воевода
23 июня 2016 г., 13:26
На ней чёрное платье, мягко струящееся по изящной фигуре, чёрные туфли на невысоком каблуке, чёрная шляпа, бросающая тень на лицо и скрывающая цепкий взгляд. Слон, разодевшийся немногим цветастее, чем она, надевает кепку и проскальзывает в толпу людей, боясь привлечь внимание. На секунду оборачиваясь, он ей кивает, а затем они расходятся в разные стороны.
Фестивали в Икебукуро редкость, потому что это город занятых людей, но чем упорнее ты в работе, тем счастливее в редкие праздники. Хейваджима всегда считал, что это фестиваль трудоголиков, которые внезапно решили сменить обстановку и одежды с серых костюмов на что-то свободное. Впрочем, он был одним из них.
— Добрый… — Ворона запинается, жадно-спешно осматривая фигуру мужчины, и шумно выдыхает, ловя на себе непонимающий взгляд. Вдыхая, она одёргивается, выпрямляет спину, поднимает подбородок и напряжённо заканчивает: — День.
На всё это — и на то, чтобы подойти к нему — уходит всего пару секунд, но какие это секунды духоты.
Если о правде, то Ворона окликает его неосознанно и до неё вообще не сразу доходит, кто это. Она смущённо смотрит куда угодно, но не на Хейваджиму, сжимая челюсть и сглатывая, потому что он на подсознательном уровне привлёк её внимание и взбудоражил, словно кусок мяса перед оголодавшим зверем.
— И тебе добрый день, — Хейваджима тепло улыбается, разворачиваясь к ней. Его внешний вид обычен: форма бармена, солнцезащитные очки, разве что он выглядит чуть более оживлённым и выспавшимся. Вокруг шумят люди, облепляя их двоих сумятицей болтовни. Хейваджима неслышно вздыхает над возникшей между ними тишиной: — Том отошёл купить попить.
— Шизуо-сэмпай, вы как будто на работу пришли, — с лёгким упрёком замечает Ворона, и он пожимает плечами.
— А ты у нас чёрная ворона… — Хейваджима вдруг задумчиво замолкает. — А бывают белые вороны?
— Бывают белые вороны, бывают серые вороны, — она скрещивает руки на груди, в голосе появляется монотонность, а упрёк переходит во взгляд. — Но мне не нравятся эти сравнения.
Он отклоняется к столбу, подпирая его плечом, и щурится как-то подозрительно или даже насмешливо, и Ворона вспыхивает, сама не понимая почему.
— Ну, тогда ты трезубец воеводы?
Хейваджима спокоен до ненормального раздражения и желания разрушать. Ворона подходит к опасной черте, и он подводит её, как настоящий джентльмен, придерживая за руку, бросая какие-то фразы, которые для Вороны расплываются в неразборчивые шепотки. Вот, как она представляет их разговоры в последнее время.
Хейваджима стал держаться с ней отдалённо, немного холодно, возводя невидимую преграду. С чего? Ворона его совсем не понимает, но она не глупая девочка, чтобы пропускать мимо ушей колючий тон и странные взгляды.
— Почему я не могу быть воеводой? — тихо рявкает она, сжимая кулаки. Что-то трещит по швам.
Старые устои и цели — зашитые раны, и сейчас шёлковые нитки, которыми почти зашнуровали Ворону, думая, что этого хватит, чтобы сдержать зверя, рвутся легко и быстро, как под едва заметными прикосновениями острых лезвий; раны кровоточат, кровь из них течёт, бурлит, жжётся, понемногу отравляет ей жизнь и саму её.
Когда организм Вороны начинает убивать Ворону, тогда она начинает убивать других.
Хейваджима криво улыбается:
— Где твоё оружие, воевода?
Ворона оглядывает себя, расправляя плечи, и с вызовом смотрит на него.
— Я и есть моё оружие.
И тише добавляет:
— Или вы можете им стать, если не прекратите себя так вести… — её голос меркнет и затихает, как голос утопающего. Не отнимая взгляда от земли, она, облизывая губы, мягко, как будто нежно пробует его имя на вкус: — Шизуо.
Хейваджима закрывает глаза.
