Далеко от твоей темноты

      Да, Питер пришел в себя. И узнала об этом вся больница. Крики не были ненавистными. Но Тони чувствовал всю боль и безысходность парня. Для него это было потрясением, он просто ещё не осознавал, что случилось. И скорее всего даже не помнил об аварии. Но истерику это не отменяло. Он просто не понимал.       Крики – защитная реакция, привлечение внимания. Да, Питер надеялся, что сейчас прибегут доктора и скажут, что это временный эффект от какого препарата, объяснят, что его кто-то избил или он просто упал в обморок, когда возвращался домой, ведь со здоровьем у него много проблем. И врачи прибежали. Они ничего ему не сказали, а через пару минут в больнице наступила гробовая тишина. «Укололи снотворное,» – понял Старк, все ещё немного дрожа. Ему не было холодно, скорее наоборот, но те крики и слова… Они морально добили его. Он бы сам с удовольствием покричал, но понимал, что совсем не в том положении для крика. Его крик был бы… незаслуженным?       Тони отчаянно пытался уснуть, но из головы никак не выходил крик парня, от которого по спине пробежала волна неприятных мурашек. Единственным выходом сейчас был сон, когда он может отключиться от этого мира и не думать о Питере, жизнь которого испортил именно он. Сны у него нездоровые – на таблетках, но по крайней мере не мучают кошмары.       И это единственный выход, из-за которого Старк ещё не полез в петлю.       От этой мысли ему вновь стало не по себе. Он слишком себя жалеет. Он незаслуженно себя жалеет. И это неправильно. Но, если бы смерть Тони как-то помогла Питеру, то он бы не раздумывая выпрыгнул в окно. Да только вряд ли это ему поможет.       Ну, может в душе станет спокойнее, от того, что человек, который испортил тебе жизнь мертв, кто знает, какой этот Питер.       И засыпая, Тони все сильнее хотелось узнать это...       А время все шло. Также медленно, как и ползла гусеница, за окном. Тони наблюдал за ней, понимая, что скоро вообще слетит с катушек, если продолжит такую жизнь. До чего же все серо и однообразно, что он наблюдает за гусеницей.       На самом деле ему просто больше ничего не видно, кроме этой гусеницы. А Питер и гусеницу не увидит…       Теперь Тони водили на перевязку не каждый день, а раз в два дня, отчего становилось тошно – кто придумал красить стены в больнице в белый цвет? Приходил психолог, но Старк напрочь отказался с ним говорить. «Лучше б к Питеру послали. Ему он сейчас нужнее,» – чуть позже объяснял он доктору.       Единственное, что Тони никак не мог пересилить – ему все также запрещали ходить. И он мог конкретно потрепать нервы медсестрам, на несколько минут забывая о страданиях Питера. И узнавать новости о последнем, благодаря доктору, который приходил к нему каждый вечер. Не обязательно, чтоб проверить – Тони уверенно шел на поправку. Просто убедиться, что в его глазах исчез огонек самоубийцы. – Почему тут ещё не было полиции? Меня же должны вызвать в суд, да и скорее всего посадить, – в один из таких вечеров спросил Старк. – С этим ты потом разберешься. Сейчас тебе нужно вылечиться. Не думаю, что в тюрьме тебя будут водить на перевязки каждые два дня. – Когда я уже смогу встать? – задал очередной вопрос Тони, но что доктор лишь пожал плечами. – А как там Питер? – Ну… принял себя, скажем так, – выдержав небольшую паузу, ответил доктор. – Не любит, когда к нему приходят, даже родные... Стой, только не говори, что ты так рвешься встать, чтоб пойти к нему. Я запрещаю! Ты можешь ухудшить его состояние.       Старк нахмурился. В чем-то доктор был прав, но сам мужчина был уверен, что никак не навредит Питеру. Наоборот, поможет. Успокоит, поддержит, заплатит за лечение… Только Тони не понимал одного – сейчас Питеру это все не нужно. Он размышлял несколько минут, после чего фыркнул, показывая, что продолжать разговор не намерен. Впрочем, все как обычно.       Чувство усталости, которое преследовало Старка уже две недели (или сколько он пробыл в этой чертовой больнице?) закончилось на следующее утро, когда к нему пришел доктор и две медсестры с костылями. Бровь Тони невольно поползла вверх. Когда он имел ввиду, что хочет встать, то имел ввиду совершенно не это. – Ел?       Одно слово заставило Старка вновь вернуться в депрессию. С едой у него были проблемы, ведь он постоянно на капельницах, а желание есть давно помахало ручкой и не возвращалось. Медсестры едва ли не силой заставляли его есть. Но в ответ Тони все-таки слабо кивнул. Без этого ему вряд ли дадут хотя бы эти костыли.       Старка отсоединили от капельницы и он тут же попытался встать. Это не обвенчалось успехом, от неожиданной боли он даже вскрикнул. После чего ему подали костыли и, крепко держась за доктора, он смог встать. В его голове все было совершенно не так – он думал, что легко встанет, а ребра не будут ныть. Но нагрузка была слишком большой и Тони ели держался, чтоб не упасть прямо на врача.       Так они вышли из палаты (остановились в дверном проеме, потому что Тони чуть не упал) и обратно. Кажется, и этого было слишком много для тела Тони. Ему тут же дали обезболивающее и вернули капельницу, практически приказав отдыхать. А через десять минут принесли обед. – Завтра я ведь смогу ещё пройти?       Несмотря на все ещё оставшуюся боль, ноющие ребра и задышку он хотел вновь встать и пойти. Это сильно удивило медсестру – обычно люди сдаются. А он нет. Это было чем-то странным и необычным, от чего девушка позволила себе улыбнуться. – Думаю, да. Раз Вы так рветесь.       И Тони успокоился.

