Мой лучший враг

Soundtrack — Sia «Dressed In Black» ABBA «The Winner Takes It All» Godsmack «Under Your Scars» Панси не могла поверить своим глазам. Конечно, она давно подозревала — Драко трахается с Грейнджер, но увидеть это собственными глазами было совсем не то же самое, что подозревать. И сейчас, смотря на то, как те неловко пытаются прикрыться, она не могла думать ни о чем, кроме как о звучавшем снова и снова в голове слове «пиздец». Да, именно так думала Панси, которая все же пыталась сдерживаться в проявлении своих мыслей, так сильно ее отдаляющих от еще жившего в ней образа гребаной аристократки, что от этого стало более мерзко. — Панси, — кое-как застегнувшись, поднялся на ноги Драко и двинулся к ней, но она резко дернулась прочь. — Не смей, — прошипела она, ощутив, как понимание ситуации сдавливает ее горло так, что она не может больше говорить. Развернувшись, Панси бросилась к двери в надежде спастись, исчезнуть, пока чувства окончательно ее не накрыли и она не разгромила номер этого гребаного отеля с таким остервенением, что после даже эльфы не помогут Малфою с Грейнджер его убрать. Было обидно. Так обидно за себя и за… Уизли. За Рона, который в то время как эти двое совокуплялись, все еще помнил о Грейнджер, и лишь эта мысль сдерживала его, ее, чтобы не поддаться таким чувствам, что они с Панси и сами трахнулись бы прямо в том переулке. Но нет. Впервые в жизни Панси решила поступить правильно, впервые она сделала что-то — тьфу! — благородное, когда отстранилась от Уизли и побежала прочь, думая о Грейнджер, которая, как ей верилось, где-то одиноко страдает, упустив из виду своего благоверного. А теперь стало ясно, что та самая святая Гермиона в этот момент времени зря не теряла. Она использовала его в свое удовольствие, при этом используя Драко, хотя, может, все было наоборот. Конечно, Панси была адекватной и туманно понимала, что, возможно, ничего не понимает. Что что-то от нее ускользает. Что-то, что она так долго предпочитала не замечать, наблюдая изо дня в день, как влажно эти мерзкие двое смотрят друг на друга и как друг друга едва заметно касаются, оказавшись рядом. И все же это не меняло сути. Да, она опять проебалась. Опять оказалась не у дел, стоя на берегу чьего-то уже остывшего желания и неостывшего своего. Драко сжал ее руку, которую она тут же постаралась брезгливо сбросить, но не вышло. Он стремительно поволок Панси за собой к ближайшей двери. Как бы она ни старалась, ей удалось вырваться лишь тогда, когда Малфой захлопнул дверь за собой и толкнул саму Панси вглубь комнаты — очевидно, его спальни. Только сейчас она заметила, что Драко больше не скрывал своих татуировок и шрамов, что сделало все еще хуже. Ведь он говорил, обещал самому себе, что откроется только той, кого по-настоящему… — Ты предал себя, предал, конченый ты ублюдок! — в отчаянии закричала Панси, кинув на него взбешенный взгляд. Она ждала, что он сразу же ответит. Скажет, что все это ошибка. Что она ослепла, раз не уловила что-то, что смогло бы ее убедить в обратном. Но он молчал, и она, услышав гнетущую тишину, разве что не разрывающую перепонки от так и неозвученных ответов, со всхлипом бросилась к выходу, ощущая такое разочарование, что сил находиться в этом проклятом номере больше не было. Но Малфой не дал ей уйти — перехватил ее на полпути, вновь оттолкнув в сторону кровати так, что она отлетела, словно гребаная кукла. Почему, почему она так слаба, что уже второй мужик за вечер не дает ей просто нормально уйти?! Почему она такая… Жалкая?! — Я… Себя… Не предавал! — отрывисто произнес Драко, и то, с какой решимостью и каким едва сдерживаемым гневом ответил он, сказало ей больше, чем вся ею увиденная сцена «до». Матрас отпружинил, когда она приземлилась на него, но Панси едва ли успела это заметить, упершись руками в него, пока понимание ситуации затапливало ее. Все внезапно возымело смысл: и то, как Малфой гонялся, будто одержимый, за Грейнджер все это время. И то, как, заключив сделку, связанную с помолвкой с Гринграсс, каждый раз при этом не сводил задумчивых и долгих взглядов с Гермионы. И даже то, что он до сих пор не познакомил Асторию с Нарциссой, хоть, по его словам, помолвка была не за горами. Конечно, Панси всегда казалось, что мисс-блядская-невозмутимость едва ли сделает его счастливым, но все же она верила Драко, когда тот убеждал ее, что это ему необходимо, ведь он пообещал… А теперь даже его слово, всегда имевшее для нее вес, обесценилось. Будто стало трухой под гнетом мысли, что он все это время врал ей, уверяя, что ему нужна Гринграсс, что весь этот абсурд, бывший таким изначально, лишь жалкое вранье! — Ты утверждал, что хочешь жениться! — чувствуя, как слезы застилают глаза, смахнула их Панси. — Говорил, что весь этот уговор с Грейнджер стоит того, чтобы я… Была втянута во все это! На лице Драко заходили желваки, и он, остервенело наложив на дверь заглушающее заклятье, обратил к ней полубезумный взгляд. — Так и есть! Так и есть, твою мать! — проорал он, только сейчас, кажется, поддавшись своим эмоциям. Он выглядел так убедительно, что на миг она снова поверила ему, несмело предположив, что все это какая-то тупая ошибка. Но воспоминания о полуголой Грейнджер, смотрящей на Драко потемневшим от блядского желания взглядом, и его лицо, склонившееся над ней, говорили об обратном. — Ты показал ей себя, — шмыгнув носом, резко повела рукой Панси, когда Малфой призвал из шкафа рубашку. — Обнажил перед ней свои тупые руны и член, который не смог удержать в штанах, а теперь хочешь, чтобы я тебе поверила?! — Да! — повернулся к ней Малфой со взглядом, полным безумного отчаяния. — Да, я хочу, чтобы ты просто мне поверила! Она проглотила рвущиеся из нее слова, смотря на него во все глаза. Мерлин, как сейчас хотелось оказаться в том переулке с Уизли… Там, где было безопасно, там, где все было по-настоящему. Без единой капли лжи. — Разве не так поступают друзья, Панси: верят друг другу даже тогда, когда на это не остается причин?! — продолжал Малфой, с остервенением