Taking off the mask

Невесело было в крохотной тюремной камере, невесело и за окном. Дождь, как и предсказывал Мерлин, все-таки пролился. Глядя на косые серые струи, прибивающие пыль к зданиям и дорогам, Гаюс сокрушенно качал головой: сырость и влага смоют с арены пролитую напрасно кровь, но отнюдь не ускорят заживление ран. Мерлин сидел на скамье и мычал себе под нос какую-то песню. На припеве знакомую мелодию подхватывал и Гаюс. Их голоса – молодой и чистый, низкий и вибрирующий – на пару мгновений смешивались где-то под потолком, затем плавно затихали, и снова вступал юноша. Наложение швов было делом безрадостным и довольно мучительным, поэтому оба они старались любыми способами отвлечь себя. Как от малоприятной процедуры, так и от сжимающих в тиски мрачных мыслей. – ... а Гвен чуть не рвет на себе волосы, – преувеличенно бодро пересказывал Гаюс события прошедшего дня, как если бы жизнь замка могла вдохнуть жизнь и в эту камеру. Закончив со стежками, он стал обкуривать раны какими-то травами и продолжил рассказ. – Рыцари, можно сказать, тоже – еще бы, такое вопиющее беззаконие прямо у них под носом! Во всем этом переполохе у сэра Леона украли новые сапоги, а служанка леди Беатрисы, как оказалось, беременна и родила раньше времени. Весь замок гудит, но твое имя произносят не иначе, как шепотом… Один сэр Гвейн рассказывает всем, кто может его услышать, что ты просто славный доверчивый малый, что тебя опоили и обвели вокруг пальца… и в том же духе. Многие верят. Славная же у тебя репутация, надо сказать. Деловито попыхивающий травами Гаюс держался молодцом, но Мерлин едва ли слушал его. Тусклый свет от факелов не скрывал залегшие у него под глазами темные круги. И без того острые скулы заострились еще больше, а пронзенное клинком плечо ныло и пульсировало так, что казалось отдельной частью тела. Пережитое потрясение мощной волной отнесло юношу от тех обитаемых берегов, где люди еще переживали из-за попранных законов, правителей, дружбы... Даже из-за любви. Еще вчера он был частичкой общего потока, плыл вместе с ними, метался в неизвестности, натыкался на острые валуны на перекатах, смотрел с надеждой на восход нового дня. Теперь же ему оставалось лишь кричать "Помогите", но на его необитаемом острове не было места другим людям. От былого потока остались лишь капельки влаги, просачивающиеся сквозь каменные стены камеры. – А Артур, ты его видел? Как он? Про меня что-то говорил? – сквозь стиснутые от тянущей боли зубы спросил Мерлин самое важное. – Если ты про ранение, то ничего серьезного. А так… С тех пор, как я обработал его рану, он слишком очевидно старается избегать моего общества. Про тебя ни слова. Хм, я бы даже сказал… – Что, Гаюс? – По-моему, он в шоке, - знахарь развел руками. – Еще большем, чем после смерти Утера. Что ж, этого следовало ожидать. Прислуга шепчется, что Артур снова заперся у себя и не желает никого видеть. Поэтому я понятия не имею, что у него на уме. – Зато я имею, – Мерлин потрогал бинты и отстраненно-равнодушным тоном протянул. – Не сегодня-завтра Артур приговорит меня к смерти. – Цыц! - строго прикрикнул на него лекарь. – Больше так не говори! Я знаю его подольше твоего, так что не горячись и не делай скороспешных выводов. Вдруг все обойдется? Маг не без труда нагнулся, поднял с пола пригоршню мелких камешков. Повертел их так и сяк, пару раз подбросил в воздух. – А вдруг нет? Мне что-то не хочется проверять, – первый пущенный камешек полетел и с громким стуком ударился о решетку камеры. – Хотя, похоже, все к тому и шло, и мне нужно просто смириться. Такие, как я, долго не живут, – второй камешек полетел вслед за первым. Гаюс вздрогнул от громкого неприятного звука. – Жизнь простого крестьянина сурова: на каждом перекрестке его поджидают разбойники; засуха, неурожай… голод следует за ним по пятам, – опять камешек. – А тут – костер! О радость! Господь услышал мои молитвы! О таком конце я всегда мечтал, чего еще мудрить? Вспых – и все! Гаюс смотрел и не узнавал говорящего. Такие речи были больше под стать человеку отчаявшемуся и