Голубая устрица

Фил вяло размешивает сахар в огромной кружке с божьей коровкой, смотрит в окно на засыпанную снегом улицу, и вздыхает. Как его все задолбало: и предпраздничная суета, и ненормальные соседи, которые вовсю готовятся к встрече Нового года, и зима, потому что она такая холодная. И Макс, кстати, со своей кипучей деятельностью, воплями и размахиванием руками — он Фила тоже достал. Он несколько дней носится как ужаленный в задницу, причитая, мол, Новый год срывается, ничего у них не выходит, что Деда Мороза не существует, сестра ему надоела, все будет ужасно… Филу хочется схватить его за шиворот, привязать к стулу и заставить посидеть спокойно хотя бы полчаса. От этого мельтешения уже в глазах рябит, а сегодня тридцать первое, и у них еще ничего не сделано. — Что?! — бодро кричит Макс, возникая на пороге кухни — растрепанный, в растянутой футболке, с недовольной миной и беспокойный, как всегда. — Сачкуешь? — Ни в одном глазу, — врет Фил, стучит ложкой по краю кружки и вздыхает. — Чаю хочешь? Время час, а ты уже в мыле. Сядь. — Некогда, — отмахивается Макс, хватает со стола кекс и снова убегает. Он напоминает Филу рыжий метеор: сейчас тут, секунду спустя уже там, через мгновение — неизвестно где. Непонятно, откуда в нем столько энергии: умудряется бегать, размахивать руками, командовать, злиться и делать что-то, потом переделывать, бросать, как есть, браться за новое… Пожалуй, единственное время, когда Фил видит Макса в состоянии покоя — во сне. Обычно он тихий, исключая случаи, когда храпит или пытается доказать что-то во сне. Фил предпочитает его расталкивать, иначе выспаться не выходит, и весь день приходится ходить вареным. Фил ежится, прижимается спиной к батарее и отхлебывает горячий чай. Вопреки планам, в которых стояло категоричное: «На хрен елку, а то иголки не выметем до апреля», небольшое живое деревце заняло законное место в зале, в углу. Ставили сегодня, кое-как воткнув в ведро с еще не растаявшим песком, который пришлось втихаря умыкнуть из песочницы на детской площадке у дома. Перед самой «кражей» его следовало еще и откопать, поскольку на месте песочницы давно высились сугробы, но Фил, которого заботливо выгнали на дело, справился. После они взялись за елку. Фил вздыхал, морщился, выслушивая от Макса: «Теперь левее… нет, левее, я сказал! Во-о-от, ровно!», потом так же терпеливо вытаскивал из ладони еловые иголки. И пытался отделаться от привкуса хвои во рту — будто ветку пожевал. Украшал дерево уже Макс. Бегал с гирляндой, шариками и мишурой, радостный, как ребенок, и вешал, снимал, злился… Фил не лез. Хватило и того, что его заставили встать в восемь утра, вытереть пыль где можно и выгнали на кухню. Фил зажмуривается. У батареи тепло и хорошо, глаза слипаются. Хочется задремать. Усталость такая, будто он не спал неделю. Едва удается примоститься, чтобы табуретка не ползла по скользкому линолеуму, как из прихожей слышится раскатистый зловещий хохот. Фил с недоумением прислушивается, не торопясь вставать, но когда звонок повторяется, а Макс начинает вопить из зала, чтобы «кое-кто, наконец, открыл дверь», ему приходится покинуть свой пост. — Кого там принесло, — сердито бубнит Макс, но Фил не особенно прислушивается: нежданный визитер снова жмет на звонок. Фил глубоко вздыхает, а когда открывает дверь, то на лестничной площадке обнаруживается Сашка в сопровождении незнакомого Филу парня — видимо, Ромео. Сашка радостно улыбается, нетерпеливо постукивая ногой по бетонному полу и покусывая нижнюю губу, а Ромео любопытно оглядывается: он тут впервые и наверняка не знает, зачем они вообще притащились. — Привет, — растерянно говорит Фил, разглядывая гостей, и Сашка радостно ухмыляется. — Фи-ил! — довольно