накинув на себя рубашку, и теперь горько смотрел на нее, словно это не он, а она развлекалась с Грейнджер на ковре минутой ранее. — Настоящие друзья не врут, Драко! — поднимаясь с постели, прошипела она ему в лицо и уже двинулась к двери, когда ее остановил его голос. — Спроси. Спроси, о чем хочешь, Пэнс, — напряжение звенело в каждой ноте. — Просто обернись и прочитай это в моих глазах — то, что я тебе и не думаю лгать. Конечно, ей надо было уйти. Конечно, она должна была не слушаться его, а аппарировать прочь, чтобы избавиться от этого гнетущего чувства, что ее предали. Забыться привычно при помощи крепкого алкоголя и холодного душа, а может, и какого-то случайного парня в первом подвернувшемся блевотном баре. И все же она стояла как вкопанная, не решаясь пошевелиться. — Я никогда тебе не врал, ты же знаешь, — уже тише продолжил Драко, лишая ее возможности поступить правильно. — Никогда, даже в те времена… Когда служил Темному Лорду. Последние слова были жалящей правдой, и Панси, тряхнув волосами, резко обернулась. — В таком случае… Что это было, Драко? Что это… — сказала она, горько покачав головой, а он изменился в лице, напрягшись. Прошла пара мучительных секунд, и Панси уже почти разочарованно отвернулась, как Драко жестко ответил, резко вскинув руку: — Послушай, да, мы трахались! Вернее, почти делали это и… Да, мы, черт возьми, делали это в некотором смысле, но… — Это ничего не значит, так?! — горько усмехнулась Панси, недоверчиво разведя руки в стороны. — Что, Малфой, расскажешь мне о тупом перепихе, который ничего не… — Нет, это значит! — вновь повысил голос Драко, подавшись к ней. — Значит то, что я хочу ее, а она хочет меня, и мы, представь, сделали то, чего оба хотели, как бы отвратительно это ни звучало! Да, мы почти трахнулись, Пэнс, и ты уж прости, что не попросил у тебя на это разрешения! Панси поджала губы и покачала головой. Никогда еще ее чувства не были настолько на пределе. Никогда еще она так не хотела повернуть время вспять. — Я тебе не верю, Драко, — процедила она, проглотив мерзкий комок, едва ли дававший дышать. — Не верю, что только в этом дело, потому что слишком хорошо тебя знаю! Он не стал спорить — лишь прямо смотрел на нее, тяжело вздохнув, и не произнес больше ни слова. Горечь разочарования — вот что Панси испытывала сейчас, понимая, что даже своим молчанием Малфой озвучивает ей неудобную правду. То, на что она сама так и не смогла решиться, думая, что есть что-то более… Что есть что-то куда более важное, чем желание тупого перепиха с тем, с кем это делать нельзя. Какие бы, мать их, чувства ни стояли за этим. — А как же... Весь этот ваш уговор? — снова прошипела она, наступая. — Как же это твое «я помогу Грейнджер получить Уизли, а в ответ — смогу подобраться к Астории, которая на меня и не посмотрит, если мы с Грейнджер достаточно не сблизимся»?! Драко сделал несколько шагов прочь и шумно выдохнул, закрыв глаза, и попытался успокоиться, а потом посмотрел на нее ясным взглядом. — Уговор в силе. И у меня, и у нее. Панси неверяще воззрилась на него, пытаясь найти в его глазах признаки лжи, но не находила. От этого она так взбесилась, что с отчаянным криком взорвала заклятьем ближайшую вазу, вмиг разлетевшуюся на десятки осколков, один из которых даже полоснул ее по ноге и, кажется, задел Драко. — Вы оба мерзкие, по-настоящему достойны друг друга! — едва не кинулась на него Панси, сокращая расстояние. — Спокойно трахаетесь, врете всем вокруг, предаваясь своим грязным утехам, пока я… Пока Уизли все еще думает, что Грейнджер бережет свою честь для него! — Она и бережет, ничего не изменилось! — казалось, эти слова, сказанные в сердцах, принесли Малфою такую боль, отразившуюся во взгляде, что Панси пораженно ахнула. — Но ты! Я не думал, что ты стала такой моралисткой, раз смеешь сейчас допрашивать меня, как директор гребаной школы, когда сама раньше особо не была блюстительницей морали! Его слова полоснули ее, и Панси внезапно вспомнила один из самых позорных моментов своей жизни. Как стала спать с Ноттом еще тогда, когда Дафна была с ним в отношениях. Это чуть поостудило ее пыл, и кровь, казалось, отхлынула от ее лица. — Я изменилась, Драко, — наконец холодно откликнулась она, ощущая, как отвращение затапливает все ее существо, раз он пытался играть на ее чувстве вины за миг слабости, о котором она старалась никогда не вспоминать, но все же помнила. — И я думала, что ты изменился тоже, но теперь вижу, что я в тебе ошибалась. Она знала — она ранит его так же болезненно, как и он ее, а потому с мрачным торжеством наблюдала, как темнеет его лицо. — Я вижу, Пэнс, — опасно начал он, — ты, в самом деле, изменилась. Вот только это потому, что ты, наконец, послала к черту придурка Нотта, или же причина в том, что ты выбрала новую жертву для своей неразделенной любви?! — ужалил ее Драко так, будто ударил под дых (уж лучше бы он сделал это). — Думаешь, я не заметил, как ты течешь при виде Уизли и пытаешься делать вид, что это не так?! Ей нечего было сказать — Малфой всегда отличался поразительной проницательностью. Еще в тот момент, когда пьяно и честно говорил на шестом курсе, что если Дамблдор и падет, то не от его руки, хоть и с бравадой утверждал всем остальным обратное. Еще тогда, когда Забини предрекал, что Грейнджер превратится в красавицу, а он молчал, но все же было видно, что Малфой с ним согласен. — Не впутывай сюда Уизли, — сказала Панси, ощетинившись, и отвела взгляд. Сейчас все, все в этом отеле казалось ей мерзким. — Он единственный здесь, в ком еще осталось что-то благородное и, к черту... Хорошее! И он точно не виноват во всем этом… безумии, которое вы творите с Грейнджер за его спиной! В носу болезненно защипало, когда она вспомнила все те короткие, но такие пронзительные общие моменты с Роном. То, как он навалял Нотту просто потому, что увидел — она расстроилась, встретив своего бывшего мудака. То, как он успокаивал ее до утра, а после — укрывал одеялом, когда она едва ли могла здраво мыслить, чтобы быть благодарной за