Мне снишься ты

Стайлз не знает, удивляет ли его то, что Питер не просто не ищет с ним встречи, но и попросту игнорирует, не реагируя даже на привычные, полные сарказма замечания, раньше всегда приводившие если не к не менее язвительному ответу, то, хотя бы к эмоциональному их эквиваленту - тихому, недовольному рыку, скептично изогнутой брови, едкой усмешке. Старший Хейл молчит, не ведется на провокации, становящиеся все более откровенными, потому что Стайлз не понимает. Просто не может понять, в пазле не хватает нескольких кусков, не дающих собрать картину в единое целое. Наверное, происходящее его не удивляет. Просто Стайлз замечает. Не хватает последней капли, нажатия на спусковой крючок, толчка в спину - Стайлз не подходит и не спрашивает. В голове смешиваются два образа человека, с которым он собирается говорить, путаются, переплетаются и по отдельности ни один из них не кажется настоящим, имеющим право на существование. Поначалу Стайлзу приходит в голову вопрос - какой из этих двух образов реален, но вслед приходит и понимание, что оба. Или ни один из них. Стайлз присматривается к старшему Хейлу, старается сделать это незаметно, но все равно иногда не успевает отвести глаза, и ответный взгляд ему кажется насмешливым, настороженным и выжидающим. Стилински прихватывает из отцовского бара бутылку виски - и пусть он не уверен, что ему можно или хочется его употребить, и пусть он уверен, что оборотни не пьянеют, - надвигает на лоб капюшон красной худи, и отправляется прямиком в капкан, хотя, точнее, в лапы зверя. Где-то плещется уверенность, что Хейл не станет уходить от разговора, разве что в привычной манере недоговаривания, поэтому Стайлз все-таки приходит, с садистским удовольствием снова вжимая кнопку дверного звонка до упора, и не отпуская ее, даже когда железная дверь открывается. Питер вздергивает вверх брови, разглядывая протянутую бутылку, переводит взгляд на вторую руку Стайлза, все еще тиранящую несчастный звонок. - Нужно будет его отрезать, - негромко хмыкает Питер, и только тогда Стилински переступает порог, прикрывая за собой дверь. - Я хочу с тобой поговорить. Хейл хмурится, рассматривая протянутую бутылку, и качает головой: - Верни это в отцовский бар, мальчик. Слабый, отдающий ароматом стыда румянец расползается по лицу подростка, и Питер не без удовольствия наблюдает за этой картиной, ровно втягивая в легкие запах чужой нервозности. - Я хочу поговорить, - твердо повторяет Стилински, поднимая взгляд на оборотня. Тот молча отходит чуть в сторону, и Стайлз проходит по квартире вперед, усаживаясь в то же самое кресло, что и в прошлый раз, опуская злосчастную бутылку рядом с креслом на пол. Хейл не садится - становится напротив, насмешливо глядя сверху-вниз, и от этого взгляда становится неуютно, зябко. Стилински невольно сплетает в замок замерзшие пальцы. - Ты хочешь поговорить, - с легкой издевкой уточняет-напоминает Питер. Стайлз думает, что стоило записать свою обвинительно-возмущенную речь, и зачитать ее с выражением. А еще лучше - записать на диск и послать оборотню. И уехать из города, лишь бы не встречаться взглядом с холодом голубых, равнодушных глаз, помнящихся Стайлзу совсем другими - взволнованными, ласковыми на грани с нежностью. Слова покрываются изморозью и с тихим неприятным похрустыванием разбиваются на маленькие осколки, ледяным крошевом наполняя голову. - Зачем ты это сделал? - Стайлз все же отводит взгляд, проклиная невовремя проснувшуюся лаконичность. Нужно было бы выдать привычный получасовой монолог, обдать вервольфа смесью возмущения, обиды и злости, но получается только это: - Зачем ты сделал это... так? Хейл понятия не имеет, что помнит Стилински, а Стайлз понятия не имеет, догадывается ли Питер о том, сколько помнит человек, но ни один из них об этом заговаривать не собирается. Точнее, Стайлз об этом заговорить не может. - Может, я все еще надеюсь на положительный ответ на свое предложение об укусе, - Питер усмехается так, что Стайлз понимает - не надеется. Не смирился, но не надеется, даже не думал об этом до сегодняшнего момента. Лжет настолько откровенно, насколько может, чтобы не сказать правду, но ответить на вопрос. Можно сказать ему, что он лжет. Но тогда - и Стайлз в этом уверен - оборотень просто фыркнет и выставит наглого гостя из квартиры. Стилински проглатывает эту ложь, но в отместку бьёт по самому больному: - Ты не альфа. Ты не можешь ничего мне предлагать. - Твой дружок, Маккол, приходил ко мне и спрашивал, есть ли надежда на то, что укус поможет тебе выкарабкаться из комы, - Хейл отступает на пару шагов, опускаясь в кресло, скрещивая на груди руки, отгораживаясь от собеседника демонстративно и показушно. - Что ты ответил? - Что ему стоит спросить у Дерека - каково это, когда от твоей оплошности на твоих руках умирают дорогие тебе люди. Стайлз пораженно смотрит на оборотня, и тот нервно прищуривается, прикрывая ресницами мелькнувшее во взгляде