The end is coming

Первый урок: боль уступает, как только ты прекращаешь борьбу со смертью. И второй: пока ты слышишь, как бьётся твоё сердце, ты не должен прекращать борьбу. Рю Мураками. Дети из камеры хранения.

***

Я перестаю считать дни и перестаю следить за минутами, которые провожу в страхе. Остался только он и постоянные попытки признать то, что моя жизнь поменялась, что прежним в ней ничего не будет. Я не узнаю себя. Лицо, руки, голос - все это чужое, все это искусственное и не мое. Мне кажется, что я родился прокаженным, что с каждым днем этот порок во мне становится очевиднее, заметнее, ярче. Шеннон этого не видит. Он смотрит на меня долго, смотрит так, будто никогда не видел раньше. И, даже когда я не вскакиваю посреди ночи и сплю спокойно, утром я все равно просыпаюсь в объятиях брата. Это должно быть странным? Это должно меня пугать? Думаю, да. Но я не испытываю страха перед братом. Лишь отчаянное желание прижиматься спиной к его груди сильнее, не задаваясь лишними вопросами. Я сплю, и мне страшно. Шеннон верит в это, а я верю в то, что смогу обманывать его и дальше. Драмы сближают. Драмы заставляют держаться вместе. Я не думал, что это случится со мной и братом, не рассчитывал на то, что Шеннон будет со мной рядом все это время. Но сейчас мне нужно признать, что я начал выкарабкиваться из этой ямы только благодаря его помощи. Я помню первый день. Помню, как Шеннон придерживал меня в душе и тихо шикал, когда я просил его выйти или отвернуться. Мне было стыдно, в большинстве своем за то, что я не смог дать Мэтту отпор. Но брату было плевать - он долго лил воду мне на волосы, так же долго растирал поясницу, помогал перекинуть ногу через бортик ванной и вылезти, встать ногами на холодный кафель. И это чувство холода было первым, что я испытал после произошедшего. Этот холод не пугал меня. Меня не пугали прикосновения брата. И мне кажется, что так и должно быть. Это же нормально, что самый близкий человек рядом? Это же нормально, что он печется обо мне слишком сильно, что он рядом даже в те моменты, когда я не прошу его об этом? Это нормально. Это должно быть нормальным, потому что я не выдержу еще чего-то из ряда вон выходящего.