это. И то, как сегодня он смотрел ей в глаза с такой отчаянной нежностью, с какой на нее никогда не смотрел никто. Даже Нотт, которого она так много лет любила. Даже родной отец, который пытался ее любить. — Панси, — мягко позвал ее Драко, и она, поморщившись, прикрыла веки. — Пэнс… — подался он к ней несколько секунд спустя, мягко тронув пальцами ее лицо. — Ты что, правда… влюбилась в него? — уже тише прозвучал последний вопрос, изменивший все. Распахнув глаза, Панси с безумным криком оттолкнула Драко так, что тот едва не повалился от неожиданности. Но все же устоял, гребаный натренированный аврор! — Мои чувства больше тебя не касаются, Малфой! — со слезами на глазах взглянула она, и то, с каким сочувствием он посмотрел на нее, лишь добавило горечи в слова. — Больше не смей задавать мне вопросов об этом, пока сам не готов отвечать на встречные! Она видела — Малфой не был готов сказать ей правду в ответ на то, что волновало ее больше всего. Но Панси и не нужно было ее слышать — она все поняла по его взгляду и чуть опустившимся плечам. Уже у самой двери она повернулась и произнесла дрожащим голосом, сдерживаясь, чтобы не зарыдать в открытую: — Я надеюсь, что ты найдешь в себе силы побороть это, Драко. Иначе! — повысила она голос. — Это убьет тебя, — чуть тише добавила она, почти жалея его. — Это заставит тебя предать себя. И то слово, которое ты дал даже не мне. С этими словами она вылетела из спальни, едва не столкнувшись с Грейнджер, а затем аппарировала прямо в коттедж, в котором ее ждал Рон.

***

Гермиона чувствовала себя так кошмарно, что хуже было сложно представить. Да что там! Она ощущала себя полнейшим ничтожеством, и думала, что момента, превосходящего по эмоциям этот, никогда в ее жизни не было. Даже когда она сражалась на войне и считала, что все кончено. Даже когда стояла посреди затихающего боя с мыслью, что Гарри погиб. Это было откровением, говорившим о многом, ведь всего, что случилось на войне, она ожидала (даже самого худшего), но вот этого… Того, что все, все светлое, за что она много лет держалась, обратится прахом, стоило ей просто впервые в жизни полноценно поддаться чувствам, эгоистично не думая о других, — нет. Только сейчас она поняла, как она, как Драко были уязвимы, когда оба словно ломались пополам. А в итоге так и случилось — они сломились под гнетом своего желания в номере этого отеля, теперь будто ставшим для них проклятым. Сюда в любой момент могли аппарировать Панси, которая это и сделала, а еще… Рон, о котором Гермиона совсем забыла, стоило окунуться в бурю эмоций, подгоняемых алкоголем. Стоило только увидеть Малфоя в том баре и окончательно пропасть. Гермиона слышала — Панси что-то кричала за стенкой, и не могла разобрать ее слов, ощущая, как безмолвные слезы стекают по щекам. Она так и стояла — павшая, проклятая в центре комнаты, и даже не могла убрать заклятьем с ладони семя Драко, являвшееся прямым доказательством их одного на двоих греховного падения. А когда голоса стихли, очевидно, из-за прозвучавшего за дверью заклятья, Гермиона осела на ковер. Она не знала, не понимала, почему появление Панси заставило ее так горько плакать, но делала это — просто заливала слезами пол, пока пыталась справиться с эмоциями. Взгляд Панси, ее взгляд — подруги, которой та стала совсем недавно, будто разрушил в ней что-то, за что она еще цеплялась, хоть и на подкорке сознания все это время жила с мыслью, что поступает неправильно. Что предает Панси, Рона, Асторию, которые никак не заслужили того, что они с Драко творили за их спинами. Но при этом не предает себя, отчего было еще больней. Да, Гермиона понимала: она хотела того, что произошло. Она хотела хотя бы в эту ночь забыть обо всем и верить, что ей за это ничего не будет. Что никто не узнает, что это останется между ней и Драко, как та маленькая грязная тайна, которую вы оба храните и которая, в общем-то, не меняет ничего (меняет слишком многое, все). Но как же она заблуждалась. Как же была неправа, когда поняла, что все тайное всегда становится явным, и теперь благодарила и Малфоя, и себя за то, что в том магическом клубе они оба все же не переступили черту. Не показали тем десяткам магов, что между ними что-то есть. Потому что обнажить это даже перед одним человеком стало тяжелым испытанием для ее души. В какой-то момент все же собравшись, Гермиона иссушила семя Драко на своей руке и, утерев слезы, двинулась к спальне Малфоя, но так перед той и замерла, не решаясь войти. Она знала, чувствовала, что стоит сделать это — и она все окончательно испортит, а потому просто ждала, как на заклание, хоть… чего-то. И «чего-то» не заставило себя долго ждать — спустя минуту дверь распахнулась, и из той вылетела взбешенная Панси, едва не сбившая ее с ног, и так стремительно аппарировала, что Гермиона не смогла сказать ей хоть слово. Просто так и замерла на пару секунд, смотря той вслед, а потом перевела взгляд на открывшийся проем, но… не сделала ничего. Может, она ждала, что Драко выбежит следом. Может, думала, что Панси вернется и что-то скажет в последний раз, но… Не произошло ничего, а потому Гермиона, проглотив горький комок и так до конца и не отрефлексировав свои ожидания, несмело двинулась в спальню. Когда она неслышно вошла, ступая босыми ступнями по мягкому ковру, она так и замерла у входа, увидев, как обреченно Драко спрятал в ладонях лицо, сидя на краю кровати и опершись локтями о колени. Теперь он был одет в новую белую рубашку, расстегнутую на все пуговицы, и его сломленная поза отдавала такой болью, что Гермиона если и хотела что-то — хоть что-то — сказать, то вмиг будто проглотила язык. Дернувшись, она все же сделала аккуратный шаг к нему, чтобы… Чтобы… Но потом, заметив, что он напряжен подобно оголенному нерву, подобно оголенному проводу, который тронь — убьет, все же отступила и уже развернулась, когда услышала: — Стой. Стой… И Гермиона так и замерла, сжав кулаки, а потом медленно обернулась, встретив затравленный взгляд Драко, в котором не осталось никаких эмоций. Лишь такое