Наивность выше головы

      У всех, знаете, бывает такое, когда крышу сносит.       У Вороны ничего не снесло, кроме неё самой. Том наверняка скажет иначе: «Детство в одном месте заиграло».       А она промолчит о том, что не понимает, о каком таком детстве он говорит.       Наверное, лезть на дерево за кошкой, которая в тот же миг поспешно спрыгнула с него, было ошибкой. Но она так мило и жалобно мяукала, смотрела своими большими зелёными глаза, что навряд ли бы кто-то устоял.       Немного внезапно Ворона осознала: по деревьям лазать не умеет, ровно как и спускаться с них. В детстве — о котором Том, несомненно, упомянёт, пытаясь вывести девушку на разговор из чистого любопытства, и о котором она снова и словом не обмолвится — ей не доводилось забираться по стволам за яблоками. Сидеть на ветках и озираться вокруг резона никакого не было, как и времени.       Не особо высоко — чуть больше одного этажа, да и не страшно.       Нога соскользнула.       Вы понимаете?       Человек, не позволяющий себе совершать ошибок и уверенно несущийся вперёд по чужим бездыханным телам, вновь за долгое время так глупо оступился. Это как по неосторожности рассыпать карточный домик, который ты строил несколько недель.       Только карточный домик — не так больно, как падение с дерева.       Пара секунд попыток спуститься пониже, чтобы спрыгнуть — и она уже ничего не чувствовала, только слышала протяжный звон в голове, который постепенно утихал. А земля почти вибрировала. Отдавала размеренное сердцебиение города прямо в её тело.       Спина болела. Руки болели. Ноги болели. Всё саднило, пусть и терпимо.       Кроме сердца.       Сердце и душа совсем-совсем не кричали и не сжимались от боли.       Вороне всё ещё хорошо, пусть и немного неприятно. Да, она ободрала руки, колени, упала на спину и не могла пошевелиться.       Но её сердцебиение смешивалось с сердцебиением города. Быть с чем-то большим в резонансе — это воодушевляло.       Она не заметила, когда взволнованное лицо появилось над ней. Едва ли успела осознать, кто это, как выдала:       — О, Хейваджима-сэмпай.       Шизуо, незаметно дёрнувшись от до сих пор непривычного «сэмпай», смотрел на неё, словно на душевнобольную: такой монотонный, будничный тон в подобной ситуации ему противен едва ли не до презрения.       — Ты как? Болит где-то? Встать можешь? Кто тебя так? Упала? С дерева? Что случилось? — засыпал он её вопросами.       — Пожалуйста, помедленнее, — спокойно попросила Ворона. — Я в порядке. Немного покалывает в спине. Без преждевременной попытки не могу дать ответ. И — да, верно, упала с дерева. Простое недопонимание между мной и тем животным, — медленно проговорив это, она попыталась встать с земли, но её остановили слабым движением руки.       — Не утруждайся, нужно обработать раны. Давай, — он повернулся спиной и сел на корточки, — залезай ко мне на спину.       Она смотрела на него с вопросом во взгляде и не решалась даже протянуть руки.       Просто думала, что не было никакого сердцебиения города. Только её собственное.       Давно Ворона не обращала на него внимания.       Сердца людей составляли сердце Икебукуро.       «А ведь частота ударов в секунду может о многом сказать», — подумала она.       Подумала ещё и ещё, и наконец-то сделала то, что ей сказали.       — Если будет что-то не так… Неудобно или больно — говори.       Не могла же Ворона сказать, что ей неудобно с самого начала — с прикосновения к нему. Это было бы как объявление войны самой себе и всей своей лжи, когда-либо сказанной этому человеку. На такое она пока что, пожалуй, не готова.       И не способна.       Сердце билось чуть-чуть быстрее.       Это говорило само за себя.       Она знала, что иногда стоит обходиться без слов.       — Так что случилось-то? — спросил он и замолк в ожидании.       Ворона вдохнула, выдохнула, вдохнула ещё раз и спустя минуту всё же ответила:       — Я подумала, что стоит чем-нибудь занять себя, раз вы с Том-саном решили уйти по делам одни. Тот кот на дереве нуждался в помощи. Но, похоже, меня обвели вокруг пальца. Как неприятно.       Она знала, что он улыбался.       Они шли медленно, точнее, шёл Хейваджима, а Ворона невзначай замечала взгляды, направленные в их сторону. Нескрытные, удивлённые, любопытные. Шизуо от них хотелось закурить или по крайней мере злобно оскалиться, но с девушкой на спине он был не таким уж устрашающим, скорее — добрым.       Он был добрым всегда, просто проблематичные люди не могли этого понять и увидеть.       Когда Ворона запустила руку ему в волосы — тогда жажда до сигарет возросла вдвойне.       Когда она сжала и оттянула их в разные стороны — тогда захотелось сломать столб.       Когда она шумно, как будто пытаясь его смутить, вдохнула их запах — тогда…       У всех, знаете, бывает такое, когда крышу сносит.       Тогда ему в самом деле стало плохо.       — Натуральный?       До Шизуо с трудом доходило, о чём именно его спрашивали — может быть, из-за этого странного разрастающегося чувства. Такого вязко-колючего, царапающегося, словно кот, где-то в груди — по-другому он не смог бы описать. Оно становилось сильнее, больнее, ощутимее. Приятное и едва знакомое.       Он не раздумывая ответил:       — Нет, не натуральный. Покрасил в старшей школе. Том-сан посоветовал тогда актуальное решение некоторых проблем, а я захотел попробовать, хоть и не сразу.       Ворона должна быть немного расстроенной — ей так хотелось верить, что это его цвет волос. Должна быть. Но её нёс на спине самый сильный человек в Икебукуро, и она могла чувствовать жар, исходящий от его тела, могла ерошить его волосы, дёргать, перебирать. Они такие мягкие и приятные на ощупь. Ей можно чувствовать это.       Можно дотрагиваться, в конце концов. Делать то, о чём никто не смел даже думать.       Сердце билось ещё быстрее.       Хотелось спросить: «Чувствуешь ли ты?»       Но Ворона оставляет это на потом.       Пожалуй, на следующий или следующий после следующего раза, когда она куда-нибудь по необдуманности залезет.