***

Шеннон сидит прямо передо мной, и я не могу свести с него взгляда. Не знаю, сколько прошло секунд или минут, но я продолжаю смотреть на него, прокручивая в голове каждый момент этих двух месяцев, когда брат был рядом. Каждый, даже самый незначительный эпизод. Все, что он говорил или делал, все, что пытался до меня донести. Я вспоминаю это все и постепенно подбираюсь к тому утру, когда Шеннон крепко сжимал меня в объятиях и твердил, что я сильный и я смогу с этим справиться. Поверить не могу, что он действительно в это верит. - Что? - Наконец подает голос Шеннон, и я даже вздрагиваю, но взгляд не отвожу. Что ему ответить? Сотня вариантов проносится в моей голове, и один глупее другого. «Я смотрю на тебя, потому что ты - единственный человек, которого я хочу видеть.» «Я смотрю на тебя, потому что ты меня не пугаешь.» «Помоги мне.» От очередного «помоги мне» никому легче не будет, а мне - тем более. Я справляюсь, переживаю, пытаюсь перешагнуть через боль и через эмоции, но я справляюсь. Медленно. - Ты смотрел на меня пять минут кряду, а теперь молчишь? Кивок. И Шеннон закатывает глаза, двигается слишком резко, дотягиваясь до стакана с водой. От этой резкости, грубости в движениях, которые меня даже не затрагивают, я дергаюсь и отодвигаюсь вместе со стулом дальше. Я оказываюсь запертым в клетке собственных эмоций и страхов, которые не поддаются никакому объяснению. Эту клетку не открыть. Меня уже не спасти - я знаю это, а Шеннон продолжает верить в обратное. Сердце пропускает несколько ударов. Какого черта я снова начинаю бояться? Неужели мое сознание думает, что Шеннон может причинить мне боль? Шеннон может. Физическую - нет. Но он когда-нибудь уйдет, когда-нибудь его поддержка ускользнет от меня, и я закрою за ним дверь в последний раз. Никто не будет держать меня за руку ночами, никто не скажет мне, что я сильный и я справлюсь. Никто не встанет на мою защиту, когда Мэтт Уоктер захочет, чтобы я ему отсосал. И теперь я жду, когда брат уйдет, оставив меня одного. Жду и надеюсь, что это случится не скоро, но разве это возможно? Шеннон уже еле держится. Да, он рядом, но он на грани. - Я не держу тебя. Ничего плохого не случится, я смогу справиться дальше сам. От собственной реплики становится дурно, и я продолжаю таращиться в стену, а мое тело становится каменным. Снова. Если это такой способ защиты, то он провальный. И я убеждаюсь в этом из раза в раз. Сейчас бы встать и уйти, хотя бы в другую комнату. Чтобы не слышать этого молчания, от которого становится еще хуже. А чем больше времени в тишине мы проводим, тем тяжелее мне кажутся собственные ноги. Я слышу тиканье часов. Я снова стою над собственным телом и вижу, как благодаря какой-то неведомой силе моя грудная клетка разрывается. Я чувствую каждый перелом. Каждую трещину в ребрах. Футболка намокает от крови, а сердце колотится так быстро, будто должно нагнать все те удары, что пропускало в то время, когда я боялся чего-то. Или кого-то. Последнее время мне все труднее отличать пугающие иллюзии от реальности. Я чувствую боль, которой нет, и теряю столько крови, что успел бы умереть трижды. Но я жив. А мои эмоции, то, что заставляет меня умирать из раза в раз, почему-то становятся только сильнее. И если это один из первых признаков жизни, то я, пожалуй, не хочу жить. Страшно признаться, но и об этом я думаю все чаще. - То есть, ты хочешь сказать, что моя помощь тебе больше не нужна? Что ты не будешь вскрикивать по ночам и каждый раз открывать окно настежь, перегибаясь через подоконник? Шеннон говорит достаточно спокойно, но я все равно испытываю страх. И брат этим подводит меня. Я не должен был бояться его. Он был моей единственной опорой, и почему сейчас я хочу убежать от него? Почему мне страшно? - Я могу оставить тебя одного и не бояться, что однажды ты не явишься на репетицию, а через несколько дней я обнаружу тебя в ванной, окровавленным и мертвым? Ты думаешь, что я могу тебе доверять?! Я не понимаю, как брат пришел к такому выводу, и почему он говорит со мной таким тоном. И это больно. Больнее, чем член Мэтта Уоктера у меня в заднице. Больнее, чем сломанные ребра и сердце, которое хочет остановиться и не может. Но Шеннон прав. Мне тошно от этого, но я не могу не признать тот факт, что думаю о суициде куда чаще, чем можно себе представить. Мои мысли полностью пропитаны очертаниями смерти. Ничто не держит меня. Я признался себе в том, что меня изнасиловали. И теперь я признаюсь, что не знаю, как жить дальше. - Ты не останешься в этой квартире в одиночку ни на минуту до того дня, пока я не пойму, что ты не думаешь о самоубийстве двадцать четыре часа в сутки. И пусть пройдет десяток лет, я буду ждать, Джаред. И Шеннон уходит в комнату, оставляя меня с моими страхами и желаниями, от которых мне дурно. Этот разговор должен был закончиться не так. Я до последнего не верил в то, что Шеннон сейчас рядом только из-за чертового чувства долга, но как же я ошибался. Я всегда ошибаюсь. Вся моя жизнь - ошибка. Вы когда-нибудь задумывались о том, для чего нужны такие слабые люди, как я? Люди, которые не могут дать отпор тому, что хочет причинить боль. Да что там говорить! Они не могут даже дать отпор собственному сознанию, которое то и дело напоминает им о их слабости. И знаете, что я думаю? В мире не существует человека, слабее меня. В мире не существует второго такого же никчемного и жалкого. И Мэтт Уоктер был тысячу раз прав, когда нагибал меня над раковиной, когда за несколько дней до этого вжимал меня в стену. Я заслужил это, потому что выглядел отвратительно, когда пытался просто поговорить. Наладить, черт возьми, отношения. Я сам во всем виноват. И Шеннон не должен спасать меня от таких вещей.