озлобившемуся. Мерлин же, хоть и совершал частенько импульсивные поступки, всегда оставался рассудительным и вежливым, всегда с оптимизмом смотрел в будущее. – Нет, нет! – недоумевая, он мягко положил руку на плечо узника, надеясь вселить надежду хоть этим. – Артур ни за что не стал бы тебя мучить столь ужасающим образом! – А менее ужасающим стал бы? – последовал полуиздевательский ответ. – Виселица, например? На арене он ясно дал понять, что таков его план. А что, замечательная выдумка! Где наша не пропадала! Очередной камешек с особенно громким звуком отскочил от решетки, и Гаюс наконец сообразил, что его ученик балансирует на грани истерики. Бесслезной, замкнувшейся в себе истерики. – Не ерничай, все очень и очень серьезно! – резко оборвал Мерлина лекарь, выхватил из его ладони пригоршню камней и быстро выкинул их в темный угол. – Я серьезен, видишь – никакой улыбки. Серьезен всей серьезностью утопающего. Мне осталось только решить, что делать – оставаться на плаву или пойти ко дну, поддавшись призрачной надежде. – Мерлин! Мерлин! – Гаюс вдруг совершенно отчетливо понял, к чему клонит клонит маг. – Даже и мысли об этом не допускай! Тебе нельзя бежать! Как раз сейчас у нас есть шанс что-нибудь придумать: тебя околдовали, подставили, воспользовались твоим лицом, что угодно. Хорошая легенда вернет все на круги своя, а побег будет равносилен признанию. В конце концов, можно сделать ставку на рыцарскую честь, ведь поединок-то ты выиграл. Вы с Артуром пуд соли съели вместе, и, хоть режь меня, но я не верю, что он вот так вот возьмет и поставит крест… – у старика чуть не вырвалось "на тебе", но он вовремя спохватился, … – на ваших отношениях. – Гаюс, все кончено! Ты не видел его лица в тот миг. Оно было… как у маленького мальчика, к которому мать потянулась с поцелуем, но вместо этого всадила клинок в сердце. Потерянное, ничего не понимающее, уже искривленное от боли… Хотя о чем я болтаю… Так и было! Он видел, как я колдовал против него! Как убил отца!.. – Не придумывай. Он видел, как кто-то заставил тебя колдовать, – поправил старый лекарь. – Опять врать! – У нас есть выбор? Послушай меня внимательно, мой мальчик. Сейчас речь не о Камелоте и не об Артуре. Спаси себя, Мерлин. В кои-то веки, спаси себя и соври. Не беги ни в коем случае. – Да как я сбегу, я же не волшебник, – уже по-доброму улыбнулся юноша и потряс в воздухе цепью, перехватывающей его тонкие запястья. Почти не ограничивающей возможность движения, но лишающей его всякой магии. – Тогда обещай, что не сделаешь ничего безрассудного. – Обещаю, – вздохнул маг. Спустя некоторое время стража объявила, что время, отведенное лекарю для обработки ран, истекло, и Гаюс тяжело поднялся на ноги. – Спокойной ночи, Мерлин, – старик сопроводил слова крепкими объятиями. – Постарайся уснуть, завтра все образуется. Я тебя просто так не брошу. – Спокойной ночи, Гаюс. Добрых снов. Прости, если испугал тебя своей глупой болтовней. *** Измученный душой и телом, Мерлин ничего не желал так сильно, как послушаться совета Гаюса и "постараться уснуть". Он честно пытался, но, разумеется, ни о каком сне речи быть не могло. Ему было очень трудно найти положение, при котором он испытывал бы меньше неудобств. Он убегал от томящей его боли, переворачиваясь на здоровый бок – она с упорством маньяка-убийцы догоняла вновь. Ложился на спину – она была тут как тут. В довершение всех бед стража, расположившаяся неподалеку, принялась взахлеб обсуждать какую-то Сильвию, которая, по их словам, была сисяста, как Венера, и скромна скромностью шлюхи. До Мерлина долетал каждый сочный эпитет, которым наделялась Сильвия, каждое крепкое словцо, которое неизменно сопровождало описание. И, наверное, именно в тот момент, лежа в темной клетушке без сна, с растерзанным плечом и вынужденный слушать грязные шуточки караульных, Мерлин первый раз подумал, что жизнь обошлась с ним несправедливо. Не желая погружаться в пучину жалости к себе, Мерлин стиснул цепочку, на которой висел кулон Фреи. Да, ему оставили эту драгоценную вещицу, ведь он победил… Возможно, они