тянет она и подается вперед, чтобы обнять его. Фил выше сестры Макса головы на две, но это ей не мешает. Он растерянно гладит ее по плечу, а когда Сашка отстраняется, соображает, что надо бы посторониться. — Заходите, — неловко предлагает он. — Мы ненадолго, — отмахивается Сашка, аккуратно переступая порог. Следом за ней заходит Ромео. Из зала выкатывается взъерошенный Макс с тряпкой в руке — не доверяя Филу даже в этом, он решает еще раз смахнуть пыль с антресолей. — О, систер, — удивленно констатирует он. — Каким ветром? Ромео он подчеркнуто не замечает, но, как понимает Фил, это у них взаимно и вряд ли серьезно. Сашка стягивает с рук перчатки и растирает ладони, поглядывая то на брата, то на Фила с нечитаемым выражением лица, и тому вдруг становится неуютно. Не покидает ощущение, что его сейчас оценивают, и он не может понять, хорошо это или плохо. — Мы поздравить, — небрежно говорит Сашка и улыбается. — Брат! Макс настороженно кладет тряпку на тумбочку и подходит ближе, но Фил ясно видит, что его раздирают подозрения, будто он ждет от сестры подлянку. Не удивительно, но все равно странно. Когда Макс оказывается в пределах досягаемости, Сашка хищно ухмыляется и с удовольствием ерошит его волосы. Макс терпит молча, с мученическим выражением на лице: сестре он предпочитает особенно не противоречить. — В общем, ты и так знаешь, что я тебе пожелаю, — насладившись братскими мучениями, заключает Сашка. — Будь хорошим, добрым и послушным. Радуй сестренку и не злись часто — ты и так нервный… Рома, пакет. Через мгновение Макс растерянно крутит в руках плоскую коробку, обернутую яркой шуршащей бумагой. Фил за это время успевает принести Сашкин подарок: Макс купил ей духи, о которых Сашка вздыхала уже пару недель. Макс решил, что проще подарить их, чем слушать сестринское нытье еще столько же. — Ой, — радостно говорит та, принимая пакет, но тут же переключается на Макса, когда тот пытается аккуратно снять обертку с коробки. — Не открывай, потом посмотрите. Это для тебя и Фила. Общий. Вдруг пригодится? Макс с подозрением глядитна сестру и Ромео, прячущего улыбку в воротнике парки. Он оставляет попытки распотрошить свой подарок и щурится: — Ты слишком радостно улыбаешься, — напряженно говорит он, но Сашка безмятежно пожимает плечами, разглядывая потолок: — Новый год — такой хороший повод. Кстати, что у вас с едой? — В наличии, — отвечает Фил, и Сашка радостно кивает. — Отлично. Но если что — звоните, у меня есть время. Помогу. Она задумчиво покусывает нижнюю губу, хмурится, но потом на ее лице снова появляется улыбка: — Тогда мы побежали, еще друзей надо поздравить. Фил, дай-ка я тебе кое-что шепну. Фил настороженно подходит ближе и наклоняется, чтобы Сашка могла сказать, что хотела, а Макс щурится еще подозрительнее. — Мне это не нравится, — заявляет он в пустоту, но сестра, бросив на него озорной взгляд, встает на цыпочки и почти прижимается к Филу. — Для тебя у меня есть персональное пожелание, — тихо говорит она, и Фил чувствует, как его пробирает дрожь. — Пусть в этом году у вас все получится. И, похлопав ошеломленно застывшего Фила по плечу, Сашка шустро подхватывает Ромео под локоть и выталкивает его из квартиры. Когда закрывается дверь, а Макс рядом подозрительно кашляет, пытаясь привлечь внимание, до Фила доходит, что пора бы и прийти в себя. Он выпрямляется и растерянно моргает, а Макс продолжает вертеть в руках Сашкин подарок. — Что она сказала? Фил смотрит на него, открывает рот, но потом мотает головой. — Ничего такого, — отзывается он спокойно. Не нужно Максу этого знать. — Ну-ну, — бормочет приятель, но все же не допытывается. И трясет коробку. — Посмотрим? — Давай потом, — с сомнением посмотрев на