опустошение, лишь такая… обреченность и боль, что вмиг к ее глазам подступили слезы. — Драко… — прошептала Гермиона, ощущая, как трясется губа, как трясется она сама. — Завтра, — начал Драко с туманным взором, — завтра утром нам нужно будет кое-куда аппарировать… — Драко… — еще раз позвала его Гермиона, сделав к нему шаг. — Постарайся сегодня заснуть, — настойчиво продолжил Драко, чуть повысив голос и скрестив между собой пальцы. — Иди спать прямо сейчас, Грейнджер, пока не слишком поздно. А она лишь качала головой, смотря на его эмоционально обесточенное, бледное лицо. Он требовал от нее невозможного. А еще выглядел так, будто все пережитое им за годы вмиг отразилось на нем. И теперь все эти многочисленные шрамы, снова представшие перед ней, все его тату, значение которых Гермиона теперь знала, обрели новый смысл, а потому она со всхлипом бросилась к нему и, не помня себя, обняла так крепко, что Драко опешил. Она обнимала, сжимала так сильно, плача ему в шею, будто оплакивала его, ее, все то, что случилось между ними, а он поддавался, давал ей делать это, но… Не делал ничего в ответ. Словно отстраненно ждал, когда этот порыв закончится, как и вся эта безумная ночь, холодно освещавшая их тусклым, теперь безжизненным сиянием луны. — Нам надо… Постарайся уснуть, — в момент, когда Гермиона просто сползла к его ногам, мягко тронул ее лицо Драко. — Прошу, не плачь. Не стоит. Это все не стоит того, чтобы… — Это… не стоит?! — сдавленно произнесла Гермиона, изумленно смотря на него. — Что ты такое… — Мы аппарируем до полудня, — отрывисто продолжил Драко, гладя ее щеку и наблюдая за ней сверху вниз так, что у нее сжалось сердце. — Это лучшее время для посещения того места. Я не могу оставить тебя одну, так что тебе придется… Его слова едва ли достигали ее сознания. Гермиона с трудом воспринимала их смысл, ведь слышала совсем другое, и то, что она слышала, не нравилось ей. Ей казалось — он закрывается от нее. Ей казалось — он с ней… прощается. Она внезапно поняла: он больше… не ее. Будто разговор с Панси что-то расставил по местам в его голове, и теперь он… Жалел. Жалел обо всем. — Наверное, это не то, о чем ты мечтала, — горько усмехнувшись и моргнув, перевел взгляд вверх Драко. — Познакомиться с моими родителями… Снова. Но это… Ей казалось, она ослышалась. Познакомиться с родителями? Что, он всерьез предлагает ей… — Но перед миссией я должен их навестить. И раз уж я охраняю тебя, то… — продолжал Драко, снова посмотрев на нее. — Тебе нужно пойти со мной. Наверное, он говорил о важных вещах, и ей стоило бы сконцентрироваться на них. Но все же было кое-что, что волновало куда больше. — Драко, что происходит? — тихо оборвала его Гермиона на полувздохе, чувствуя, что если не задаст этот вопрос, то просто погибнет прямо здесь. Наверное, предполагалось, что она спросит про завтрашний день. Про то место, где им придется оказаться, и где она впервые, снова познакомится с его семьей, о судьбе которой едва ли слышала с окончания битвы за Хогвартс. Но все же то, другое, вызывало в ней куда большее любопытство, хоть это слово и было совсем неподходящим для ее необходимости знать, что сейчас творится в его голове. Гермиона была уверена — Драко понял все правильно и потому на какое-то время замер, закусив губу и переведя взгляд вбок, и следом горько посмотрел на нее. — Прости. Прости меня за то, что я… не сдержался, — начал он, и она, всхлипнув, уже подалась к нему, привставая с колен, когда он остановил ее, твердо положив руку на плечо и продолжив: — Прости за то, что сломал все. За то… что позволил этому произойти, когда... Драко так отчаянно, так честно и отрывисто говорил это, но снова не смотрел ей в глаза, что Гермиона со всей явью почувствовала, как безмолвно плачет. Хоть и не прекращала этого делать с самого появления Панси. Просто сейчас капающие прямо на раскрытые ладони слезы были настолько ощутимы, что если бы это была ее, его кровь — она бы не удивилась. — Я не должен был этого чувствовать. Я не должен был… Поддаваться этим… Чувствам, ставя под угрозу все, — Драко медленно перевел на нее отчаянный взгляд. — Я не должен был подвергать тебя опасности, Грейнджер, Гермиона… Я не должен был. И теперь понимаю, как далеко зашел, когда уже... Слишком поздно. Теперь она даже не всхлипывала, смотря на него, и не могла поверить, что это происходит. Что Драко открывается ей и тем самым гонит ее прочь. Что еще больше оголяет свои чувства, которые и так уже давно были нараспашку, но все же… Она не понимала, не хотела понимать то, о чем он говорит. Гермиона не могла осознать, что же так гнетет его, что дарит ему такую боль, ведь если оставить сухие факты, то что они, в сущности, сделали? Потанцевали на вечеринке? Поддались сиюминутным чувствам, которые хоть и вылились в большую проблему, но… Не поменяли сути? Она еще верила, хоть и слабо, что все произошедшее не поменяло ничего. Но, видимо, Драко был куда смелее и честнее ее, а потому, наконец, так прямо посмотрел на нее, что она еле слышно вздохнула, заранее ощущая боль от того, что он собирался сказать. — Я жалею, что все так произошло, Грейнджер. Мы не должны были зайти так далеко. Во всяком случае… Сейчас, — вынес свой приговор Драко, окончательно отстранившись от нее, а она… Она, проглотив болезненный комок и моментально собравшись, смело и с вызовом взглянула на него — такого сломленного, такого… решительного в этой своей прости-прощай-позе, что сквозь слезы, затуманившие взгляд, горячо произнесла: — А я не жалею ни о чем, Драко! — Гермиона поднялась на ноги, впервые принимая всю ответственность за произошедшее на себя и бросаясь в омут с головой. — Чтобы ты знал — я тоже этого не планировала, я тоже об этом не мечтала, и да, мне больно от того, что нас… Что это стало известно, но я… — сделала она маленький шаг к нему, расправив плечи, пока он так же и сидел в напряженной позе, смотря в пол. — Я не жалею ни о чем. Наверное, она действовала в своего рода состоянии аффекта. Наверное, потом ей будет очень больно. И наверняка