Кривое отражение

      Они серыми вихрями неслись по улочкам и переулочкам мегаполиса, лавировали между припаркованными машинами, пешеходами, мусорными баками, фонарными столбами, домами, выкрашенными в различные пастельные оттенки, всевозможными деревьями, деревцами и многочисленными косматыми пальмами. Кубарем скатывались с улиц, идущих под уклон, и карабкались вверх по холмам. Постоянно меняли направление, ни разу ни сбившись: маршрут отступления с места преступления был ими многократно изучен и проработан очень тщательно. Только бы эта злосчастная голова дела не испортила! В спины им летело далёкое завывание сирен патрульных машин.       Покинув деловой квартал и миновав промзону, родственники направились на юго-восток, поднялись в гору и достигли небольшого спального района, в котором преимущественно проживали иммигранты. Здесь совсем не имелось маленьких белых двухэтажных особняков, как, скажем, в Сансет, всё обозримое пространство было тесно застроено непритязательными многоквартирными домами и кондоминиумами, поэтому затеряться здесь было просто. Бесшумно пробежав мимо китайской аптеки с запылённой витриной и грязноватой мексиканской забегаловки, Солнцеходящие свернули в крохотный переулочек-тупичок через почти незаметный арочный проём между корпусами карамельного цвета здания с белой лепниной на фасаде. Переулок змеился в тени плотно обступивших его достаточно старых и ветхих построек, а заканчивался он у торца четырёхэтажного дома из красного кирпича. В перекрывшей им путь стене не было окон, только двери, выходящие на крошечные балкончики, соединенные стальным зигзагом пожарной лестницы. Конец лестницы был поднят, не доходя до земли, но это не остановило сообщников: один за другим они пружинисто подпрыгивали и подтягивались на холодных ступеньках. И проворно карабкались наверх. Причём у одного из двойняшек в правой пятерне по-прежнему был зажат пук волос мёртвой головы... Несмотря на это, подняться на крышу всем троим труда не составило.       Наверху Солнцеходящие и не подумали замедлиться: трижды они перепрыгивали с крыши на крышу скученно стоящих домов. Затем пришлось попотеть: следующее здание было семиэтажным, а прыгать надо было с высоты чётвёртого этажа, к тому же «стартовый» дом венчала мансарда с неудобной остроконечной крышей. Пришлось преодолевать три с лишним этажа, вгоняя глубоко в стену, покрытую розоватой штукатуркой, длинные крючковатые когти, которые юные дампиры отрастили на руках. Наконец запыхавшаяся троица перевалилась через ограждение крыши. Лисёнок в изнеможении опустился на корточки. Теперь можно было перевести дух.       — Уф, — произнёс он, резким движением сдёргивая маску с лица, — вроде бы оторвались. Здесь нас не должны заметить: высокие бортики, и здание это на пару этажей выше всех соседних.       — Ты перестраховщик, братец, — заявил тот из двойняшек, что с головой в руке, — с нашей-то скоростью можно было выбрать другой пусть, а не самый длинный со всеми этими финтифлюшками и скачками по крышам. — По голосу Лисёнок понял, что это сказала сестра, а не брат.       — Ива, — возмутился он, — на кой ляд ты башку эту с собой прихватила! Ты могла всё испортить! Договорились же затеряться в толпе! А как затеряешься с таким вот, гм, красноречиво вопиющем о нашей причастности к чему-то нехорошему предметом? «Нормы», знаешь ли, не привыкли к тому, чтобы по улицам бегали люди с отрубленными головами в руках!       — Ой, не будь занудой, младший, — отмахнулась Ива, сдвигая свободной рукой маску на лоб. — Будет неплохой сувенир для Старейшин. Вик — правнук Гуго, а погиб он как раз по вине этой падали. — Ива небрежно взмахнула головой для наглядности, и с неровно обрезанной гортани сорвалось несколько капель загустевшей крови. Лисёнок недовольно отметил про себя, что над ударом ему ещё стоит немало поработать, а лезвие меча придётся затачивать заново: вон как жилы и измочаленные обрывки мышечных волокон торчат, чистого среза не получилось.       — К тому же никто ничего и не заметил, — как всегда поддержал сестру Плющ. — Ива несла голову в опущенной руке, а вокруг ливень такой и туман не по сезону, видимость низкая. Всё хорошо, что хорошо кончается.       — Ничего ещё не кончено. А этот ваш «сувенир» кровит, — холодным тоном заметил Лисёнок. — Могли остаться следы на мостовой. И вообще, не размахивай этой пакостью, ты же изгваздаешься вся.       — О, хорошо, что ты заметил, нямка пропадает! — откинув капюшон на спину, Ива перехватила голову Роберта за впалые щёки обеими когтистыми руками, подняла вверх и принялась слизывать кровь, вытекавшую из обрубка шеи. Провела языком по обрывку гладковыбритой кожи под подбородком. Потом втянула этот клочок в рот и пососала, сладострастно причмокивая.       — Фу, мерзость, — отреагировал Лисёнок, скривившись.       — Не корчи из себя пуританина хоть в этот раз, — Плющ подошёл к сестре и демонстративно слизнул кровь с правого уголка её губ. — Именно ты, вообще-то, ему башку срубил. А Ива лишь не даёт пропасть вкусному продукту впустую.       Лисёнок не нашёлся с ответом и лишь возмущённо разевал рот, глядя, как его брат с сестрой играют с мёртвой головой, будто то ли с большим и сочным плодом, то ли вообще с мячом: подкидывают её и ловят, со смехом вырывают друг у друга, перетягивают её за оттопыренные уши. Наконец юноша, отмерев, прошипел:       — Придурки, а ничего, что теперь у вас вся одежда в кровище? Нам на базу возвращаться, а солнце ещё не зашло! А ну как пятна спалят? Как можно быть такими безалаберными? Кто из нас троих старше, а? Почему обо всём должен думать именно я?!       — О, хорошо, что напомнил, братик! — Ива, выхватив из рук Плюща голову, опустила её себе под ноги и потянулась к застёжкам у горла ветровки. Причём не своей, а Плюща. — Давай снимай эту грязную одежду.       Криво усмехнувшись, Плющ позволил расстегнуть на себе ветровку и в свою очередь помог избавиться от куртки Иве. Ветровками, однако, дело не ограничилось. Скинув свои заплечные сумки, пояса, набедренные ремни и ножны с оружием, двойняшки принялись снимать остальную одежду. Причём делали это неторопливо, кокетливо, будто на публику. «Публика» в лице Лисёнка снова впала в ступор:       — Вы... это... чего, а? Зачем раздеваетесь?       — Избавляемся от окровавленных шмоток, — невозмутимо ответил Плющ.       — Именно! — подхватила Ива. — Сам же сказал, что эта одежда нас выдаёт. И всё равно её надо будет уничтожить от греха подальше. Так почему бы не сейчас?       — Давай, поджигатель наш, спали её своей огненной магией! Как там поётся: «Жар живёт прямо в сердце, выжигает меня дотла, я танцую на пепелище, а душа всё просит огня...» — Плющ нагнулся, чтобы расшнуровать бутсы, потому его голос прозвучал невнятно. — А обувку прихвати с собой, пожалуй, — удобная оказалась, для чего-нибудь потом и пригодится.       Лисёнок уже устал удивляться. И лишь безнадежно произнёс упавшим тоном:       — Ну и на фига снимать вообще всё, включая обувь? Что за стриптиз? Как вы думаете в таком виде шляться по городу? Ну очень незаметно, да... И главное, зачем, не объясните мне?       