурлычет и блаженно жмурится. Он явно доволен жизнью. На кухне тепло и уютно, и даже ударивший позавчера мороз не портит настроения. Филу легко и хорошо, а Макс, как обычно, шумный, ехидный и активный — все в этой жизни так, как нужно, и Фил не променял бы ее на что-либо еще. — Все нормальные люди давно уже елки разобрали, наверное, — как бы между прочим вздыхает Макс, укладывая на бутерброд кусок батона. Фил смотрит на получившегося у него съедобного монстра, на которого у Макса явно не хватит рта, чешет кота за ухом и рассеянно щурится: — Мне и так нравится. Красиво. Мишура, блестюшки, хвоя. Макс усмехается, отхватывая кусок, и молча жует, блаженно вздыхая время от времени. У него такой расслабленный вид, что Фил улыбается: когда Макс не злится и молчит, его просто нельзя не любить. Но Макс прожевывает и, пока не откусил от бутерброда снова, пользуется возможностью покомандовать: — Отставить лень. Елку надо разобрать, а то, и правда, иголки будем до апреля выметать. И хвоей уже давно не пахнет… Фил пожимает плечами, щелкает кота по носу и выпрямляется. Он оглядывается и тянет к себе с подоконника пачку, но зажигалка осталась в зале, а идти туда лень. Фил сжимает губами незажженную сигарету и прикрывает глаза. Макс фыркает и снова кусает бутерброд. — Сейчас доем и надо заняться, — вещает он с набитым ртом. — А то не разгребемся. У нас, помню, елка как-то до апреля простояла… Ты бы видел лица соседей, когда я из квартиры ее вытаскивал. Фил смеется, представляя. Он бы и сам удивился, увидь он в апреле злого рыжего парня, который, пыхтя, тащит облезлую, ржавую от старости елку. — Мне было не смешно, — мрачно бурчит Макс, запихивая в рот остатки бутерброда, потом удовлетворенно вздыхает и хлопает себя по животу. — Ну, до ужина дотяну. Он подходит к Филу и вытаскивает у него изо рта сигарету, аккуратно кладет ее на стол и смотрит сверху вниз — спокойно, оценивающе. Фил весь подбирается, чувствуя, как тяжело начинает биться сердце. Хочется протянуть руки и обнять, заставить наклониться, поцеловать. Макс продолжает смотреть, Фил улыбается. Макс отступает на шаг и уходит, Батон тянется следом. Фил медленно выдыхает. Он и не замечал, что почти не дышал, пока Макс был рядом. Он вообще кучу всего не замечает, когда Макс рядом. Фил смотрит на сигарету, проводит пальцем по губам и усмехается. — Фил! — кричит Макс из зала. — Кто будет елку разбирать, я, что ли? — Иду я, иду, — ворчит Фил, поднимается на ноги и идет следом за ним. Елку они разбирают в четыре руки: коробки под игрушки стоят на полу, а Макс и Фил осторожно снимают с веток стеклянные шары и заворачивают в вату до следующего года. Темнеет быстро, поэтому Макс включает торшер. Мягкий рассеянный свет стелется по стенам и потолку, и все кажется очень уютным и своим. Батон сидит рядом с коробками и смотрит, склонив аккуратную круглую голову. Фил приглядывает за ним, чтобы не думал лезть, а Макс, походя, разговаривает — просто так, в воздух. Они вспоминают смешные истории, тычут друг друга локтями и хохочут. Потом Макс вспоминает, как Фил ему «признавался» в своем гействе — разыгрывает представление в лицах, и Фил только беззлобно посмеивается. Потом Макс укладывает в коробку последнюю игрушку и, дурачась, повисает у Фила на шее: — Покатай меня, большая черепаха, — ржет он, и Фил не может оторвать от себя его нахальные руки, хотя больше всего сейчас хочется не отталкивать, а прижать как можно сильнее. Они ржут и переступают, кто-то задевает ногой край одной из коробок, Батон уходит на кухню, а Макс пытается защекотать Фила до смерти — во всяком случае, в этом уверен сам Фил. Когда последний уже не в силах уворачиваться и отступать, он останавливается и хватает Макса, прижимая к стене, рядом с выключателем. Стискивает его плечи — прямо через тонкую ткань легкой рубашки. Рубашка шуршит и мнется, и Макс еле слышно выдыхает, глядя шальными синими глазами с затухающими искрами веселья. — Эй, Фил… — бормочет он, и лицо у него еще расслабленное и радостное, тревожное и растерянное. И все: и аромат шампуня, и сигарет, и родной запах Макса — все это смешивается, и сердце против воли начинает биться быстрее, кровь разгоняется и бежит по венам, а Фила ведет от близости. Он прижимается всем телом — не пытаясь что-либо сделать, просто хочет постоять так, наслаждаясь теплом, трется щекой о мягкую ткань Максовой рубашки. И вздрагивает, когда Макс хмыкает и обнимает его, гладит вдоль спины, снизу вверх. Взгляд у него прямой и изучающий, такой без ножа разрежет. Филу кажется, что еще совсем чуть-чуть: погладить