она об этом пожалеет. Но сейчас адреналин, поднявшийся в крови, был подобен анестезии, а потому Гермиона не чувствовала ничего, кроме решимости быть честной с ним, с собой до конца. И когда Драко в ответ на ее откровение резко и пораженно вскинул голову, но больше не сделал ничего, Гермиона, всхлипнув, произнесла: — Я так и знала, что все это… ничего для тебя не значило. С этими словами она отвернулась, поднявшись на ноги, и стремительно зашагала прочь, едва ли видя что-то перед собой из-за потока слез, из-за целого наводнения боли, в которой она тонула и не знала, сможет ли когда-нибудь нормально дышать опять. Но уже в следующий момент Гермиона будто вынырнула из темной воды прямо навстречу звездам и наконец сделала судорожный вздох. Когда ощутила, как Драко, мощным рывком подавшись к ней, обхватил ее одной рукой поперек шеи, а другой прижал к себе так жарко, что это отдалось в ее теле волной болезненных, восхитительных мурашек, и от этого она уже в голос зарыдала. — Дура, какая же ты дура, Грейнджер… — горько, горячо шептал ей Драко, на ходу целуя ее щеку, висок, волосы и уволакивая за собой к кровати. — Мы оба погибнем с тобой, а если и нет, то, к черту, будем навеки прокляты всеми, кто нас когда-то любил, если… — Я уже проклята! — резко развернулась к нему Гермиона, встречая его взгляд. — Посмотри на нас, на меня — я уже падаю, я уже почти на дне, но я… Она замерла в дюйме от его губ, отчаянно смотря в его глаза. И лишь то, что она увидела, заставило ее тело обмякнуть. То, что все еще стояло между ними камнем преткновения. То, что рушило момент и не давало окончательно поддаться чувствам. Добродушное веснушчатое лицо того, о ком она все же не могла забыть. Мягкая улыбка той девушки, чьи синие и чистые глаза еще не знали предательства. — Ты же все еще считаешь, что… Любишь его, верно? — с тихой болью спросил Драко, будто прочитав ее мысли и замерев у самого ее рта с таким выражением, словно уже знал ответ. А Гермиона, которая и была бы рада ответить свое «Нет!» человеку, к которому испытывала так много раздирающих изнутри чувств, перекрывших за какие-то недели годы, годы искренней заветной любви, просто не смогла этого сделать. И только поэтому задумалась на мгновение, но это мгновение отравило все. — Так я и думал, — тихо сказал Драко, скривив рот, а потом холодно отступил он нее, из-за чего она… Будто потеряла то неправильное, но такое уютное ощущение дома, что вмиг почувствовала себя бесконечно одинокой. И когда Гермиона подалась к Драко, чтобы вновь ощутить его, он внезапно добавил: — Не стоит, Грейнджер, все так, как… Должно быть. Это, знаешь, немного облегчает задачу. Я ведь тоже… — врал он ей, прищурившись. — Тоже не люблю тебя. Она не могла поверить, что он говорит это. И не могла в это поверить, никак не могла. Особенно сейчас, смотря в его лицо, которое хоть и было будто каменным, но его глаза... Глаза, в которых едва не стояли слезы, говорили ей все. Как же ей, ему сейчас было больно. — И наша страсть… Эти чувства, — кажется, его взгляд все же заблестел. — Давай или забудем обо всем и начнем все с чистого листа. Или… Так больно, что тело сковало от обреченности. — Или… — все же глухо вымолвила Гермиона, заперев все, что было в ней до этого момента искреннего. — Или продолжим, но пообещаем, что мы не… Нет, пусть он замолчит. Заткнется прямо сейчас… — Пообещай, что не влюбишься в меня. Что выполнишь свое обещание и не помешаешь мне сделать то, что я… должен, — убивал, просто рушил что-то светлое в ней Драко, пока Гермиона едва стояла на ногах. Интересно, когда от землетрясения, буйства стихии земля уходит из-под ног — это так же страшно и так же больно? Чувствовать, что теряешь опору под ногами? Когда больше не ощущаешь, что есть хоть крошечный шанс выжить, пока все крошится, падает в бездну прямо под ступнями? — А ты… — начала Гермиона, будто ступая по зыбкой почве и смаргивая слезы. — Ты мне можешь это пообещать? Он молчал, всем своим затравленным видом отвечая ей, но все же отвергал, отрекался от нее. — Я сделал ей предложение. Я сделал предложение Астории. Я должен был сделать это — предложить стать моей женой, и она… — Нет, — затравленно произнесла Гермиона, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. — Не… Драко горько усмехнулся, запрокинув голову и покачав ею. — Я всегда считал, что все это плохая идея. Что мы — я и ты, все это было обречено с самого начала, — так, словно уже терять нечего, продолжил Драко, а Гермиона уже не слышала его. Лишь растворялась в потоке эмоций, лишь теряла себя, его из вида, больше от слез не видя ничего. Он сделал Астории предложение. Он… предложил ей стать его женой. Кажется, в какой-то момент Драко едва заметно дернулся к ней, а она, всхлипнув и пошатнувшись, сделала шаг назад, в ответ на что он больше… Он остановился. Принимая произошедшее, он остановился и словно ждал следующего момента. Ее решения. И Гермиона не заставила себя долго ждать. Ступая по стеклам своих разбившихся надежд, она понеслась прочь так стремительно, что почти услышала этот мерзкий хруст. Того, что когда-то еще было ею, когда она еле ощутимо гладила Драко по шрамам и думала, что теперь он только ее, а теперь понимала — это был лишь мираж. Ее глупая, наивная фантазия, не имеющая под собой никаких оснований. «Я сделал ей предложение. Я сделал предложение Астории». И в этот момент, сейчас, едва не умирая от боли, она… Она поклялась себе, что отныне и никогда не будет, не станет его. Ни сейчас, ни вовек. Она его не полюбит, она не сможет его полюбить. Любить после того, что он с ней сделал. После того, как изменил ее, показал ей, как летать, а потом отнял все это, отдав руку и сердце другой, когда Гермиона уже сама почти решилась подарить ему свое. Когда она рухнула на свою кровать, луна больше не светила ей. Все померкло в этом разрушившемся для нее мире в самую долгую в ее жизни ночь, а она погрузилась в такую тьму, что больше не понимала, как сможет снова обрести себя. Я должен был сделать это — предложить ей стать моей женой.