***

      Он ходил с доктором уже чуть больше недели и со временем начинал привыкать к боли. Иногда казалось, что она и вовсе утихает. Но возвращаясь в свою палату, возвращалась и боль.       В один вечер Старк решил попробовать пройтись сам. Недалеко, лишь в соседнюю палату. Вчера он прошел весь этаж, так что он был уверен, что соседняя палата ему под силу. Капельницы ему теперь ставят лишь в определенное время, поэтому сейчас он был абсолютно свободен. Притянул к себе костыли и встал, стараясь сильно не нагружать ребра. Получалось не особо удачно, но Тони уже научился терпеть.       Дверь открылась почти бесшумно, Тони шел, громко стуча костылями, а потом сел на ближайший стул, громко выдохнув. – Привет. – Если Вы очередной психолог, то идите к черту, – Питер пытался ответить уверенно, но Старк заметил, как он задрожал. А ещё ему было страшно.       Тони молчал, рассматривая парня, сидящего перед ним. Болезненно-бледный цвет кожи, синяки под глазами и несколько царапин на щеках. Губы сухие, в засохшей крови и немного дрожат. А глаза… Не секунду ему показалось, что парень не потерял зрение. В них сохранился цвет, но сам взгляд был пустым, смотрящим в одну точку. – Не молчите, – словно от порыва ледяного ветра вздрогнул Питер. – Я не психолог.       Старк пытался говорить спокойно и тепло, но от вида парня ему становилось не по себе. Кажется, именно сейчас он понял, что именно сделал. Но этого мысль сидела на краешку сознания, а сейчас, встретившись лицом к лицу Тони понял это. Раз и навсегда. – Прости, мне наверное не стоило приходить, – он нервно вздыхает и поднимается, чтоб уйти. – Стой, кто ты? Ко мне почти никто не приходит, – Питер издает какой-то странный смешок. – Да и поговорить мне не с кем. Точнее, желающих было много, но я их всех послал, – он слышит, как его собеседник улыбается. Лишь на мгновение, но обостренные чувства помогают это понять. – Это не смешно. А может и смешно. Иногда мне кажется, что я разучился говорить и сошел с ума. Как давно ты в больнице? Слышал, наверное, как я кричал. Это был последний раз, когда я говорил… Мне было страшно. Когда я остаюсь в тишине, я думаю, что скоро умру. – Все будет хорошо.       В горле у Тони стоял ком, он едва смог произнести это. А потом быстро (кажется, он побил рекорд по быстрому хождению с костылями) смылся из палаты. Было слишком невыносимо. Он бы вряд ли смог высидеть там ещё пару минут.       ...       После ухода незнакомца Паркер лишь тяжело вздохнул и закрыл глаза. Конечно, в этом не было надобности – он и так ничего не видит. Но старая привычка осталась. Приход этого человека показался парню каким-то странным и он пытался понять – зачем он пришел. Кто-то из школы решил понасмехаться над ним? Вряд ли, голос был взрослым.       Да и вообще, Питер почему-то сразу открылся ему… Да, он обожает болтать, но после того, как попал сюда стал другим человеком. А сегодня вновь разговорился. И это было ещё страннее.       Парень прокручивал в голове эту ситуацию по несколько раз и так и не дошел к нормальному выводу. Совсем недавно он осознал, что ослеп навсегда и теперь даже не боялся этого слова. Слепой… Маленькие дети больны раком или старики, которые были на войне и лишились некоторых частей тела живут и радуются, а он, слепой, ничего не может с собой сделать. Он перестал истерить и просто сидел, смотря куда-то в сторону. И невольно ловил все посторонние шумы. Сначала его это раздражало, а потом даже понравилось – ведь половину этих вещей люди никогда не услышат. А он услышит.       Это казалось чем-то особенным для него. Или он так пытался себя успокоить.       А потом приход этого незнакомца. Он отчетливо слышал, как открылась дверь и как он, в четыре шага, шел к нему. Стоп, в четыре?.. Питер замер, пытаясь вспомнить это ощущение ещё раз. И правда. Сначала один очень громкий шаг, а потом аккуратный, на который даже вес не переходил. И опять громкий. Почти одновременно с ним был четвертый шаг. «Скорее всего, просто сломал ногу,» – решил тогда Паркер и отмахнулся от мыслей о четырех шагах. Не это сейчас было самым важным для него.       Питер вспомнил ту тишину, которая медленно убивала его изнутри, когда незнакомец молчал. Тогда у него чуть не случилась истерика, как в первые дни. Ведь слепым сойти с ума – не очень весело, правда? А парню хватало и слепоты.       В глубине души он надеялся, что незнакомец придет ещё раз. Было в нем нечто такое располагающее, вызывающее доверие. Будто он знал каково Питеру. А этого, увы, никто не знал, из-за чего Паркер и прогонял всех. – Пожалуйста, приди ещё… – лишь прошептал он, будто цеплялся за последнее в своей жизни.       А Старк сидел у себя в палате и молча проклинал себя.