и не дать Максу задуматься — и все решится здесь и сейчас. И не будет мучительного ожидания, сомнений и метаний. — Макс? — голос не слушается, поэтому выходит то ли шепотом, то ли одними губами, беззвучно, и руки трясутся, и Фил боится — вдруг неправильно понял, или не сможет себя контролировать, сделает что-то не то, и Макс вырвется и уйдет. — Слишком много думаешь, — голос у Макса нахальный и язвительный, но глаза смертельно серьезные. Он нервничает, вдруг понимает Фил. Нервничает и боится до дрожи, не знает, куда деть руки, а потому колеблется и сомневается. Макс — чертов маятник, постоянно меняющий решения, и его мотает из крайности в крайность, и только бы не завопил сейчас, что все, хватит, только бы не передумал. — Слушай, — бормочет Фил и расстегивает непослушными пальцами мелкие пуговицы на его рубашке. — Слушай… Я не обижусь, если ты не… Макс мотает головой, и сводит брови, будто Фил несет несусветную глупость, и отталкивает его руки, расстегивая оставшиеся пуговицы сам. — Настроение не порть, — бубнит он знакомым сварливым тоном, и Фил почему-то сразу приходит в себя, вспоминая, кто они такие, что поздно смущаться или чего-то стесняться — он видел больше, чем дозволено другу, и это успокаивает. Фил вдыхает и, решившись, снова вдавливает Макса в стену, прижимается так, что Максу точно теперь не убежать, и целует его — от шеи и выше, в скулу, прикасается губами к виску, прихватывает растрепанные рыжие пряди, и Макс жмурится и застывает, не в силах двинуться. Фил изо всех сил старается не торопиться. Какое там не торопиться, если хочется давно и отчаянно, и наконец-то можно, и даже руки трясутся, хотя раньше такого не случалось — предыдущие два раза было совсем по-другому, и Фил не может решить, хорошо это или нет. Фил чувствует себя счастливым и глупым, и ему странно. Он разглаживает пальцем морщинку у Макса между бровей, и тот вздрагивает и фыркает: — Видел бы ты свое лицо, — хихикает он — а у самого голос хриплый и неровный. — На нежности потянуло? Фил терпеливо вздыхает, слыша это — Макс даже в такой ситуации останется собой, будет ерничать и смеяться, и Фил думает, что когда-нибудь точно доведет его до состояния, когда Макс сможет только вздыхать и стонать, а на остальное не будет сил. Макс продолжает смотреть насмешливо и жарко, и охает, когда Фил демонстративно спокойно приспускает с него домашние штаны, задевая краем трусов уже приподнятый член. Макс вдруг затихает и вжимается спиной в стену, а когда Фил начинает гладить его, то зажмуривается. Фил целует его, размыкая языком губы, кусает и вылизывает — неторопливо и со знанием дела. За те немногие разы он успел изучить Макса: как он наклоняет голову, как встречает его язык своим, как сгребает ладонью короткие волосы Фила, сжимает и дышит неглубоко и часто. У него прохладный язык и привкус лайма во рту, и Фил закрывает глаза, не прекращая гладить его неторопливо и сильно. Фил обнимает его второй рукой, трогает вспотевшую кожу кончиками пальцев, и ему кажется, что Макс сейчас задохнется от удовольствия. Макс отстраняется и выдыхает: — Слишком… много, — у него припухшие малиновые губы, а глаза пьяные. — Подвинься. Фил с сожалением убирает руки, думая, что Максу нужно передохнуть, что он все-таки спешит, торопится, но друг, нахально усмехаясь, неловко переступает на месте и тянет его на себя. — Давно не обновлял синяки у тебя на заднице, — ехидно улыбается он, сжимая ягодицы Фила, будто сто раз это делал. Макс прикасается к Филу, словно сам еще не понял, нужно ли ему это — сжимает ткань джинсов, потом ведет обеими ладонями по спине, вверх по позвоночнику, и останавливается, обхватив за плечи. Фил терпеливо ждет. Сердце колотится как бешеное, стояк каменный, и Фил думает, что может кончить прямо так, не прикасаясь, но тут Макс снова опускает руки и скользит за пояс джинсов, пробирается дальше и сжимает. У него горячие ладони, и Фил кусает его в плечо, лишь бы сдержаться. Макс шипит от боли, и тогда Фил легко толкается бедрами ему навстречу, трется, не в силах просто стоять и ничего не делать. Его встряхивает от каждого движения, и от звука дыхания Макса — рваного, громкого, и от знания, что это само, добровольно. — Макс, — говорит он, сам не зная, зачем. — Макс… — Тихо, — шепчет тот, но Фил уже не может, обнимает лицо Макса ладонями и целует, и дышит, и Макс неловко отвечает на поцелуи, нервно смеется в перерывах, и слова получаются отрывисто и сипло. — Слушай, если на то… пошло… то я хочу нормально. Что такое «нормально» в понимании Макса, до Фила доходит спустя три