Голубая устрица

— Я ее убью!.. — причитает Макс и мечется по маленькой кухоньке, задевая все углы и выступы. На его лице крупными буквами написаны слова «бешенство» и «отчаяние». Фил смотрит на это представление, прижавшись плечом к дверному косяку и сложив руки на груди, готовый при необходимости покинуть поле боя с самым достойным выражением лица, на которое только способен. — Убью, воскрешу, защекочу до смерти и так до скончания времен! — вопит Макс, с размаху плюхаясь на жалобно скрипнувшую табуретку, а потом переходит на кровожадный тон, ни капли не вяжущийся с отчаянным выражением на его лице, и оттого еще более жуткий. — А Ромео ее выпру из квартиры в одних семейниках, и пусть к себе валит: нечего у меня дома отсиживаться, а нас с Батошкой пинать неизвестно куда! — Вообще-то, ко мне, — справедливости ради решает напомнить ему Фил, со вздохом проходя на «опасную территорию» и садясь на второй стул. Макс смотрит на друга так угрюмо и грозно, что Филу только и остается замолчать. Макс нервно выдыхает, а потом не глядя шарит по подоконнику, нащупывает пачку с сигаретами и с облегчением закуривает. Он дымит как паровоз и пыхтит точно так же — этот придурок приболел и жаловался на забитое горло. Впрочем, это не мешает ему быть энергичным. Особенно когда дело касается сестры и ее ухажера. Филу кажется, что дымится не сигарета, а сам Макс, и ждет, когда дым повалит у приятеля из ушей. — Чего уставился! — грубо окликает тот, а потом без перехода начинает ныть. — Ну за что-о мне такое наказа-ание? У сестры — Ромео, а я вынужден жить у голубой устрицы! — Вообще-то это я должен жаловаться, — тщательно контролируя возмущение, цедит Фил и отбирает у него сигарету, чтобы затянуться. Макс смотрит так, будто Фил только что у маленького ребенка последнюю конфету отобрал. — Мне нужнее, — нахально заявляет Фил. — Новый год с тобой и твоей образиной — ха, предел мечтаний. Фил врет. Прекрасно знает, что говорит неправду, а его сарказм сейчас — игра, но как же ему надоело. К черту. Макс пользуется принципом «я ни в чем не виновен, я всегда в белом», и Фила задолбали эти метания. Он держится из последних сил, зная, что у друга несносный характер, однако и его слоновье спокойствие потихоньку рушится. Макс… вот такой. Но и Фил не чувствует себя железобетонным. Он знает, у всего есть предел — и он наступит совсем скоро. Только бы Макс прекратил испытывать его терпение. Хотя это что-то из разряда несбыточных желаний. Чувствуя перемену настроения, Макс надувается и ощетинивается, однако, понимая, что опора под ногами становится более шаткой, старается исправить ситуацию. Он отбирает у Фила сигарету и показывает язык: — Мучайся, не я один должен страдать! — нагло заявляет он, прищуривая глаза, и тут же начинает канючить. — Ты же не выгонишь меня на улицу под самый Новый год? Фил смотрит на него: на растрепанные волосы, на улыбающиеся губы, на прищуренные глаза. Хмурится, оглядывая закатанные по колено штаны — те самые, кстати, которые пришлось тогда в машинку закидывать. Раздражение исчезает, как будто морская волна с собой унесла. Он снова спокоен, держит себя в руках. Это же Макс. Свой. Который выбешивает. Которого невозможно не любить. Фил усмехается краем рта: — Выгнать? В одних трусах? — тянет он, делая вид, что задумался. — Хочешь попробовать ролевые игры? Макс моргает от неожиданности и поэтому, вместо того, чтобы предсказуемо возмутиться, уточняет: — Какие еще игры? Фил, ты чего?.. «Башкой стукнулся?» — повисает в воздухе продолжение вопроса, но Фил уже решает, что отомстит ему позже, и беспечно отвечает: — Представь себе ситуацию, как в анекдоте. Ты будешь