***

Рон сидел на диване и так сильно сжимал волосы, норовя выдернуть те прямо с корнем, словно им вершило само отчаяние. Видимо, услышав звук аппарации, он резко подскочил, а затем неверяще уставился на Панси, после чего быстро оглядел ее так, словно ожидал, что она будет ранена или и вовсе истекать кровью. А затем, ничего подобного не увидев, с облегчением рванул к ней, раскинув руки со своими огромными ладонями, в которые Панси хотелось просто уткнуться и горько плакать от неоправданных ожиданий от дружбы с теми, с кем «дружба», похоже, таковой никогда и не была, раз она все это время находилась в неведении таких важных и таких темных вещей. И Панси сделала это — бросилась в объятия Рона быстрее, чем это успел сделать он, а потом услышала его сбивчивое: — Что, что случилось? Где ты была?! Я чуть с ума не сошел, пока искал тебя по всему коттеджу и пляжу! А она лишь мотала головой и все глубже зарывалась прямо в его рубашку. — Тебя кто-то обидел? Ты ранена?! И это… Что на твоей ноге… Это… кровь?! — отчаянно воззрился на нее Рон, а затем стал закипать: — Если ты аппарировала к Нотту, и он сделал что-то… — Нет! Нет, нет, нет… — слабо ударила она его кулаками, а затем, вскинув голову, в сердцах произнесла: — Случились мы, Уизли, как же ты не понимаешь?! Рон смотрел на нее во все глаза, и в этот миг, пока понимание затапливало его лицо, а она смотрела на него — такого понятного, такого честного в своих эмоциях, Панси внезапно осознала, какой же она была до этого момента дурой. Раз тормозила себя, его в том, на что тем, двум другим, было уже, судя по всему, долгое время плевать. А сейчас стало плевать и ей, даже если это — то, на что она решилась еще в спальне Драко, разрушит что-то новое, светлое в ней, говорившее, что она все же хороший человек. Не та мерзкая девчонка, втайне много лет завидующая Грейнджер, что той посчастливилось стать подругой самого Гарри Поттера. Не та кричащая на весь Большой зал стерва, мстительно предлагающая сдать того самого Поттера Пожирателям, хоть и от этого на самом деле зависела и ее жизнь. Ей хотелось быть лучше: искренне дружить, искренне верить, что время удастся повернуть вспять. Но сегодня с самого начала все пошло привычным, неправильным путем, так что ей уже нечего было терять. Панси уже потеряла единственного друга, которому слепо верила так много лет. И уже лишилась подруги, которой все это время так восхищалась, что в какой-то момент возвела в ранг небожительницы и с которой втайне брала пример. Она потеряла их двоих прямо в той проклятой гостиной. Или сделает это, когда кто-то из них узнает, на что она решилась в эту безумную ночь. Но ей уже было плевать. На все было плевать. Почти вслепую коснувшись губами груди Рона и проследовав к ключице, Панси распахнула глаза и посмотрела на него так, что он вмиг все понял. И, к счастью, не стал медлить, когда в отчаянии обрушился на ее рот, так крепко смяв ее платье на спине, прихватив кожу, что она судорожно вздохнула, пуская его язык в себя. Панси выплескивала в этом поцелуе всю злость, все то отчаяние, которое жило в ней с самого начала вечера, когда она видела, как Грейнджер улыбалась Рону, но в каждой своей, как оказалось, фальшивой улыбке, предавала его, думая в это время о Драко, пока тот делал то же самое — предавал свою названую невесту, будущую жену — Асторию Гринграсс, которая, хоть и не нравилась ей, но все же тоже ни капли не заслужила того, что те оба сделали с ней, с ними двумя. Вновь впав в оглушающую ярость, Панси так сильно прикусила губу Рона, впившись ногтями в его шею, за которую притягивала его к себе, что он, болезненно простонав, внезапно отстранился от нее и горько помотал головой: — Мерлин, Панси, что мы творим… Мы не можем вот так просто взять и… — Мы можем, Рон! — издав отчаянный вздох, впервые назвала она его по имени, и видимо, что-то такое искреннее и непоколебимое отразилось в ее глазах, что он пораженно замер. — Лишь на одну ночь, пожалуйста… Давай забудем обо всем! Прошла всего пара секунд с ее слов, но эта пара секунд была будто целой вечностью, когда Панси стояла перед ним все еще одетая, но уже обнаженная, и Рон, чуть отступив, обхватил ладонью ее лицо. Чувствовалось, что он собирался сказать ей что-то важное. То, к чему она точно не была готова, не сейчас. Не в этот момент, пожалуйста, не надо… — Я не хочу, чтобы это длилось лишь одну ночь, — все же обнажился и он, и Панси, горько всхлипнув, уже подалась к нему, чтобы заставить замолчать поцелуем. Но Рон остановил ее, сделав маленький шаг назад, хоть и не убрал руку с ее лица. — Пообещай, что если мы… что если это начнется, то не закончится. Пообещай, Панси. А она лишь мотала головой, чувствуя, как слезы текут по щекам. Как же он не понимал, что требует от нее невозможного? В миг, когда она больше не доверяла никому? Даже самой себе?! — Я… Я не… Боль отразилась в его взгляде, и Рон, словно ужаленный зверь, затравленно отпрянул от нее и отвернулся со сжатыми кулаками. — Тогда… Тогда не смей… И в этом было столько гордости, столько гребаного благородства, что Панси прокляла себя и весь этот день, но почувствовала, что теперь точно не в силах остановиться, когда испытывала такую симпатию к единственному человеку, казавшемуся ей сейчас святым в своей правде на фоне всех тех, кого она когда-либо знала. И от этого ломило кости. Да, она испытывала… У нее в самом деле были чувства к этому человеку, еще пытавшемуся бороться за свои принципы, которые в действительности никому на хрен не были нужны, и потому имел полное право сделать то, к чему она хотела его подтолкнуть. Все так же тихо плача, Панси молча принялась медленно стягивать с себя платье, надеясь, что хотя бы это… убедит его изменить решение. Что это будет тем, о чем он не будет жалеть, если узнает все. Когда платье с шелестом соскользнуло на ее босые