тяжелых удара сердца. — Давай, — говорит он, отступает, а потом хватает его за руку и тянет за собой, будто боится, что за эти несколько шагов Макс резко передумает, вырвется и уйдет. Кровать скрипит, когда на нее обрушивается двойной вес. Фил целует Макса, и они оба как есть — Макс в приспущенных штанах и расстегнутой рубашке, Фил в задранной футболке, лихорадочно стягивающий с себя джинсы — возятся на постели, пытаясь найти удобное положение, а потом Фил, так и не раздевшись до конца, тянет Макса, укладывая на себя. Макс усаживается сверху, сжимая коленями, наклоняется. Фил откуда-то знает, что ему неловко, хотя у Макса все то же нахальное лицо, а губы, припухшие и влажные, по-прежнему усмехаются. И Фила ведет от этого, ведет и встряхивает, а в голове становится пусто, когда Макс наклоняется еще ниже, прижимая животом его член, и трется, не отводя острого, внимательного взгляда. Фил придерживает его, направляя, и Макс еле слышно стонет — это и стоном назвать нельзя, но Фила окончательно уносит, и он приподнимается, и целует Макса в приоткрытые губы, жадно вталкивает язык ему в рот и жмурится, и этого уже много. — Слушай, — на выдохе говорит Макс. — Я… Может… Фил улыбается, потому что Макс смущается. Это немного неожиданно, но приятно, и Филу хочется прикоснуться к нему везде, где только можно, и целовать, и гладить, и… Макс тянется в сторону, свешивается с кровати и шарит под ней, а потом, когда выпрямляется, Фил видит в его руке один из Сашкиных «подарков». — Теперь банановый, — не удержавшись, нервно ржет он, и Макс фыркнув, толкает его в плечо, а потом, стягивая рубашку и выпутывая ноги из штанов, смеется сам, и Фил улыбается, поглаживая пальцами худое бедро. — Давай уже, — говорит Макс невнятно, и Фил не рискует уточнять — просто забирает смазку и выдавливает немного. Пока он вталкивает в Макса пальцы, пытаясь подготовить его для себя, Макс глубоко дышит и щурит глаза, и сводит брови, и нервно хихикает: — До чего дошел, просто зашибись… Когда Фил легонько толкает его в бедро, Макс сам сползает с него и укладывается, пряча лицо в подушку. Филу хочется видеть, но он только кусает нижнюю губу. Он не торопится, проталкиваясь внутрь Макса, и у Макса напряженная спина, и колени разъезжаются в стороны, и он все мостится, и скулит, и поджимается. Фил не может понять, насколько ему неудобно, поэтому осторожничает и медлит, а потом целует его спину, прикасаясь губами и облизывая, чувствуя, как на языке остается соленый привкус. Макс ерзает и пытается вжаться стояком в скомканное одеяло, и Фил подхватывает его под животом, заставляя прогнуться, и обхватывает его, сжимает и гладит. Сам он двигается медленно и осторожно — насколько только получается. Поначалу ему тяжело — слишком узко, горячо, хорошо. Макс отрывается от подушки, оглядывается, и голос у него хриплый и насмешливый: — Я не стеклянный, — выговаривает он медленно, и Фил пытается усмехнуться в ответ: — Смотри, подушку не съешь. Он прижимается к спине Макса, вытягивается над ним, отпускает себя — раз у Макса хватает сил насмешничать, то и это выдержит, в конце концов, он и правда не хрупкий и не нежный. Фил сжимает ладонь на его члене, и толкается глубже, заставляя Макса качнуться вместе с ним, и тот замолкает, захлебнувшись коротким выдохом. Мягкий свет от торшера золотит все вокруг, и через стену слышно, как у соседей играет музыка, и елка в углу, уже разобранная, растопыривает ветки, и где-то на кухне чем-то подозрительно шуршит Батон. А Макс — вот он, здесь, и он дышит и старается не стонать, хотя Филу кажется, что он сдерживается из последних сил. Фил вжимается в него и кончает, а Макс под ним захлебывается прохладным воздухом, когда Фил сжимает ладонь еще сильнее, доводя его до разрядки. Потом Макс ведет лопатками и выбирается из-под него, со стоном разгибает ноги и валится снова. Фил тянется, чтобы поцеловать его, и Макс, весь взмокший и встрепанный, позволяет — лениво целует в ответ, и Филу кажется, это лучшее, что он видел в своей жизни. О презервативах, которые тоже были в коробке, Фил вспоминает, только когда Макс облизывает губы и, нахмурившись, прикасается к внутренней стороне бедер. Фил ждет, что сейчас на него обрушится стена из криков, возмущения и угроз, но Макс только нехорошо ухмыляется и спокойно говорит: — В следующий раз я тебя завалю. Фил заторможено кивает и трется колючей щекой о его плечо, обнимает и прикасается губами. Задремывая, он слышит как Макс, с кряхтеньем перебираясь через него на пол и уходя в ванную, бормочет и шепотом обзывает его голубой устрицей.