***

Просыпаясь с пронзительным криком, я долго не могу понять, что происходит. Не могу прийти в себя. Кажется, что комната, в которой я нахожусь, слишком душная. Слишком тесная. Помещение давит на меня, я не понимаю, где нахожусь. Подушки, одеяло, свет от фонаря, который пробивается в окно. Это моя комната, но я не осознаю этого. Чуть ли не вслепую водя рукой по постели, я наконец нахожу руку брата. Я надеюсь, что это мой брат. - Шеннон, - тихо окликаю его, но он молчит, - Шеннон! Брат спал слишком крепко и не слышал. Не чувствовал, как я сжимаю его руку. Сон не отпускает меня. Перед глазами все еще стоят страшные, жуткие картинки. Я чувствую себя вывернутым наизнанку и я не могу перестать умолять Шеннона проснуться скорее, проснуться и успокоить меня. Мне нужны объятия, нужно это чертово «все будет хорошо», потому что я сейчас в это не верю. Я верю лишь в то, что мне до безумия больно и очень страшно. И мои руки трясутся, горло сковывает странной болью, и я только через несколько секунд понимаю, что из глаз снова текут слезы. А брат подскакивает только на мой очередной всхлип, который я позволяю себе только из-за того, что был уверен в том, что старший спит. Он не должен был видеть меня таким снова, и я не хотел, чтобы это случилось. Потому что теперь и он тоже будет считать меня жалким. И он тоже решит, что меня можно использовать. Меня нужно использовать. Вот для чего нужны такие люди, как я. Ими нужно пользоваться. - Тихо… Я слышу голос брата над самым ухом, чувствую его руки, но почему-то не позволяю себя обнять, вскакиваю с кровати и делаю несколько шагов назад, будто собираюсь выбежать на улицу в трусах. Я смотрю на Шеннона с испугом, вспоминая лишь его слова на кухне. Что я за человек такой, если боюсь собственного брата? - Джаред, это я, слышишь? Шеннон встает с места и делает шаг ко мне, а я пячусь назад, как последний трус, пока не упираюсь спиной в стену. И снова всхлип, а брат сгребает меня в охапку так, что я точно не смог бы вырваться, даже если бы хотел. И мы стоим. Минута, две, три. Мое тело медленно успокаивается, а разум, кажется, отключается. Сильные руки Шеннона продолжают меня держать, когда я уже почти падаю на пол. И следующее, что я чувствую, - кровать. Шеннон успевает подхватить меня на руки и донести до постели, а я все это время держу его за руку так, будто это меня как-то спасет. Будто меня сейчас вообще что-то спасет. Если список моих чувств сократился до элементарного, животного страха, то о какой жизни может идти речь? Почему я должен что-либо терпеть, если это все не имеет смысла? Ради Шеннона? Ради Шеннона, которого я тоже боюсь? Мне настолько тошно от себя и от своих мыслей, что я не могу заснуть. Я ворочаюсь, я подолгу смотрю на брата, но больше не прижимаюсь к нему так крепко, как раньше. И Шеннон замечает эти изменения, но пока ничего не говорит. Только старается обнимать постоянно, но я дергаюсь каждый чертов раз. - Я чувствую, что ты меня боишься. Он заявляет это ближе к утру. Мы оба так и не заснули, а я уже успел известись, в итоге вовсе отодвигаясь от Шеннона на метр. Только моя рука все еще у него в руке. И я сжимаю его ладонь. Это меня не пугает, наоборот, дает веру в то, что все будет хорошо. Если я не сойду с ума от собственного страха. У меня нет ни одного объяснения ужасу, который охватывает меня постоянно. Но кажется, что я сейчас чувствовал бы себя комфортнее в компании Мэтта Уоктера, а не рядом с родным братом. Почему? Почему мое сознание так меня подводит? Почему, стоит мне почувствовать чью-то любовь, я хочу сбежать и закрыться? Почему я боюсь человека, который в жизни не сделал бы мне ничего плохого? Я не знаю, у кого из нас двоих больше вопросов, но Шеннон выглядит потерянным. Это моя вина. Все происходящее - целиком и полностью моя вина. - Я никогда не сделал бы тебе больно. Никогда не поступил бы с тобой, как Мэтт. Я сжимаю руку Шеннона сильнее и поворачиваю к нему голову. Почему он так сказал? Сердце пропускает удар, еще один. Я рвано вздыхаю, голова начинает кружиться, но я продолжаю смотреть на Шеннона. Немые вопросы не помогают. Брат не ответит, потому что он не слышит, не видит и не чувствует. Связь утеряна. Я ощущаю себя так, будто бы меня лишили всех жизненных сил. Отключили от аппарата искусственного дыхания. И я чувствую, как легкие отказывают мне. И это так чертовски приятно. - Странно, что Мэтт счел меня достаточно привлекательным для того, чтобы трахнуть. Да? К чему я это? От собственной глупости выть хочется, но я только ложусь обратно, очень близко. Притягиваю колени к себе и упираюсь лбом Шеннону в грудь. Он сразу начинает гладить меня по волосам, явно собираясь что-то сказать. Как хорошо я знаю своего брата? Лучше, чем кто-либо. И именно я сомневаюсь в том, что он безопасен, безобиден. Именно я боюсь, что однажды он тоже захочет причинить мне боль, лишь потому что это я. Я Джаред. Я слабый. Я никчемный. И все вокруг это знают. - Я не знаю ни одного человека, кто счел бы тебя непривлекательным. Но никто, кроме Уоктера, не поступил бы с тобой так. Никто не хочет тебя обижать, Джаред. Мои руки начинают холодеть, когда я чувствую, как брат притягивает меня к себе ближе. Мое сердце сбивается с ритма, когда я чувствую, как Шеннон прижимается губами к моему лбу, и слышу его тихий вздох. Я не знаю, что это, но я хотел бы умереть в этом страхе и в этом обожании. Хотел бы продолжить в тайне боготворить этого человека и бояться. Бояться. Бояться. Бояться. Не действий. Чувств.