подарок, отвечает Фил. Ему тоже очень любопытно, но что-то заставляет его сдержаться. — Сначала дела. Макс кивает, с сожалением и подозрением поглаживая пеструю обертку. Фил замечает, как задумчиво он хмурится, но решает не спрашивать, в чем дело. — Потом значит потом, — бормочет Макс. — Слышь, Фил. Ты бы хоть салат резать начал. — Куда же мы без оливье, — вздыхает тот, покорно направляясь на кухню. В общем-то, он все утро только и делает, что болтается там. Фил давно живет один, с самого окончания школы, поэтому готовить он умеет гораздо лучше севшего на Сашкину шею Макса. Нарезая, кромсая, поджидая у кастрюли с газетой в руках, Фил старается не улыбаться слишком широко: подумать только, весь этот геморрой и суета — их первый с Максом совместный Новый год. Так странно и непривычно, но ему нравится. Хотя он с удовольствием бы убрал из обязательного установку елки и нервные метания Макса. С другой стороны он понимает: нужно радоваться тому, что есть. Наверняка после праздника Макс уйдет домой. Не вечно ему тут жить. И Сашка не вечно будет дурить. Вспомнив Сашкино пожелание, Фил вздыхает и улыбается: неловко слышать такое от сестры лучшего друга, но… Но что-то в этом определенно есть. Она не сказала ничего нового, но в голове щелкнуло. И сейчас Фил пытается разобраться, что к чему. И ведь действительно хочется, чтобы все получилось. Чтобы Макс определился и перестал его терзать своими закидонами. Макс придурок. Но придурок свой, привычный, родной и любимый. Вслух Фил этого никогда не скажет, но себя он не обманывает — зачем? — Фил! — зовет Макс из зала, и он вздрагивает. Закинув нож в мойку, он ополаскивает руки и спрашивает сквозь шум льющейся воды: — Чего хотел? — Помоги, а? — тоскливо подвывает Макс. — Гребаные фонарики, чем я только думал, когда их покупал… — Ну не головой, — отвечает Фил вполголоса, вытирает руки и идет на помощь. — Сам никак? Макс уже ставит посреди зала табуретку. Лицо у него злое: видимо, с первого раза ничего не получилось. Он раздраженно дергает плечом. — Я и буду сам. И ты тоже. Фонариков много — на всех хватит, — с сарказмом говорит он и злорадно ухмыляется. — Вот и будем вместе корячиться. «Если тебе плохо, сделай так, чтобы плохо стало кому-нибудь еще» — это девиз Макса на все времена. Поставив табуретку, он выпрямляется и задумчиво трет подбородок. — Я вот думаю, стоит ли их вообще лепить к потолку. Да еще и скотчем. Хотя они легкие, падают только так. — Вот когда надумаешь… — Э, стоять! — возмущается Макс. — Ты вообще как будто Новый год не встречал. Даже с родителями никогда украшением не занимался? Фил пожимает плечами и смотрит на него молча. Макс начинает нервно ходить туда-сюда. — Решено! — возвещает он. — Фонарикам — быть! Пока Фил раздумывает, что сказать, дабы отмазаться, из угла, где стоит елка, слышится шорох и дребезг, а потом Батон с топотом бежит в сторону кухни — подальше от хозяев и возможного наказания. А под елкой остается разбитая игрушка. — Твой кот — засранец, — сообщает Максу Фил, собирая осколки, и уходит на кухню, чтобы их выбросить. Когда он возвращается, Макс балансирует на табуретке и, матерясь сквозь зубы, приклеивает к потолку фонарики. Стоит ему с горем пополам прилепить один, как он не выдерживает собственного веса и перезрелой грушей падает на пол. Макс багровеет, пыхтит еще злее, но размахивать руками не торопится: пусть с табуретки лететь и не так далеко, но приземляться будет больно и обидно. Он сжимает зубы, хотя ясно, что скоро грянет. Сам Фил стоит в дверном проеме, сложив руки на груди, и молча наблюдает. Когда Макс тянется, чтобы приклеить несчастный бумажный фонарик, его футболка задирается. Фил смотрит на это и не может понять, что чувствует. Он считает, что