Ива вместо ответа потянула вниз бледно-голубые трусы Плюща — единственное, что к этому времени оставалось на нём из одёжды. А тот дёрнул лямку её спортивного лифчика. Оба явно собирались раздеться донага. И вот бельё уже сброшено — причём прицельно летит к ногам Лисёнка. Сверкая глазами, Ива нагнулась, снова поднимая голову Хайкинса. Медленно потянула её вверх, так что ободранная щека и обрубок шеи проскользнули сначала по её бедру, затем по рёбрам, маленькой груди. И, нежно обняв голову, будто котёнка, девушка произнесла:       — Так я могу пачкаться в крови, сколько захочу... — голос Ивы стал низким и хриплым, — сколько угодно грязи. Разной грязи... А дождь смоет всё... — Она облизнулась. За губами виднелись разом выросшие и заострившиеся клыки — четыре изогнутые иглы цвета слоновой кости. Радужки её глаз снова пошли в наступление на белки. Печать Изменения легла и на лицо Плюща. И вот уже он, нетерпеливо рыкнув, рванул за каштановые волосы отрубленную голову, вынуждая Иву снова поднять её так, чтобы можно было высасывать остатки крови из перерезанных сосудов и жил. Двойняшки держали свою страшную и жалкую игрушку в четыре руки, а их рты жадно впивались в обрубок шеи. Губы всё посасывали и причмокивали. Периодически клыки впивались в кожу, разрывая её на лохмотья, когда дампиры мотали головами, как собаки, вцепившиеся в добычу. Иногда рты двойняшек встречались: сталкивались клыки, упруго сминались губы, языки высовывались и ловко облизывали как мёртвую плоть, так и живую. Вот Ива и Плющ опустили правые руки, чтобы гладить друг друга, размазывая по своим спинам и плечам дождевую воду. В их поднятых левых руках продолжала подрагивать неловко зажатая в пальцах человеческая голова с растрёпанной мокрой шевелюрой. Казалось, Плющ и Ива вот-вот выронят её на крышу: ведь они одновременно пытались есть, играть и целоваться.       Было в этой картине что-то сюрреалистическое и совсем не правильное. Впрочем, как и в самих Иве и Плюще. От них такого можно было ожидать. Не от него же, не от Лисёнка... Хоть именно он зарубил Хайкинса (и это был далеко не первый человек, которого ему довелось убить) и у него, как и всякого привыкшего к охоте хищника, отношение к мёртвым телам было отчасти утилитарным, но до такого поведения он бы не опустился и не додумался бы.       Но отвернуться было никак не возможно...       Вот на крыше дома по соседству в преддверии сумерек зажглась неоновая вывеска пиццерии, вспыхивая малиновым и синим светом, который отражался на мокрой коже двойняшек. Их движения становились всё быстрее и порывистей и всё менее наигранными. Было заметно, что они увлеклись: если вначале Ива и Плющ и играли на публику, сейчас они явно томились настоящей страстью и не до конца реализованными хищническими порывами. Остатков мёртвой крови им перестало хватать. Полупрозрачные серповидные когти Плюща почти ласково царапнули покрывшуюся мурашками кожу Ивы над левой грудью, и тонкие бордовые струйки резво поползли вниз, их размывал сверкающий дождь, вобравший в себя пронзительную желтизну болезненного заката, проглянувшего в разрыве комковатых облаков, что обложили небо. Лисёнок заметил, что у старшего брата эрекция — налившийся кровью чуть изогнутый пенис подрагивал и утыкался в живот Ивы, обтирая показавшейся из-под крайней плоти головкой розовую воду. А Ива мелко и часто дышала, то ли всхлипывала, то ли смеялась, подаваясь навстречу Плющу, и полосовала ему спину собственными когтями. Лисёнок заворожено следил за игрой цветного света на влажной коже, под которой напрягались мышцы бёдер и ягодиц. Мелькали в движении ключицы, выступающие рёбра, холмистые гряды позвонков... Эти тела до жути походили на его собственное... Он теряет ориентацию. Как отделить себя от того, что он видит? Можно ли заставить себя прекратить смотреть? А зачем?..       