любовником, а я — вернувшимся домой мужем, — невозмутимо вещает он, с удовольствием наблюдая за тем как брови Макса ползут все выше по лбу. — И тебе ничего не остается, кроме как скрываться через окно. И — оп! — ты уже висишь в одних трусах под балконом на веревке из связанных между собой простыней. Макс хлопает круглыми глазами, а Фил с каменным лицом уточняет: — Романтика. — Тьфу, блин, идиот! — оттаивает, наконец, тот, снова вскочив с табуретки. Та отъезжает от стола с противным скрежетом. Фил едва заметно морщится. — Я тебе о проблеме, а ты издеваешься! Фил пожимает плечами, огибая его по узкой дуге (широкую не позволяют размеры кухни), подходит к холодильнику и открывает дверцу, в задумчивости обозревая поле деятельности и пытаясь вспомнить, когда он в последний раз закупался продуктами. — Так бы и пнул! — возмущенно бормочет Макс, красноречиво приставляя коленку к заднице Фила, и тот угрожающе оборачивается и бросает через плечо: — Теперь ты понимаешь, какое это для меня всякий раз искушение? — Дурак, — бубнит приятель, пятясь от него и натыкаясь на стол. — Боже, ну почему мой друг такой дебилище! — От такого же слышу, — вернувшись к обозреванию внутренностей холодильника, рассеянно отвечает «дебилище». — Бли-ин!.. — подвывает Макс, усаживаясь на несчастную табуретку и жмуря глаза. А потом недовольно скрипит. — Холодильник прикрой — холодно. Фил передергивает плечами. Батон по-человечьи громко вздыхает: он прибежал, услышав, как Фил открыл холодильник. — Ничего, Батоша, — тут же переключается на приторно-воркующий тон его хозяин. — Мы этому Ромео в ботинки нассым, да? Мы ему покажем, как к нашей систер заявляться, да? Фил закатывает глаза и вздыхает, выуживая кастрюлю с приготовленным вчера борщом. Готовили в четыре руки, сверяясь с найденным в сети рецептом, ругаясь и посылая друг друга по разным интересным маршрутам, но результат вышел съедобным. И это удивительно, учитывая, как сложно им было работать вместе на маленьком пятачке кухни. — Что, сам ему в ботинки гадить пойдешь? — насмешливо интересуется Фил, и Макс оборачивается к нему с багровым от злости лицом. — Да, именно так и сделаю! — чеканит он ломким от ярости голосом, начиная для успокоения нервов усиленно наглаживать кота. — Ай, током бьется! — Аккуратнее, — равнодушно бросает Фил, ставя кастрюлю на плиту и включая конфорку. — Есть будешь? — Не задавай дурацких вопросов, — отрезает друг. Фил вздыхает и садится на свою табуретку спиной к подоконнику. За окном холодно, целый день метет, подвывает ветер и бегают готовящиеся к празднику люди. — Ненавижу, — продолжает кипеть Макс. — Сделаю для Ромео куклу вуду и буду тыкать в нее иголки, чтобы расслабиться. А еще… Фил не слушает его бубнеж с претензией на бредятину: подпирая кулаком подбородок, он смотрит на Макса, внаглую пользуясь тем, что тот ушел в себя настолько, что перестал обращать на него внимание. Фил разглядывает его рыжие волосы — такие яркие, что могли бы и за крашеные сойти, ан нет — свои. Злобно прищуренные глаза. Суетливые руки. Макс бурно жестикулирует, когда говорит, а балаболит он постоянно. Раньше эта тупая манера бесила до ужаса, а теперь ничего — привык. А что остается, не связывать же? На самом деле Фил думает, что встречать Новый год с Максом — круто, особенно в свете того, что им не доводилось раньше праздновать вдвоем: все время либо к родителям уезжали, либо попадали в большие компании. Но не признаваться же, что рад этому. Последние день-два Макс усиленно размышляет. Вслух об этом он, конечно, не говорит, но Фил догадывается. Как бы то ни было, а «просто друзья» так себя не ведут. Для себя Фил давно все понял и