его терпению пора ставить памятник. Конечно, он и раньше видел Макса как полураздетым, так и полностью без одежды, но все равно. Ему одновременно хорошо и тяжело, и он сам не может сказать, что перевешивает: желание заграбастать Макса себе и никому его больше не показывать, или желание дать себе подзатыльник и больше никогда не касаться темы «когда-же-ты-гад-определишься». Проживание на одной территории оказалось тяжелым испытанием. А они так ни к чему и не пришли, хотя прогресс, вроде бы, и налицо. По крайней мере, был. — Ну и чего стоишь? — недовольно скрипит Макс, оборачиваясь. — Либо давай помогай, либо держи меня. Голова кружится так стоять. Фил мудро выбирает первое. Возьмись он сейчас удерживать Макса, ничего бы не получилось: руки сами знают, что лучше, и стопроцентно оказались бы не там, где надо. Фил тащит с кухни вторую табуретку, хватает несколько фонариков и скотч и принимается за дело. Он не выше Макса, так что работа продвигается тяжко. Фонарики мнутся, отклеиваются, падают, рвутся… Фил начинает медленно звереть, а Макс, который уже плюнул на свою часть работы, стоит рядом с довольной миной и наблюдает за его страданиями. Синие глаза лучатся злорадством. — Так-то, — ухмыляется он. — А мне фонарики эти всучил. Устрица! Фил мог бы ему сказать, что украшение зала было не его идеей, и вообще, это все дело Макса, а у него есть задачи поважнее: удержаться на шатающейся табуретке, лепя очередной бумажный фонарик к потолку. И приготовление праздничной еды еще никто не отменял. — Давай помогу, — великодушно предлагает Макс, и Фил не успевает отказаться: этот балбес подходит вплотную и обхватывает его руками, помогая удержать равновесие. Фил сначала хочет пнуть его, но потом смиряется: глубоко вздыхает, наслаждаясь хвойным ароматом, который пропитал комнату. И ему становится легче, хотя в голове и бьется взволнованное «какого-хрена-он-творит». — Чтоб тебя, — еле слышно выдыхает он, угрюмо приклеивая фонарик. Со злости получается с первого раза и как надо. Он работает быстрее, лишь бы отделаться от Макса. Когда тот прикасается — пусть и по такому поводу, но сам — сам! — это… странно. Фила слегка трясет, ему хочется, чтобы это продолжалось дольше, чтобы Макс не отпускал, и в то же время Филу неуютно. Он думает, что сам не понимает: столько лет знать Макса, так долго окорачивать себя, зная, что тот никогда не станет кем-то большим, чем друг… И стоит получить слабую надежду, как он начинает сходить с ума. Раньше контролировать себя выходило лучше. Все началось, наверное, с того момента, как он поцеловал Макса. И когда тот его не оттолкнул. Пусть потом они вели себя, будто ничего и не случилось. Фила это нервирует. Раздражает. А внутри — тепло. Когда приклеивать к потолку больше нечего, Фил вздыхает с облегчением. Побаливают плечи и слегка трясутся руки, но в целом все нормально. Только вот когда Макс так близко, трезво рассуждать просто не получается. — Можешь отпускать, — говорит он не в силах скрыть облегчение в голосе, но Макс почему-то не двигается. — Ты слышишь? — А? — Руки, — терпеливо разъясняет Фил. — Все. Дело сделано. — А, точно, — бесцветно мямлит Макс, отступая на несколько шагов. Он выглядит сбитым с толку. — Я задумался. Фил смотрит на него, не понимая, в чем дело, а потом сползает с табуретки. — Пойду чайник поставлю, — решает он и, чтобы не нервировать друга, уходит на кухню. Фил знает, что лучше уйти сразу, от греха подальше. Макс такой — сейчас вялый и сонный, а через минуту уже орет, как потерпевший, размахивает руками и бегает по потолку. День давно перевалил за середину. На улице стемнело, Фил задергивает легкие шторки на кухонном окне, садится у батареи, чтобы было тепло, и прикрывает