Узкие босые ступни переступали будто в странном танце — двойняшки кружились по крыше в дёрганом вальсе-сражении, не отпуская головы Хайкинса. Дождь змеиным шелестом аккомпанировал экспрессивному танцу нагих дампиров; тростниковой флейтой подпевал гуляющий по крышам западный ветер, что принёс с побережья навязчивые запахи соли, солярки, гниющих водорослей и дальних странствий. Горячее дыхание белыми облачками вырывалось из пунцовых клыкастых ртов, вилось вокруг бликующих светлых фигур.       У Лисёнка закружилась голова, под одеждой его пробила испарина — стало жарко и щекотно. Зачесались кончики пальцев, свело желудок тошнотой. Это было отвратительное и мерзкое в своей завораживающей привлекательности зрелище. «Кажется, я тащусь от того, как мои ненормальные брат с сестрой ласкаются нагишом средь бела дня, играя при этом с головой человека, которого я убил... Интересно, какой диагноз поставил бы мне доктор Фрейд?»       Ноги больше не держали юношу, и он тяжело опустился на корточки. Беспомощно понурил голову, выражение его лица стало каким-то детским из-за широко распахнутых глаз. Ладонь левой руки легла на ещё тёплую ткань. «Одежда и бельё... ещё хранят их запах и металлический аромат свежей человеческой крови». Пальцы судорожно сжались. Лисёнок принялся, словно в трансе, сгребать одежду в кучку, медленно переползая с места на место. Нащупав сапог и ножны, отбросил их в сторону. «Потом уберу в торбу, заберу с собой, Плющ же просил», — ворочались абсурдные мысли в заторможенном сознании. Чётко и логично думать не получалось — он был слишком распалён и заворожён разворачивающимся перед ним действом, продолжая глядеть на брата и сестру снизу вверх, не вставая с колен. Способность к сопротивлению он утратил. Больше не задавая вопросов и не отпуская колких замечаний, он просто сидел сгорбившись посреди скомканной одежды, жадно вслушивался в шорохи, вздохи, рычанье и стоны Ивы и Плюща. Его дыхание тоже постепенно становилось неровным и поверхностным, словно он пытался дышать в такт с двойняшками, а кожа его сейчас была слишком нежной и чувствительной. Лисёнок ёжился от прикосновений собственной одежды, которая внезапно стала казаться слишком грубой и тесной, и от ударов прохладных капель, падающих на его лицо и частично открытые кисти рук. Почему-то нестерпимо хотелось подгрести к себе «сброшенные шкурки» хищных любовников, зарыться в них лицом, с упоением втягивая запах Ивы и Плюща, которые продолжали безо всякого смущения ласкать друг друга.       Движения двойняшек были по-прежнему нереально синхронными: вот пальцы их левых рук одновременно стянули резинки, удерживающие волосы, и рыжеватые волны рассыпались по бледным плечам. Зажав в кулаках влажные пряди, Ива и Плющ слаженно потянулись друг к другу, их губы встретились в долгом поцелуе. Мёртвая голова теперь была зажата между их телами на уровне груди. Правая ладонь Плюща скользнула между ног Ивы, и та вздрогнула всем телом, как нервная лошадь, а в голове у Лисёнка словно лопнула какая-то невидимая привязь: он внезапно тихо рассмеялся, обхватив себя руками за плечи, будто боялся рассыпаться, а горки одежды вокруг него вспыхнули волшебным пламенем. Юноша и сам не заметил, как активировал заклинание, и потому взвившиеся вокруг язычки огня даже для него оказались неожиданностью. Капли