беспокойство. - Слишком жестоко на твой взгляд? - беспокойство тонет в едкой усмешке, а Стайлз качает головой: - Слишком откровенно. Хейл делает вид, что не понимает. Стайлз негромко вздыхает, опуская голову. Оборотню приходится прислушаться, чтобы услышать его дальнейшие слова. - Я много читал в последние дни - про кому, про вегетативные состояния, - Стилински смотрит на свои руки, задумчиво шевеля по-прежнему сплетенными в замок пальцами. - Тут же в чем основная опасность - мозг постепенно умирает, перестает действовать. Связь с телом нарушена, а за отсутствием потребности отвечать за что-то, кроме поддержания жизнедеятельности... постепенно отпадает потребность и в этом... И шансы вернуться к обычной жизни тают, - подросток говорит сбивчиво и неуверенно, будто боится, что мужчина прервет его, скажет, что все это глупости. Но Питер молчит, и Стилински, бросив на него короткий взгляд, продолжает. - Вспомнить дорогу от дома до лофта, решить хотя бы простенький пример из дошкольной программы, вспомнить реальную обстановку в комнате, реальный цвет тех или иных предметов... У меня такая каша в голове, но если приглядеться - все вполне логично. Ты пытался меня вытащить. А я хочу знать, почему. Что ты увидел такого во мне? Что нашел такого, что тебя.. тебя!.. вынудило помогать мне? - Ничего, - четко проговаривает Питер. - Я же сказал тебе - нет ничего. Стайлз вымучивает из себя неприязненную улыбку, поднимает взгляд на Хейла, чувствуя какую-то двойственность в его словах. - А еще ты сказал, что что-то должно было остаться... Откуда тебе знать? - Стайлза на мгновение бросает в жар, когда он догадывается. - Скотт и Эллисон? Хейл улыбается невыносимо довольно, будто Стилински - его любимый ученик, только что блестяще ответивший на какой-то сверхсложный вопрос. - У маленькой охотницы грязь течет по мыслям, - Питер прикрывает глаза, вспоминая. - Она сильная и собранная девчонка, она не дает этому выбраться и никогда не даст, наверное. Но оно - там. Неметон пускает корни глубоко в сердце, оплетает его и, это видно, никогда не отпустит, несмотря на то, что идет процесс отторжения. С оборотнем сложнее, а уж с истинным, - как же Питера корежит на этом слове, - альфой, тем более. Но и в нем можно заметить потеки черноты, похожие на отравленную кровь и отравляющие мысли. Хейл замолкает, долгим взглядом меряя хмурого подростка. - В тебе нет ничего. Я приходил снова и снова, но ничего нет. Я бы назвал это идеальной ассимиляцией. Стайлз удовольствия оборотня от этих слов не разделяет. - Ты не назвал мне причину, - мальчишка устало вздыхает. - Я готов даже поверить, что ты пошел проверить, что со мной случилось из-за... не знаю, любопытства или чувства вины, хотя я не думаю, что ты в курсе, что это такое. Ты не нашел ничего, что смог бы забрать. Зачем ты меня... лечил? Питер молчит слишком долго, задумчиво смотрит куда-то чуть выше правого плеча Стайлза, и Стилински подозревает, что волк и вовсе не собирается озвучивать ответ на заданный вопрос, поэтому поднимается с кресла, подходя к чуть насторожившемуся оборотню медленно и плавно. - Мне снова снишься ты, - Стайлз наклоняется к уху вервольфа, отмечая про себя, что тот не делает попыток отстраниться. - Такой, каким я тебя видел. Заботливый. Нежный. Мой. Стилински периферийным зрением видит, как мужчина поднимает руку, медленно, как в замедленной съемке, протягивая ее вперед, а затем чувствует, как кончики пальцев касаются бедра - осторожно, пробуя. Но у Стайлза не находится сил взглянуть ему в глаза. - В этом было что-нибудь... В тебе было что-нибудь настоящее? - Стайлз не отстраняется, стремясь насладиться хотя бы этим касанием. - Что-нибудь, - Питер усмехается, тоже отводя взгляд, но Стайлз, осмелев, почувствовав в волке какую-то слабину, придерживает его за подбородок, не давая отвернуться. Стайлзу немного страшно - все-таки это Питер Хейл, всегда себе на уме и всё - к вящей своей выгоде. Стайлз даже не сомневается, что он сможет прибить надоедливого человека, а потом свалить вину... допустим, на племянника. Но Стайлзу давно уже страшно, так давно, что он уже устал от этого чувства. Как устал и от неопределенности, неизвестности, тяжеловесного хейловского молчания. У Питера сухие губы, а светлая щетина чуть колет кожу, отчего Стайлз невольно стонет, закрывая глаза. Губы сухие и теплые, улыбчивые, хотя в улыбках этих искренности и на карат не наберется. Стайлз мягко прижимается теснее, чувствуя, как пальцы на бедре, дрогнув, сильнее сжимают плотную джинсу, хоть на поцелуй мужчина и не отвечает. Стайлз не настаивает - несколько мгновений тепло дышит в его губы, потом тихо проговаривает "Ты несносен, Хейл", таким тоном, будто отчитывает провинившегося пса. Волк недоверчиво косит взглядом, ехидно прищуриваясь, а ладонь, легшая на бедро, скользит выше, под толстовку и футболку, касается голой кожи, и Стайлз еле сдерживает рвущееся с губ жалобное хныканье, закусывая нижнюю губу.