с Фреей скоро встретятся, ведь вполне очевидно, к чему приведет гаюсово "не бежать". Не бежать – печальный конец. Что он скажет Артуру? А вдруг Артур даже не придет, предоставив разбираться с ним своим приближенным? Что же они натворили… в одночасье растоптали незримую связь, которая, как думал Мерлин, не исчезнет никогда. Никогда… Кажется, он все-таки засыпал… голоса стражи становились все тише и, наконец, замолкли совсем. Какое счастье – просто так полежать в тишине, погружаясь в долгожданный сон… Поэтому Мерлин не сразу захотел признавать, что отчетливо прозвучавшее в тишине "псс" принадлежало реальности. Лишь когда "псс" повторилось настойчивее, он приподнял голову. – Эй! Дружище! Ну наконец-то, я кричу-кричу! – Гвейн?! – сомнений нет, пряди каштановых волос, щетина, широкая улыбка! – Как я рад тебя видеть! – Гвейн, Гвейн. Разрази меня гром, если не я. Привет, малыш! Ну что, я готов отдавать просроченные долги! – О чем ты? – Мерлин с сожалением стряхнул с себя остатки сна и выпрямился на жесткой скамье, служившей ему кроватью. Что его друг забыл здесь посреди ночи? – Как о чем? Я же тебе всегда талдычил: долг платежом красен. Вот и пришел черед мне расплачиваться. Смекаешь? – рыцарь даже в темноте светился от самодовольства. – Пока не очень… Что ты делаешь тут в такой час?.. – Друг, работай головой, да поживее, – Гвейн перебил мага и, как фокусник, извлек из-за спины что-то звенящее и металлическое. – Видишь эти ключи? Как думаешь, от чьей они камеры? Подсказка: она такая маленькая и вонючая, и сидит в ней маленький отчаявшийся заморыш с ушами, как у слона. – Но к-как?! Стража?!.. – ахнул Мерлин. – Спит слом младенца. Я упоил этих молодцев так, что, признаться, самому стало совестно. – Гвейн. – Да?! – Прости, я… я… не могу сбежать… – магу было очень жаль огорчать Гвейна, пошедшего ради него на такой риск, но обещание, данное Гаюсу, еще звучало у него на губах. – Чушь! – просто отмахнулся белозубый рыцарь. – А я здесь на что тогда, для красоты? Я организую твой побег прямо сейчас! Да, Мерлин, самый настоящий побег, чего рот раскрыл? И надо провернуть все это дело побыстрее, ночной караул вот-вот сменится! – Я… не про это. Я не могу… мне нельзя. Будет еще хуже, – говорил Мерлин и сам понимал, как нелепо звучат его слова, когда его спаситель – вот он, а до вожделенной свободы подать рукой. – О боги, пощадите меня! – воскликнул мужчина, уже отпирая замок. – Сбежать нельзя, а на костер можно? Что-то я не понимаю логику ваших мыслей, господин маг. Все это уж больно попахивает садомазохизмом. Таак… Вот и все. На выход. – Гвейн… – вновь подал голос Мерлин, уже сдаваясь. – На мне все еще эта цепь, она лишает меня магии, куда я без нее… – Поменьше слов, побольше дела. Идем, идем. Тихонько прикрыв за собой тюремную решетку, они двинулись к выходу. Прошли мимо стражи (Мерлин успел от всей души пожелать им скорейшей импотенции), над которой, действительно, витали весьма ощутимые винные пары. Через полчаса беглецы уже благополучно выбрались из замка. Выбрались на свободу. Было по-предутреннему тихо. В лицо дул прохладный мягкий ветерок, и Мерлин почел признаком слабости и неблагодарности сообщать своему другу, что, похоже, у него легкий жар, а раны ноют так, что он лишь усилием воли сдерживал стоны. Руки по-прежнему были скованы цепью, и Мерлину не приходил в голову ни один способ, как избавиться от нее. Он осознавал, что бежать в таком состоянии будет трудно. Но он был свободен, а, значит, игра стоит свеч. Гвейн сделал невероятное (ну, почти невероятное, учитывая его многолетнюю дружбу с бутылкой), и сейчас юного мага переполняло чувство признательности и удивления тому, что о нем помнят, его не бросили в беде и рискнули жизнью и положением, чтобы доказать это. – Даже не знаю, что сказать. Спасибо, наверное… Да, спасибо! Ты спас мою жизнь. Не знаю, как благодарить… – Побереги благодарность и силы, ты еще в себя не пришел после всей этой заварушки. Теперь послушай внимательно: я не могу уйти с тобой, тебе придется крутиться самому. Прямо сейчас выбирайся