дождя яростно шипели и испарялись, падая в кольцо пламени вокруг коленопреклонного Лисёнка; оранжевые блики плавали на мокрой коже слившейся в объятиях пары; вокруг рыжих голов, чьи чела были увенчаны полумасками, будто диадемами, то и дело вспыхивало неоновое гало; дым и туман стелились по крыше, рваными щупальцами проползали между солнечными батареями, тарелками спутниковой связи и антеннами. Едкая гарь вливалась в ноздри, перебивала ароматы океана, страсти и крови, а мир вокруг искажался и оплывал, тонул в дожде и серебристо-сиреневых сумерках, пронизанных цветными огнями и рефлексами. Он тоже попал в лабиринт кривых отражений, из которых уже не выбраться...       — Вот и молодец, избавился от нашей одежды, — Лисёнок услышал срывающийся от возбуждения, неровный голос брата, — теперь голову забери, отдашь Старейшинам... Из неё больше ничего не течёт, только мешается.       Что-то тёмное полетело ему в лицо, и Лисёнок машинально поймал это что-то обеими руками. Голова, ещё немного тёплая. Почему-то это показалось забавным, и Лисёнок снова рассмеялся. Распахнутый рот Хайкинса казался тёмными провалом в бесконечность, а выражения мёртвого лица было не разобрать — это всё дождь, заливший глаза... Почему холодные небеса сочатся такой горячей влагой? Его глазам слишком тепло, и это тоже смешно, ха-ах...       — Ты чего ржёшь? — голос Ивы доносился словно издалека. — Эй, Плющ, смотри... Да он плачет! Серьёзно, плачет.       — Точно, ревёт... — удивился Плющ. Двойняшки, держась за руки, шагнули к младшему брату.       «С чего они это взяли, — недоумевал Лисёнок, — я же смеюсь... И никак не могу перестать. Ха-ха, так смешно ведь — я только что зарубил человека, держу в руках его голову, обслюнявленную и обкусанную этой парочкой, у меня стоит так, что от трусов больно, чёртово сердце колотится в самой глотке, а язык во рту мешается, распухший и будто чужой... Кажется, я действительно собираюсь смотреть, как мои вредные брат с сестрой будут заниматься любовью на крыше жилого дома. И мне этого хочется настолько, что уже на всё наплевать — на задание, на Старейшин, на весь Клан и даже на аниме. Ну разве не весело?!»       — Кажется, мы переборщили, Плющ... У братишки натуральная истерика.       — Эй, это ты первая начала.... Да-да, я виноват не меньше, не надо на меня так зыркать. Делать что-то надо... Он так вообще большой пожар устроит или ещё чего покруче. Эй, Кицуня... — ладонь Плюща легла на плечо Лисёнка, и тот резко отшатнулся:       — Не трогайте меня!       — Что... — Ива прижала правую руку к окровавленной груди. Это зрелище, несмотря на искажающее его слёзную пелену, показалось Лисёнку настолько чарующим, что он в голос застонал.       — Да, ты права, мы действительно переборщили... — прошептал Плющ.       Трое подростков застыли на крыше. Обнажённые двойняшки таращились на Лисёнка, а он на них. Братья и сестра не знали, что сказать друг другу.       Наконец Лисёнок выронил истерзанную голову, и та откатилась в сторону. Чуть отполз, откинул корпус назад, сев на пятках. Постарался успокоить тяжёлое дыхание и устало произнёс:       — Просто не трогайте меня... Я уже не знаю, что сделаю, если сейчас кто-то из вас ко мне прикоснётся. Может, закричу, может, тоже к Иве целоваться на фиг полезу или там примусь одежду с себя снимать. А может, выброшу эту голову к Алукардовой бабушке с крыши. Просто не надо... это уже слишком.       — Что делать будем? — виновато сказал Плющ. — Хотел бы я сказать, «мы больше не будем», но... — он сглотнул и облизнул припухшие губы.       