Наивность выше головы

      — Женщина, женщина… Не могу понять смысла этого слова в контексте, который они использовали. Женщина…       — В каком именно? — Том, поворачивая голову в сторону Вороны, вопросительно изгибает бровь. Они сидят в душной конторке: Ворона — смотрит на улицу через грязное окно, Том — использует старый журнал как веер.       — «Это женщина Хейваджимы Шизуо», — цитирует она. — Я не робот. Не мужчина. Не животное. Почему они делают акцент на естественных вещах?       — Э-э-э, подожди-ка. Мне кажется, это ты делаешь ударение не в том месте…       — В смысле? — Ворона оборачивается, скользит взглядом по расслабленной фигуре мужчины, наблюдает за капелькой пота, стекающей по щеке вниз, и хмыкает.       Она наслаждается жарой.       Икебукуро едва ли не воет, сгорая под лучами ехидного солнца.       — Разве тебя не должно волновать гораздо больше… Гораздо больше, — он выделяет словосочетание голосом, — что они называют тебя женщиной Хейваджимы Шизуо? Хейваджимы Шизуо!       — Не понимаю…       — Хвала богам. Или не богам. Прости, конечно, но не буду я тебе это объяснять, мало ли какая реакция последует… Они, кстати, ещё говорили, что ты ему подходишь. Женщина Хейваджимы Шизуо под стать Хейваджиме Шизуо. Ну, знаешь: он из стали, ты из стали.       Том тянется рукой к баночке кофе на столе и не сразу понимает, какую ошибку допускает.       — Из стали? Неужели под его кожей…       Вороне нужно всегда всё проверять. И сейчас — ей хочется сорваться на бег и убедиться в правдивости своих догадок; эта естественная прихоть распаляет разум, подтачивает желание, мысли. Ей хочется, но не приходится — Хейваджима медленно входит в помещение, с сигаретой во рту, растрёпанный, но спокойный.       — При… Ши-зу-о-о-о, — немного резко сбиваясь, растягивает Том. — Здесь нельзя курить, сколько раз я об этом тебе говорил. Не проснулся до конца?       — Ага, не проснулся. У меня врождённый лунатизм.       И тише добавляет, избегая смотреть на них обоих:       — Простите. Опять всякие странные вещи снятся.       Но сигарету не выкидывает — некуда.       Том вздыхает, оставляя вопросы при себе, Хейваджима плетётся на улицу как-то слишком медленно.       Ворона не сводит взгляда с прямой спины. Вот такой он всегда — плохо, дробят, мучают, спать хочется, кофе хочется, кричать хочется, хочется много чего, но плечи расправлены, спина крепче и прямее стены, и он подбородок временами задирает выше носа.       Почти как она.       Хотя почему почти?       Люди в Икебукуро едва ли не тают. Даже мороженое на порядок сильнее них.       Шизуо не пыхтит, в отличие от Тома.       Ворона доедает мороженое и выкидывает палочку в урну. Хейваджима вслед за ней выкидывает вторую сигарету.       И закуривает опять.       Что под кожей может быть у такого человека, насквозь пропитанного никотином? Пепел, дым. Если он — из стали, то его лёгкие — из паутины. Невозможно во всём быть несгибаемым, непробиваемым и сильным — она по себе знает.       Сигареты и молоко — ничего не скажешь, хорошая комбинация.       Ворона не могла видеть его ни с тем, ни с другим.       Шизуо вздрагивает и почти подпрыгивает, когда Ворона закатывает ему рукав рубашки. Руки у неё — горячие, и Шизуо кажется, что он может расплавиться от одного лишнего движения, поэтому на несколько секунд перестаёт дышать — это не то чтобы предосторожность организма, скорее рефлекс.       Он всегда чуть ли не отлетает от одного её прикосновения.       А она говорит, мол, слабая.       Какая чушь! Дотронься — и сразу же сломаешь.       Ворона аккуратно, словно чувствуя его мысли, тыкает пальцем в кожу. Ещё и ещё. Немного удивляется. Не сталь и не железо.       (Ничего не говорит о следах зубов.)       Женщина Хейваджимы под стать Хейваджиме — оба из стали.       Вот только: хотела ли она убедиться насчёт Хейваджимы или насчёт себя?       Но если ему нужна сталь, чтобы самому стать сильнее — Ворона станет ею.       Лишь бы ему нужна была сталь.