Мне снишься ты

Стайлз виновато улыбается оборотню, просыпаясь с ним в одной постели. Улыбается, но не удивляется, не задает вопросов, которые Хейлу очень хотелось бы услышать, не видит ничего неправильного в происходящем, почти никогда не начинает разговора сам. Питер греет в ладонях его холодные, тонкие пальцы, и безмолвно костерит себя за бессилие, за неумение помочь. Хотя все не так уж плохо - Стайлз решает простенькие примеры, угадывает - а может, действительно различает, - цвета, может рассказать, как доехать до лофта, до школы, до ветеринарной клиники, хоть и не может вспомнить, зачем бы ему понадобилось ездить в ветклинику. Стайлз не выходит из комнаты, и Питер его не вынуждает - сам опасается открывать дверь, отделяющую комнату подростка от всего остального мира. Стайлз помнит обрывки вчерашних разговоров и иногда смеется, рассказывая оборотню какие-то случаи из своей жизни. Случаи, связанные только с самим Стайлзом, и никогда - с кем-то из его друзей, родственников или просто знакомых. Стайлз не называет ничьих имен, и когда Питер в очередной - сотый, наверное, - раз спрашивает его про кресло, в котором имеет привычку сидеть, наблюдая за старательно выводящим свои каракули на тетрадном листе подростком, Стайлз лишь неопределенно пожимает плечами, в точности описывая бежевую с мелким травянистым узором, обивку, но так и не сумев вспомнить, откуда оно вообще в его комнате взялось. Стайлз говорит, что Питер "странный", что он "совсем на себя не похож". Хейл устал настолько, что не находит в себе сил отпираться, и просто отвечает, что здесь ему не от кого и незачем прятаться. Стайлз не верит. Стайлз помнит странные, совершенно не нужные ему вещи, но забывает важные, необходимые. Да и те что помнит - постепенно истираются из памяти, подменяются чем-то другим, какой-то недоступной Питеру игрой воображения, лишенной логики и смысла. Но для Стайлза все логично. У него все хорошо, ему не снятся кошмары, правда, у него часто мерзнут пальцы и без повода подскакивает сердцебиение, но он считает, что у него все в порядке, и уже привычно усмехается-улыбается беспокойству, залегшему в голубых глазах оборотня. В Стайлзе много детской, щенячей непосредственности - куда больше, чем обычно, много наивности и совсем нет подозрительности, как нет и каких-то тормозов, ограничителей. Стайлз тянет волка к себе, не смущаясь ни его возрастом, ни его прошлым, целует поначалу несмело, ожидая ответа, затем, получив желаемое, жадно, с придыханием, с тихим стоном в губы. Хейл точно знает, что сдается не из жалости - мальчишка ему нравится, и Стайлз это безошибочно чувствует, может быть - помнит, подставляясь все более откровенным ласкам, горячим губам, сильным, чутким ладоням. Питер выделяет секс с ним потому, что это первый раз, в котором нежности больше, чем похоти. Желание целовать, ласкать, гладить доверчивого мальчишку перевешивает любое другое, и Питер с ним нежен, так, как не позволял себе ни с кем. Стайлз платит сполна - красивыми стонами, жаром открытого, доверчивого тела, прикосновениями тонких пальцев. Стайлз льнет и ластится, разморенный оргазмом, засыпает, мерно посапывая в плечо Питера, сонно обнимая его поперек груди. Хейл перестает задавать вопросы, перестает надиктовывать примеры, но Стайлз этого не замечает. Для него все спокойно, для него все - как обычно, только из глаз волка, которого Стилински в шутку - или всерьез - называет "своим", уходит беспокойство, сменяясь тоской и грустью, странной, ни на что не похожей болью. Стайлз редко смотрит в его глаза - их выражение нарушает идиллическую картину мира. Вместо этого он обнимает оборотня за плечи, прижимается губами к шее, просит тепла и ласки. И получает, получает мягкие, приправленные каким-то отчаяньем, поцелуи, получает согревающие, заставляющие тело млеть, прикосновения. Они почти не разговаривают, только касаются друг друга, и, если Стайлза все устраивает, то Питер чувствует, что подошел уже к той грани отчаяния и бессилия, возле которой любое его действие не имеет значения. Стайлз большую часть времени дремлет, не засыпая совсем, но и не пытаясь активничать; молчит - Хейл запоздало вспоминает, что уже несколько дней Стилински не произносит ни слова; только жмется теснее, когда снова замерзает. Питер не без труда выпутывается из цепких объятий снова задремавшего мальчишки, переносит его на кровать, укладывая, укрывая одеялом, чтобы не замерз, тоскливо смотрит в сонные, лишь самую малость обеспокоенные глаза, ласково поглаживая подростка по щеке. - Ты куда? - Стайлз непонимающе хмурится, пытаясь обнять мужчину за шею, но руки слушаются плохо, соскальзывают обратно на одеяло. - Спи, - Питер аккуратно целует его, отстраняясь. - Я не могу без тебя спать, - Стайлз мягко улыбается, будто объясняет очевидные вещи. - Ты ведь знаешь. - Так нужно, - в голосе оборотня проскальзывает былая, уже непривычная Стайлзу сталь. - Закрой глаза. Стилински привык слушаться, он покорно закрывает глаза, прислушиваясь к давящей тишине в комнате. Тишина и пустота давят на виски, на грудную клетку, тяжелый ком, внезапно образовавшийся где-то в груди, давит на сердце и на легкие, мешая вздохнуть, не давая пошевелиться. Пустая комната оборачивается полузабытой темнотой, в которой есть место лишь двоим, и в которой Стайлз очень не хочет оказаться вновь. Истошный крик тонет в вакууме кошмара, смешиваясь с тошнотворным, сильным запахом крови. И больницы.