расставил по полочкам, а вот Макс мечется. Ему нелегко, и именно поэтому Фил изо всех сил держится и не торопит. Хотя если так пойдет дальше, то терпение иссякнет, и у Макса не останется выбора. И тогда либо привет, относительно спокойная жизнь, когда все понятно, либо прощай, друг. Если Макс запаникует и заистерит — все может плохо обернуться. Хотя он уверен: где-то в голове у Макса сидит мысль (и Фил знает почти наверняка), что Фил — это правильно. Иначе с чего бы ему находиться рядом, спать в одной кровати, прижимаясь во время сна и почти обнимая, зачем спросонок лезть с поцелуями? А это ведь повторяется. Правда, потом Макс все равно краснеет, запинается, накручивает себя и через минуту кричит как потерпевший. Но Фил и так все понимает. Ему вполне хватает того, что видит. Пока хватает. — Ты меня слушаешь? — раздраженно вопрошает Макс, глядя на Фила в упор, и тот непонимающе переводит на него взгляд, сообразив, что совсем задумался. Приятель закатывает глаза. — Во даешь, я тебе душу изливаю, а ты… Фил вздыхает, заставляя себя не вестись на провокацию, а потом тянется к плите и выключает закипевший борщ. — Как ни крути, а Новый год встречаем вместе… — скучным голосом тянет Макс, а потом вдруг улыбается так, что у Фила чуть сердце не останавливается: настолько эта улыбка искренняя. — Я даже рад. Фил кивает, и Макс замолкает, с довольной миной гладя Батона. Кот мурчит, и на кухне становится очень уютно. — Я подумал, — объявляет Макс. — Что мы к празднику покупать будем? Это «мы» приятно греет душу, но суть вопроса Фил схватывает и теряется. — Еду, — с легким удивлением отвечает он, но Макс отмахивается. — Это само собой, — с досадой говорит он. — Я вспомнить не могу: ты свое логово на праздники украшаешь? — Да нет… — растерянно пожимает плечами Фил. — Раньше я об этом и не задумывался. — А, ну у тебя же Сашки нет, — догадывается Макс. — У меня игрушками, мишурой там всякой она обычно заведует. Его голос становится ядовитым, а на лицо набегает тень: — И в этот раз, все великолепие — для какого-то ободранного Ромео. Позорище! Да, Батон? Кот отвечает ему понимающим, угрюмым взглядом, и Макс моментально растекается умиляющейся лужей: любое проявление кошачьего характера, а в особенности, когда тот становится похожим на хозяина, заставляет его на мгновение терять разум. — Ты моя радость, Батон! Фил вздыхает. Ему уже зубы сводит от всей этой их с котом идиллии. — Ну и? — возвращает он друга с небес на землю. — Хочешь заняться украшательством? Макс машет рукой: — Если только немного, — перейдя на серьезный тон, произносит он. — Никакой елки — ну ее, потом иголки выметать до апреля. А вот мишуры всякой, шариков, лампочек разноцветных — от этого я бы не отказался. — Значит, сам и займешься, — радостно перекладывает на его плечи всю ответственность за предпраздничную суету Фил. Макс независимо фыркает, одновременно потягиваясь и портя весь эффект. — Вот и займусь, — бурчит он. — Люблю такие штуки. — Тем более. Фил ставит перед ним тарелку с горячим борщом, и Макс задумчиво хмурится, размешивая его ложкой. — Я что тут подумал… — тянет он. — Когда пойдем продукты закупать? За мишурой-блестелками я и сам могу сбегать в любой момент, но еда — это штука такая… — Серьезная, — хмыкает Фил и пожимает плечами. — Да хоть завтра. Я свободен, ты, вроде, тоже. Так что прямо с утра собираемся — и вперед. Макс кивает, а потом его лицо искажает яростная гримаса: — Ну, Саша… Сама, небось, с Ромео своим по магазинам ходит! Фил едва сдерживает смех. — Ты хоть знаешь, как его зовут? — спрашивает он, и друг поднимает на него растерянный взгляд. — Само собой. Как я могу не знать