Маренго

      Она стоит на пороге, оперевшись об косяк, и смотрит в скорбящую пустоту. В тусклых глазах застыли тяжёлые слёзы боли и отчаяния. Размазанная тушь въелась в морщинки около глаз. - Проходи, - прохрипела она, отступив.       Юля проходит в безопасную глубь квартиры, раздвигая по пути хлам - следы паники и шокового ужаса после резкого удара о проезжую часть. В квартире душно: сквозь плотный воздух пробивается запах слёз. Солнечные лучи через маленькие окна таранят потёмки.       На покрасневшей коже видны старательно стёртые дорожки слёз, но твоя жена ведёт себя стойко: даже не всхлипывает и не поднимает глаза к грязному потолку. Гордо выпрямив спину, ставит чайник, окатывая меня молчанием.       Она не пришла на твои похороны. Наверное, отсиживалась здесь, круша всю квартиру. Разбивала посуду, орошая стеклянным дождём паркет, вытряхивала из шкафа книги, даруя им свободу с балкона. Разбивала флаконы духов, высвобождая мерзкие запахи. Но к твоим вещам не прикоснулась. Они все лежат на месте. Я чувствую твой запах по всей квартире. Ты любил это место так же, как и любил Юлю. Но почему-то не пришёл тогда и не обнял её. Ты упал.       Её губы предательски дрожат. Господи, посмотри, что ты сделал с ней.       Она садится рядом, скребет ногтями поверхность стола, а я лишь жду её слова.       Мать приказала мне не появляться ей на глаза, прибавив, что лучше бы я - мерзопакостная скотина - умер вместо тебя. Журналисты, надрывая связки, орали в свои рупоры, что "у Глеба Самойлова не дрогнула ни одна мышца на лице при похоронах брата". Возвращаться домой не было смысла - холод, психологическая разруха и мыслервота свели бы меня окончательно. Единственный выход - побыть с человеком, который ни к чему не причастен. Этим человеком оказалась твоя Юля - слабая, сломленная и тихо плачущая. Но я всё равно испытываю к ней приступы резкой ненависти: иногда просто хочется зажать её коленом так сильно, чтобы сломались рёбра. Почему? Сам толком не знаю. Просто иногда обидно, что ты подпустил её к себе настолько близко, как не разрешал делать практически никому.       Хотя. - Как он выглядел? - она поднимает свои печальные глаза, выводя меня из ступора мыслей. - В смысле? - Ну, - медлит, - он улыбался? - Выглядел вполне достойно, - не хочу подтверждать её догадку. Чёрт. Неужели она знает даже об этом? - Тебе, наверное, интересно, почему я не пришла тогда, - она ломает ногти, опустив глаза. - Я просто знаю, что ему это было ни к чему. Он не любил прелюдий. Если бы я стояла там, на зелёной траве, где пахло землёй и смертью, я бы не проронила ни слезы. И это бы было глупо. Не для людей, а для него. Он бы не понял. Никогда бы не смог понять.       Юля начинает буквально сиять болью изнутри. Холодный осенний свет ложится на её кожу голубым оттенком. Глаза становятся практически чёрными. - Я чувствую, что он здесь. Среди пыли и темноты. Только здесь я могу быть по-настоящему с Вадиком. Его не было на похоронах. Там люди молились за кости, но не за него. И ты ведь тоже чувствовал себя там паршиво, - она поднимает на меня взгляд, слабо улыбаясь. - Зачем ты туда пришёл? - Потому что он мой брат. Я обязан был прийти, - ложь льётся из моего рта грязью. Она, несомненно, это видит. Чёрт бы её побрал. - Послушай, Глеб, - Юля становится на несколько сантиметров ближе, кладёт свою руку на мою. - Я понимаю, что ты пока даже не знаешь, что и думать о произошедшем. Но пойми, тебе никто не поможет в этом. Только ты, твои воспоминания и мысли.       Выдёргиваю свою руку. Твоя чертовка снова задевает мои воспалённые нервы. Теперь мне хочется заодно проломить ей череп. - Спасибо за совет, - огрызаюсь. - Сейчас я чувствую, что он там, - не замечая насмешки, она пустым от горя взглядом ломает потолок, возносясь к небу. - Сидит и смотрит на нас. И знаешь. Он гордился бы тобой. - Это ещё почему же?       Она молчит. - Потому что он всегда любил тебя.       Всё.       Встаю, громко отодвигая стул. Спотыкаясь на пути от спешки, натягиваю куртку. Она ещё какое-то время сидит, а потом плетётся открывать дверь, понимая, что разговор окончен. Нужно бежать отсюда. Бежать, пока я не разнёс всё к чертям. Грёбаная панихида, рыдающие лица, сплетни, и ты со своим чёртовым прыжком. Даже находясь в гробу, ты ломаешь мне жизнь. Даже после твоей смерти мне ни на секунду не стало легче.       Мысли текут гноем по щекам.       Я не знаю, с какой стадии злости мне падать.