Лисёнок механическим жестом отёр слёзы кулаком, пожал плечами. У него начала сильно болеть голова, где-то за глазами и переносицей.       — Будете... Я ж вас знаю, будете...       — Будем, — согласилась Ива, — но постараемся в следующий раз тебя не слишком, ну... нервировать. Клык даю. Мы же не знали, что на тебя настолько... сильно действует... наше такое поведение.       — Могли догадаться... телепаты, — отсутствующим тоном произнёс Лисёнок. Голова болела всё сильнее.       — Все мы умеем в разной степени мысли людей читать, но ты-то не человек... Из наших я постоянно держу мысленную связь только с Плющом, так откуда мне было знать? А ты тоже хорош, вечно на нас так косился, что просто невозможно было удержаться и не поддеть. И вообще...       Лисёнок отвернулся. Расфокусированным взглядом повёл вокруг, словно впервые видел этот пейзаж. С него на сегодня было достаточно сестры, да и брата тоже. Лучше уж он посмотрит на родной город, сжавший в объятьях пологие, томительно плавные холмы и окутавший каменным кружевом песчаные пляжи. В прорехах на горизонте чудилось свинцовое море, проглядывали размашистые висячие мосты.       — Эй, ты сильно злишься? — осторожно спросил Плющ.       — Я?... — Лисёнок прислушался к себе и с удивлением констатировал: — Кажется, совсем не злюсь. Да, я вас обоих сейчас сильно ненавижу и безумно люблю. Но не злюсь. Слишком устал для злости и... Увлечён.       — Хочешь сказать, «возбуждён»? — ехидно заметила Ива, и Плющ намёком сжал её руку. — Ой, то есть...       — Да ладно, — ответил Лисёнок, потирая лицо руками — в основном, чтобы скрыть смущение, — это правда. А вы — это вы, такие как есть. Теперь я понимаю. Этому невозможно противостоять, да?       — Угу, — Плющ кивнул, — даже сейчас я... Мы...       — ...Не сможем остановиться, — подхватила Ива. — Мы не вернёмся с тобой сейчас. Пойдём, погуляем и... Ну, ты понял. Не потому, что нам хочется подразнить тебя, а потому, что этому действительно невозможно противостоять...       — Нам надо...       — Хочется...       — Обязательно...       — Да...       — Этот дождь...       — Кровь...       — Запахи...       — Прикосновения...       — Больше, ближе...       — Необходимо...       — Дотянуться до лета...       — Остановиться — смерти подобно...       — Мы такие живые...       — Мы уже на грани... — голоса двойняшек звучали эхом. У Лисёнка снова перехватило дыхание и выступили слёзы на глазах. Но он тяжело поднялся, покачнулся и на негнущихся ногах зашагал по закопченной крыше к брошенной сумке кого-то из парочки.       — Я понял. И прикрою вас, Старейшинам и отцу не скажу, какой вы фортель выкинули. И если вы породите новую городскую легенду — то всё равно буду горячо отрицать, что моя родня имеет к этому какое-то отношение. Шмотки ваши я заберу из камеры хранения, так? Заброшу к вам в комнаты, — с сумкой в руках он вернулся к голове Хайкинса и запихнул её внутрь, замотав предварительно в нашедшийся в боковом кармане целлофановый пакет, а потом уже в плотную ткань. Брезгливо отёр ладони. — Потом я наверняка буду долго ворчать и пилить вас за все эти глупости... Но пока желаю вам хорошо провести время. Наслаждайтесь. Не знаю уж, как вы доберётесь домой в таком виде, даже если будете возвращаться глубокой ночью, — но это ваши проблемы, раз уж и идея ваша. Надеюсь, срезать путь через Голден Гейт Парк или Финансовый Район вам в голову не придёт, ха-ха. Об одном прошу — постарайтесь всё же, чтобы вас не увидели, ладно? И не убейте никого.       — Мы постараемся, — заверила Ива. — И... прости, что не зовём с собой, хотя видим, что ты, оказывается, не прочь... Понимаешь, мы...       — Знаю. Вас двое. А весь мир — снаружи. — Лисёнок пожал плечами. Свои перчатки, маску, оружие и обувь брата и сестры он положил во вторую сумку, туда же опустил свёрток с головой. Затем потянул с плеч свою большую торбу из серого брезента. — И я тоже по большей части за чертой круга, хоть вас и завело то, что я смотрел. Но смотреть — это одно. А сверх этого уже... Ведь я снаружи, а вы — внутри и друг в друге. Всё в порядке.       — Не всё в порядке, — прозорливо заметил Плющ, по-прежнему не делая ни малейшей попытки прикрыть свою наготу, — но тут уж ничего не поделаешь. Так уж есть.       Ива кивнула. Всё такая же честная и бесстыжая. Лисёнок позволил себе ещё раз откровенно осмотреть её с ног до головы и признать: «Она прекрасна. Они оба хороши. На фоне вечернего пастельного города. Вместе». Затем он вернулся к торбе. Отщёлкнул карабины, сняв с неё лямки и все стропы, расстегнул её, вынул чехол с биноклем и прочие вещи — и вывернул сумку наизнанку. Торба была двусторонней. Неприметно-серая с одной стороны, изнутри она оказалась ярко-лазурной с рисунком в стиле поп-арт. Закрепив заново стропы, он положил на дно торбы сумки двойняшек, а сверху уложил свои вещи. Снял и вывернул ветровку — такая же двусторонняя, она была изнутри пёстрой и легкомысленной. Лисёнок выпустил штанины джинсов поверх голенищ сапог. Отцепив от пояса ножны с мечом, он бережно спрятал их в торбу, затем надел ветровку и небрежно повесил яркую торбу на одно плечо. Довершила образ не менее яркая голубая матерчатая шляпа, лихо заломленная набок. Маскировка была готова — кто узнает в кричаще одетом рыжем подростке туманно-серую фигуру убийцы с мечом?       — Так, я готов... Сейчас перепрыгну на то здание и спущусь в переулке рядом мусоркой за пиццерией. А вы развлекайтесь дальше без меня. Поверить не могу, вы подбили меня спалить вашу одежду... — покачивая головой, Лисёнок двинулся к краю крыши.       — Эй, — окликнул младшего брата Плющ, — знаешь что? Может, не стоит нам завидовать, а лучше найти себе собственного «второго», с которым вас было бы «двое». Вернее, вторую, да? Ты и она, а весь мир снаружи... Как у нас. Неплохо звучит, а?       Лисёнок обернулся, прищурился из-под полей шляпы на две обнаженные фигуры с неоновыми нимбами над головами.       — Думаю, что «как у вас» у меня всё равно не получится. Ни у кого не получится. Потому что вы изначально ближе других. Отражения друг друга, хоть и кривые.       — Кривые? — удивилась Ива. — Что ты имеешь в виду...       — Не важно. Я просто про то, что все мы — люди ли, вампиры ли, Солнцеходящие ли, да хоть драконы, — отражаемся в глазах друг друга. Чужие глаза — наши зеркала. Но мы не отражаемся целиком, не как вы. Ива, Плющ, вы особенные. Так получается именно потому, что вы двойняшки, брат с сестрой, родившиеся в один день и час. Поверьте, со стороны мне виднее. Но я подумаю над твоим советом, Плющ. Может, действительно настало мне время найти те глаза, в которых я мог бы отразиться. Перестать бояться отражений...       — А ты взрослеешь и мудреешь, Кицунэ, — заметила Ива. — Я даже не знаю, хорошо ли это.       — Согласен. Мне всё ещё нужен мой глупый бестолковый младший братик, чтобы прикалываться над ним, — добавил Плющ.       Не ответив им, Лисёнок взобрался на бортик и длинным прыжком перемахнул на крышу соседнего здания. Не оборачиваясь, он знал: у него за спиной двое обнажённых подростков переплелись в неистовых объятиях под холодным дождём, не способном остудить их страсти.