имя врага? Рома он. Роме-ео, — с непередаваемой гримасой тянет он, а потом поднимается и ставит опустевшую тарелку в мойку. — Ты посуду моешь. — Почему я? — флегматично интересуется Фил. — Я вчера мыл, — весело отзывается Макс и проходит мимо, задев плечом. Фил провожает его напряженным взглядом. Если бы не было всех этих случайных (и не очень) прикосновений — было бы легче. Каждый раз, когда Макс оказывается в пределах досягаемости, приходится контролировать себя. Любое касание — маленький взрыв. Встряхивает всего. И хочется еще. И слишком доверчивый для такого параноика и истерика Макс будто не понимает, как это: то сядет совсем рядом, то в плечо ткнет, то еще что-нибудь… Он чересчур полагается на выдержку друга. Незаслуженно, кстати говоря. Между прочим, Фил знает, что у него не настолько наивный характер. Но он сомневается, что это делается намеренно. Интересно, а если его зажать где-нибудь, как он поступит? Не как тогда, а серьезно: раздеть, прижаться и вылизать? Филу любопытно, каким Макс станет при таком раскладе. И чего ждать после? Фил зажмуривается и медленно выдыхает. «Вот только не надо сейчас фантазий», — думает он, стараясь не представлять, какой будет Макс, если все, что хочется с ним сделать, вдруг обратится реальностью. Так можно и с ума сойти. И сотворить что-нибудь непоправимое. Но хочется… И ведь как незаметно прошла эта чертова неделя. А теперь Макс снова остается на Новый год. И на подольше. Филу страшно привыкать к такой жизни, столь не похожей на семейную, но и не одинокой. С Максом… круто. Без дураков. Это серьезное испытание для выдержки Фила. Когда Макс ложится спать рядом и к нему хочется прикоснуться, приходится бить себя по рукам. Или взывать к собственной, нагло спящей, совести. Пока помогает. — Слышь, Фил! — орет Макс из зала. — Я комп твой займу? — Зачем? — Кино какое-нибудь гляну! — отвечает тот. — Я знаю, у тебя есть. — Не вопрос, — разрешает Фил, и Макс замолкает — видимо, действительно сел за компьютер. Фил вздыхает, понимая, что на нем еще мытье посуды, но вставать лень. Хочется продолжать сидеть так, прижимаясь спиной к батарее: под Новый год ударили сильные морозы, и он немного подмерзает. Максу все нипочем: как расхаживал в легких футболках и закатанных штанах, так и продолжает. Иногда и про тапки забывает. И говорит, что не мерзнет, когда Фил о них напоминает. Холод на него не особенно действует. Так было всегда. Фил подозревает, дело даже не в том, что Макс не мерзлявый, а в том, что он слишком энергичный. Он не может представить себе спокойного Макса — только бегающего, орущего, что-то доказывающего, размахивающего руками… При постоянном-то движении как можно замерзнуть? Фил ежится. Намывая тарелки, а заодно вилки, ложки и чашки, он старательно не представляет, как было бы, определись Макс с выбором в его пользу. Вряд ли изменится и станет шелковым. Да даже голубой устрицей чисто из чувства противоречия не прекратит называть, что там еще говорить. — Филин, твою мать! — вдруг слышится разъяренный голос, и у застывшего Фила падает из рук вымытая тарелка. Падает и разбивается на несколько частей — хотелось бы верить, к счастью. Судя по тому, что Макс вспомнил его фамилию, это вряд ли. Голос у Макса такой, будто его либо кондратий хватит, либо он сам кого-нибудь порвет. Что, в конце концов… — Что? — осторожно интересуется Фил, наклоняясь и собирая осколки. Не порезаться бы, иначе почуявший запах крови разъяренный Макс добьется того, что ее станет больше. — А ну иди сюда! — воет Макс, задыхаясь и проглатывая окончания слов, и вот тут Фил действительно начинает волноваться: такое случается редко, но если