ноги, Панси сделала шаг через него и с дрожью в голосе произнесла, желая сегодня быть с ним честной до конца и думая, что хотя бы от нее он должен услышать правду, которую она даже себе до этого момента не решалась озвучить: — Я еще никогда… так не хотела никого, как тебя сейчас. Рон исступленно дернулся и еще больше сжал кулаки, чуть повернув голову, словно боролся с чувствами. — И поэтому ты говоришь все это, чтобы провести со мной одну, лишь одну гребаную ночь, так?! — в итоге небрежно повернулся он, а затем, увидев ее полуобнаженное тело, пораженно замер. Но не сделал ничего, и это придало ей решимости действовать дальше. — Я никогда… не думала, что снова смогу чувствовать. Чувствовать так сильно, что буду готова сделать это, — собрав последнюю храбрость, звенящим от напряжения тоном продолжила Панси и, расстегнув лифчик, отбросила его, сделав еще шаг. Шумно втянув воздух, Рон с расширившимися глазами выставил перед собой руку. — Не смей, — чуть отошел он назад, но все равно уставился на ее обнаженную грудь, задышав чаще. — Но это случилось, — смахнув слезы, горько усмехнулась Панси и схватилась за тонкие ниточки маленьких трусиков, которые так же стянула с себя без капли сожаления, позволив тем упасть на пол. — Похоже, я попала, пропала с тобой, Рон Уизли, — закончила она, в ожидании замерев и приготовившись к тому, что он все же сделает свой последний, гребаный шаг от нее и оставит все, как есть. Может, в глубине души она этого и правда хотела. Может, еще верила, что она та самая принцесса, которую еще спасет принц и увезет в светлую жизнь. Но все же знала: в этой взрослой и честной сказке она пока что та неудачливая сводная сестра, которая сейчас соблазняла принца, прекрасно понимая, что он не для нее. И что он… не устоит. Просто не сможет, когда она — оставшись в одних чулках — так обнажилась перед ним, что дело было даже не в одежде, лежавшей на ковре позади. Так и случилось — с отчаянным рыком ударив кулаком стену, Рон смачно выругался и бросился к ней, а после так подхватил ее за бедра, что она горько вздохнула, обвив его талию ногами и встретив его губы. Он целовал ее отчаянно и остервенело, и Панси знала — завтра губы будут болеть от его, их укусов, пока они оба поддавались самым темным чувствам, убивающим в них то светлое, что еще оставалось. Дурацкое благородство, которое в этом новом мире, пропитанном насквозь ложью, никто не ценил. Гребаное понятие о чести и достоинстве, которое они уничтожали, поддавшись животным инстинктам, заставляющим их бедра двигаться навстречу друг к другу, пока Уизли нес ее до своей спальни, а она старалась не разбиться головой о какой-то особенно острый косяк. Войдя в комнату и бросив ее на кровать, Рон так отчаянно подался к Панси, стирая слезы с ее лица, что ей показалось — он раздавит ее мощью своего тела. Но в последний момент он уперся в матрас предплечьем возле ее головы, а она уже сама прижалась к нему со сдавленным всхлипом, притягивая его к себе и находя его губы в поцелуе. Мерлин, как же он ей сейчас был нужен — такой уязвимый в своем желании, такой уже… родной, что она больше не вспоминала ни о чем и ни о ком, способном оправдать ее падение и укрыть происходящее вуалью ядовитой мести. К черту сказки. Панси все равно в них никогда по-настоящему не верила. И потому окончательно свергала саму себя с пьедестала едва наметившейся добродетели и теперь чувствовала себя, словно та грешница с древних страниц волшебной книги, которая учила ее впервые искусству любви. Вспомнив это, Панси подала импульс к тому, чтобы Рон лег на спину, а затем, стянув с него рубашку, задрала вверх его майку, обнажив пресс. И пока он окончательно расправлялся с бесполезной тканью, Панси спускалась поцелуями вдоль его кубиков живота ниже, на ходу расстегивая его джинсы. Он едва ли успел ей в этом помочь, как она накрыла ртом его кажущийся огромным член, понимая, что вряд ли сможет вобрать его всего в себя, но все же постаралась это сделать, на что Уизли отозвался каким-то невнятным ругательством. Панси знала, что хороша в этом, а потому довольно и слабо усмехнулась, дерзко проведя языком по всей длине. А после, вспомнив самые бесстыдные из страниц той книги, где картинки двигались чересчур натуралистично, и желая отдаваться всему происходящему до конца, перевернулась так, что теперь и Рон мог касаться ее, ведь она уселась сверху прямо на его лицо в позе «шестьдесят девять». — Паркинсон, блять, что же ты делаешь… — шлепнув ее по ягодице, прорычал Рон, прежде чем прильнул к ней языком, что отдалось в ней грязным наслаждением. — Очевидно, ублажаю тебя ртом, Уизли, — туманно раскрыв глаза, сказала она и вновь вобрала его в себя так глубоко, что его плоть проскользнула в ее горло. Казалось, Рон на миг задохнулся от ощущений, но тут же, притянув ее бедра ближе, стал ласкать ее так, что уже и она забыла обо всем, чувствуя, как умело и восхитительно он доводил ее до ручки. Это было немыслимым — то, что они творили прямо сейчас в его спальне, пока бриз еле ощутимо касался их тел сквозь приоткрытое окно, принося солоноватый запах океана, а его шум лишь распалял, дарил такое растворение в этой стихии, подгоняемой желанием, что больше не существовало ни «до», ни «после». Лишь эта ночь — возможно, их первая и последняя, и они двое, которые будто соревновались в попытке ублажить друг друга, пока звук волн, разбивающихся о берег, был их личной, одной на двоих мелодией, созвучной с тем, в чем они оба терялись, теряли себя, а, может, обретали вновь. В какой-то миг Рон отстранился и сильным движением снял Панси с себя, после чего уложил ее на спину так стремительно, что она и не сразу поняла, что произошло. Просто поддалась этому, бесстыдно раскинув ноги, и, широко раскрыв глаза, воззрилась на него со всем жаром, стараясь сосредоточиться на его лице, чтобы он