глаза. Устал не только он, но сейчас ему хочется горячего чаю и спать. И ну его, этот праздник. На колени беспардонно забирается Батон, решивший, что ему ничего не будет за демарш с елочной игрушкой. Филу лень его сгонять, к тому же кот теплый. Руки греть — самое то. — Спать хочу, — мрачно сообщает Макс, возникая на пороге кухни — встрепанный, с раздраженным лицом. Фил открывает глаза и улыбается краем губ. Макс расслабленный и сонный, а потому даже не замечает, что Фил его разглядывает. Или не подает виду. Чешет затылок, потягивается и зевает, а потом подходит к холодильнику и засовывается туда по своей излюбленной традиции — чуть ли не по пояс. — Кайф… прохладно, — блаженно выдыхает он. — Уберись оттуда, — одергивает его Фил. — Еще сильнее разболеться не хватало. — Да иди ты… — возмущается Макс, но холодильник закрывает, так ничего и не достав. Потом усаживается на подоконник, на свое любимое на кухне место, извлекает сигареты из кармана и приоткрывает форточку. — Я тут подумал, — говорит Фил. — Может, сейчас спать, а ближе к двенадцати встанем? Я будильник включу. Макс задумчиво кивает. Взгляд у него уже отсутствующий: как Фил и предполагал чуть раньше, вся эта активность вышла боком — теперь его на ходу скашивает. — Макс? — Чего? — наконец, реагирует тот. — Докуривай и спать пошли. Фил поднимается на ноги, скинув с себя кота, и выключает закипевший чайник. Спать хочется больше, чем чаю, поэтому он решает оставить его на потом. Мельком он замечает задумчивый взгляд Макса из-под полуприкрытых век, но не интересуется, в чем дело. Неторопливо уходит, игнорируя потянувшегося следом кота, а сам ставит будильник на половину двенадцатого и валится на кровать, смяв аккуратно расправленное покрывало. Макс приходит спустя несколько минут: медлительный, вялый и пахнущий сигаретами. Укладывается рядом с Филом, гнездится, пытаясь устроиться, а потом прижимается и удовлетворенно вздыхает. Фил теряется: это неожиданно, но приятно. Волосы Макса щекотной волной проходятся по шее, когда тот пододвигается совсем близко. Фил подозрительно смотрит в потолок, но не выдерживает: — Макс? С чего ты вдруг… — Заткнись и лежи, — мрачно отвечает тот. — Спать хочу. Фил улыбается и обнимает его одной рукой. Макс не протестует. А когда сверху, ощутимо придавливая лапами, укладывается Батон, Фила посещает мысль, что они совсем как семья. У них есть даже кот. *** Позже, когда сон отступает под напором въедливого звона будильника, Филу слишком хорошо, чтобы вставать и идти встречать какой-то там Новый год. Он тянет руку и берет телефон, чтобы отключить будильник и растормошить Макса, но когда видит, который час, то сначала не верит своим глазам. — Макс, подъем, — говорит он, старательно контролируя голос. — У нас есть всего десять минут. Макс сонно бормочет и утыкается носом в подушку, но когда Фил еще раз повторяет: «Десять минут, ты слышишь?», то подскакивает, как на пружинке. — Какого хрена?! — орет он сиплым спросонья голосом, но под уничтожающим взглядом Фила тушуется и пораженно приоткрывает рот. — Твою-то мать, кажется, это я его отключал… — Придурок, — вздыхает Фил, спихивая его с кровати. Макс начинает метаться, подвывать и ругаться. Фил включает телевизор: по всем каналам уже читает речь президент. — Блядь, да что же у нас все через жопу, — выговаривает Макс, застывая возле Фила с тарелкой оливье в руках. Они стоят и завороженно смотрят, как стрелка на часах сдвигается на деление, а из динамиков на всю квартиру раздается первый из двенадцати ударов курантов. — Как Новый год встретишь… — несчастно вздыхает Макс, опуская плечи. И Фил не выдерживает: притягивает Макса к себе за затылок и целует его, вспомнив Сашкино пожелание. …так год и проведешь.