приключается, значит, произошло что-то из ряда вон. Хотя чего такого он мог увидеть у него в загрузках-то? Или это с компом не связано? Фил торопливо ополаскивает последнюю чашку, ставит ее сушиться и, вытирая руки полотенцем, идет на зов друга. Тот застыл за компьютером с таким лицом, будто испытал самое страшное, что только можно было пережить. Монитор плоский, легко передвигаемый, повернут «лицом» к стене. Макс еле слышно причитает, хмуря брови. — Да что? — обеспокоенно спрашивает Фил, и Макс открывает рот, но не может произнести и слова внятно по делу, и поэтому замолкает, и это пугает до чертиков. Уж что-что, а дара речи Макс не лишался никогда. Ни при каких обстоятельствах. Это показатель. — Я… — вдруг придушенно сипит Макс, тыча пальцем в сторону повернутого к стене монитора. — Бля… Фил. Ты что в компе своем держишь?! Фил чувствует, как к горлу подкатывает ком, а сердце проваливается в живот. В голове начинает предрассветно брезжить смутная догадка. Еще у него плохое предчувствие, и он знает: это неспроста. — А что? — предусмотрительно интересуется он, закидывая полотенце на плечо, и Макс наконец взрывается: — Голубая ж ты устрица! Откуда мне было знать, что у тебя тут вперемешку нормальное кино и порнуха! И порнуха тоже… совсем как ты! — жалуется он, его лицо почти багровое от нехватки воздуха и гнева, а Фил, застыв рядом с ним, не знает, как себя вести: то ли взвыть, то ли заржать, то ли дать придурку по башке. Вместо этого он шагает вперед и осторожно разворачивает обратно монитор, на котором на весь экран развернуто застывшее видео: двое парней, не прерывающих поцелуя, увлеченно раздевают друг друга. Свернув окно, Фил понимает, что Макс залез в папку «Видео» в документах. Туда он обычно скачивал все, а потом либо удалял, либо перекидывал дальше. — Ты сюда вообще зачем полез-то? — интересуется он. Макс возмущенно тычет пальцем в сторону монитора, будто до сих пор видит там поразившую его сцену. — Я не специально! — хрипит он. — Откуда мне было знать, что ты все в одну папку качаешь! — Рассортировать забыл… — раскаянно бормочет Фил, но Максу от этого легче не становится: — Бля-я!.. Дайте мне это развидеть! — подвывает он, чуть не плача, и Фил ободряюще хлопает его по спине: — Ладно тебе, — примирительно говорит он. — Главное, что ты успел поставить на паузу раньше, чем началось самое интересное. Макс начинает завывать еще горше — ему все равно. Он уже и так слишком много увидел. — Тогда вали из-за компа, — предлагает Фил. — Я сейчас отсюда все лишнее уберу. Чтобы ты знал и не лез куда не надо. Макс неожиданно замирает и смотрит на Фила круглыми глазами. — Ох, бля… — медленно, будто что-то для себя осознав, произносит он. — М? Тот принимает еще более жалобный вид. — Я… я пошел, — быстро говорит Макс. — Да. А ты пока убери куда-нибудь… ну, это. Он неловко поднимается со стула и как-то медленно, будто в прострации, идет к выходу. Фил недоуменно следит за ним взглядом, пытаясь понять, что случилось. А потом Макс запирается в туалете. — Макс?.. — подойдя к двери, зовет Фил, и слышит только ругань, общий смысл которой заключается в «отстань, я скоро выйду». Фил хмурится, пытаясь сопоставить факты: видео, странное поведение Макса, его удивленный, осознающий взгляд, неловкие шаги, запертая дверь… — Макс, ты?.. — он не успевает договорить, как его затыкают негромким рычащим «сдохни!» Фил ухмыляется и приваливается к двери спиной, складывая руки на груди. — Вот оно до чего дошло… — иронично тянет он, не в силах сопротивляться соблазну немного понасмешничать. — Может, тогда уже досмотришь фильмец-то? Из-за двери несется поток возмущенной нецензурной брани.