знал, чтобы он понял, что она ни о чем не жалеет. Лишь хочет, чтобы они все довели до конца. И в этот момент, когда на их лица упал призрачный свет, в потемневших глазах Рона она нашла то же самое — уверенность в том, что сейчас все происходит правильно, несмотря на всю неправильность происходящего. Взгляд Рона смягчился и, обхватив одной ладонью ее лицо, он на миг сосредоточился, направляя себя в нее, а затем они оба вздохнули, когда он медленно вошел в нее сразу наполовину, чем уже почти заполнил ее, кажется, до конца. Пальцы на ногах подогнулись от приятного ощущения наполненности, но Панси все равно напряженно замерла, ожидая, что вот-вот будет больно, ведь у Уизли были большими не только его умелые, как оказалось, руки, но еще и… все остальное. А у нее так давно не было секса, что, казалось — он ее попросту может разорвать своими габаритами, если двинется дальше. Но Рон не спешил, давая ей привыкнуть к нему, а еще, очевидно, был в курсе своей физиологии, и потому, все так же глядя на Панси, чуть вышел из нее, прежде чем снова аккуратно вошел на прежнюю длину, из-за чего она расслабленно вздохнула, ощущая приятный жар, вмиг распаливший ее до предела. Только когда Панси застонала, Рон чуть ускорил темп, и его движения были хоть и неторопливыми, но такими сильными, что это отдалось в ее теле сладостной дрожью, а потому она запуталась пальцами в его волосах, притягивая его еще ближе. Панси хотела его поцеловать, и когда он вошел чуть глубже, это вырвало из нее такой блаженный стон, что она совершенно потеряла ощущение его губ и откинулась на подушку, закрыв глаза и окончательно потерявшись в чувствах. Лишь на один короткий миг, блаженно распахнув веки и увидев, как затуманено на нее смотрит Рон, Панси с внутренним смешком внезапно подумала: вот и все. Все эти взгляды, все эти жесткие подколы закончились ожидаемым трахом, который и трахом-то назвать язык не поворачивался. Это точно было чем-то большим, ведь в перерывах между теми взглядами и пререканиями, они еще и что-то… похоже, друг к другу чувствовали? Что-то, что сейчас отражалось в том, как неторопливо и бережно двигался Рон, хотя было видно, что он едва сдерживает свою страсть, чего никогда не делал Нотт, по-животному беря свое и особо не думая о ней. Что-то, что подводило Панси к тому, что она так редко по-настоящему испытывала с Тео, заканчивавшим раньше, чем она успевала почувствовать первый импульс приближавшегося наслаждения, что это меняло в ее новой близости все. Внезапно она горько вспомнила, как редко кончала с Ноттом. И почти никогда с теми случайными парнями, которые были в перерывах ее недоотношений с ним. А если и делала это, то лишь в одной, максимум в двух позах сзади. Словно прочитав мысли, Рон медленно вышел из нее и так чувственно прошелся поцелуями по позвонкам шеи, перевернув ее на бок, что Панси тут же поймала его губы своими, обернувшись. Какое-то время они так и лежали — целуясь так нежно и одновременно горячо, что их бедра терлись друг о друга в едином, чувственном темпе, пока Рон прижимался к ней сзади, а Панси обхватывала его шею рукой, чуть развернувшись. И когда он снова вошел в нее — скользнул без всякой помощи рук, найдя правильный угол, она исступленно зашипела, ощутив, как слезы снова катятся по щекам. Вот только на этот раз это были безмолвные слезы от таких нахлынувших чувств, что Панси, медленно отстранившись от его лица, повернула голову к окну, но пальцами чувственно прошлась от макушки к затылку Рона, на что тот поцеловал ее чувствительное место за теперь короткими волосами сзади и слегка прикусил его, подарив ей восхитительное ощущение вновь пробравших с ног до головы мурашек. А потом начал двигаться в ней в своем неторопливом, но таком с ума сводящем темпе, постепенно набирающем обороты, что она едва помнила, как дышать. За окном мерцала одинокая звезда, пробившаяся сквозь тучи, и заливала светом их тела так ярко, что Панси казалось — она сейчас светит только им. Только для них двоих. Всего на одну ночь, только в эту ночь, о которой она, может, позже пожалеет. Но о которой она не хотела жалеть никогда. — Пообещай, — облизнула губы Панси, чувствуя, как восхитительно Рон растягивает, заполняет ее. — Пообещай, что бы ни случилось потом… — поддавшись порыву, снова повернулась она к Рону, который уже двигался куда стремительней и при этом продолжал ее ласкать, продолжал исступленно гладить по выступающим позвонкам так, что это разливалось в ее теле накатывающими волнами удовольствия, которые так правильно, так желанно вели к финалу. — Пообещай, что ты об этом никогда не забудешь. Она знала, что просит слишком многого. Она подозревала, что у Рона могут случиться еще десятки девушек «после» или одна единственная, которая уже почти случилась «до». Но Панси было важно услышать, важно было почувствовать, что она навсегда останется особенной, какой бы грустной, горькой и отчаянной ни была эта последняя мысль. И он дал ей это. Сделав пару более сильных толчков, Рон, ощутив ее готовность, ее движение бедер навстречу, подался вперед так глубоко, войдя на всю длину, что горло Панси сдавило от вырвавшегося наружу сладостного стона, вмиг разбившего ту единственную звезду, маячившую перед глазами, на сотню других. — Обещаю, — прошептал на выдохе Рон, горячо прижавшись к ее щеке в таком горьком и таком пронзительном своем «прощай»-движении, что они одновременно с последним, особенно жарким толчком кончили, теряясь в своих ощущениях, пока, казалось, миллиарды звезд кружили над ними, даря понимание, что то, что произошло — было исключительно прекрасно. И было, похоже, в последний раз. Когда Панси засыпала на его плече, растворившись в его объятии, мягкое мерцание, пробивающееся сквозь окно, все еще освещало ее лицо. А она улыбалась сквозь слезы, обещая и самой себе, что никогда этого не забудет.