***

Шеннон больше не говорит со мной о моих страхах и о том, что он не причинит мне боль. Ему больше не нужно меня заверять - так он думает. А я все еще шарахаюсь от прикосновений, все еще стараюсь отодвигаться ночами, когда брат приходит ко мне снова и снова. Мне трудно понять Шеннона. Трудно принять его заботу, но те чувства, что я испытываю, не поддаются никакому объяснению. Восторг, когда брат делает что-то только для меня. Восхищение, когда Шеннон отыгрывает самые простые партии. Страх, когда он рядом, и страх, когда его рядом нет. Обожание, вездесущее поклонение. Я, кажется, завещал брату все, каждую косточку в своем теле. И я отдаю ему себя, свой страх, свои эмоции. Шеннон принимает? Я пока не понял. Я только и знаю, что все еще опасаюсь боли, которую он может мне причинить. И опасаюсь, что он уйдет прежде, чем сделает это. И только лишь спустя какое-то время после той ночи он снова поднимает эту тему. Напоминает о том, что со мной случилось, и предлагает вариант. Вариант, от которого меня в холод бросает. Это конец. Шеннон хочет меня выкинуть. - Если ты построишь с кем-нибудь отношения, то тебе станет проще. Я прокручиваю это фразу снова и снова. Тошнота подступает к горлу, а руки снова холодеют. - Может, если я пересплю с Уоктером, то все будет отлично? Проблем не будет вовсе? - Повышая голос, я не рассчитываю на то, что это останется незамеченным. Шеннон сорвется тоже. И Шеннон сжимает руки в кулаки, но сейчас он меня не пугает вообще. Я хочу нарваться. Хочу выслушать все то, что обо мне думает брат. Хочу снова убедиться в том, насколько я ничтожен, раз уж моему родному брату легче выпихнуть меня из жизни, чем попытаться быть рядом дольше. - Вперед. Только попроси его купить смазку, не хочу снова поить тебя обезболивающим. Я слышу в его голосе непонятные, раньше неизведанные нотки. Что-то, чего я никогда не замечал в брате. И все покрывается туманом, дымом, который режет глаза, но не заставляет плакать. Мне приходится молчать. Долго, терпя тяжелый взгляд Шеннона, терпя невыносимую тоску, которая буквально раздирает меня после последних слов брата. Ему все это так осточертело, что он и меня терпеть больше не может. На что я вообще могу рассчитывать? Я вообще имею право надеяться на то, что Шеннон не уйдет прямо сейчас? Или не выставит меня из квартиры в секунду, прося быстрее скрыться из его жизни? Надежда уходит. И Шеннон, наверное, тоже. Он встает с места, но не выходит с кухни. Через секунду я вижу его прямо перед собой. Тяжелый взгляд, брови сведены к переносице. Я хочу провести пальцем по складке между ними, попросить брата не хмуриться так. Ему не идет. И злость ему тоже не идет. Но я не позволяю себе и пошевелиться, лишь смотрю на Шеннона очень долго. А после он наклоняется сильнее. - Я убью обоих, если увижу вас ближе, чем на метр друг к другу. Он говорит это строго, но мне плевать на это и на его слова. Глаза в глаза. Я не могу дышать. Знаете, я уверен, что я не мог дышать и до этого. Никогда. Я не умел это делать. Жил, хватал ртом воздух, делал вид, что умею, а на деле… нет. И первый нормальный вдох я делаю только после того, как брат прижимается губами к моим губам. Дышать так приятно, вы замечали?