из города, как хочешь выбирайся – вскачь, вплавь, пешком, но только чтоб тебя НЕ ЗАСЕКЛИ! Если поймают – убью собственными руками. Как будешь за пределами нижнего города, иди прямо по дороге, в пяти милях от главных ворот есть постоялый двор. Может, помнишь такой, старый, как пень, весь покореженный? Ты должен помнить, я там выбил хозяину передний зуб. Зайди внутри, поднимись на второй этаж, первая дверь слева. Там тебя будет ждать надежный человек, мой товарищ. Он выведет тебя и во всем поможет. Все понял? – Да. Но цепь… – Не знаю я, что с ней делать, даже не спрашивай. Разве что спрятать руки и греметь ею поменьше. Иди же! – Спасибо, Гвейн! – вновь воскликнул юноша и подался вперед, но его порыв был решительно остановлен. – Нет, обнимать меня не надо. Пошел! *** Сонная прислуга давно потушила факелы, а караульные уже заняли свои посты, когда Гаюс вернулся в лазарет. Караульные смотрели косо – еще бы, старый лис, сам без пяти минут маг, столько лет покрывал преступника. Хорош, нечего сказать! Но придворный лекарь лишь подергивал полы длинной мантии и шагал дальше. На его веку настроения толпы раскачивались в разные стороны так часто и стремительно, что он давно привык не замечать такие мелочи. Не выработай он этой привычки – давно бы гнил где-нибудь в застенке еще на заре правления Утера. Гаюс покинул камеру своего названного сына с тяжелым сердцем, но сейчас, когда дверь лазарета с жалостным скрипом закрылась за его спиной, стало куда хуже: стены комнат навалились на знахаря черной тоской. Отсутствие в них Мерлина было так же ощутимо, как отсутствие света. Однако Гаюс не стал разжигать свечи – он знал, что это не поможет. Переодевшись для сна в молчаливой темноте, он ворочался в постели с пару часов, наконец, встал и, облачившись в халат, уселся на стул у окна. Было около четырех утра, когда за окном истошно загорланил первый петух. Гаюс вздрогнул. Петушиный крик, по поверьям, заставлял злых духов покинуть землю и вернуться в обитель теней. Пусть же духи страха и неудачи, молил Гаюс, перестанут одолевать сомнениями его сына; пусть духи мести и раздора, черные склочники, оставят Артура в покое. Не успел он это подумать, как к утреннему концерту петуха присоединился отдаленный звон колокола. Звонили тревогу. Через двадцать минут лекарь уже знал, в чем дело, и это знание разбило его старое сердце. Мерлин не сдержал данное ему обещание. Но не горечь отеческой обиды заставила седовласого Гаюса пошатнуться и схватиться за грудь, а страх. Мальчик не мог бежать в одиночку – только не с магической цепью на руках. Его убедили закрыть глаза на обещание, данное наставнику. Убедили или… заставили. Воображение показывало знахарю ужасные картины, в которых его родной мальчик, такой добрый и чуткий, бежит из последних сил по лесу, полуживой, сжигаемый лихорадкой, потерявший веру в людей… Гаюс стоял в коридоре, по-прежнему в своем потрепанном халате. Вокруг носились люди, что-то кричали и мельтешили одеяниями; до зубов вооруженная стража промаршировала мимо, даже не взглянув. Руки лекаря мелко затряслись. Он поднял ладони к лицу, чтобы скрыть слезы, побежавшие по морщинистым щекам. Но скупые слезы высохли быстро: Гаюс был не из тех беспомощных стариков, кто просит защиты у молодых, а сам сокрушается, бездумно глядя в окно. Лекарь прислонился к прохладной стене коридора и очень быстро взял себя в руки. Он всю свою жизнь балансировал между наукой и магией, не отдавая предпочтения ни той, ни другой. Сейчас же он четко понимал одно: спасти Мерлина помогут только факты, и только факты помогут докопаться до истины. Итак, первое: кто-то помог его ученику сбежать и тем самым поставить его жизнь под куда более реальную угрозу, чем та, что до сих пор неясно маячила перед ним. Второе: узнать, кто скрывается за безликим местоимением – вопрос жизни и смерти. Потому что, кем бы ни был этот человек – мужчиной или женщиной, магом или простым человеком – он не желал Мерлину добра. Это очевидно всем, даже глупой бабе кухарке. Но только не ему. О чем же ты думал, Мерлин?! И где ты сейчас?