Их жизнь

Пятничный семейный ужин являлся самой незыблемой традицией в доме Ксавьеров, которую глубоко ненавидели все члены вышеупомянутого семейства. Эрик был с ними полностью солидарен. На это имелось сразу несколько причин. Во-первых, ему, непривыкшему к формальному стилю одежды, приходилось надевать накрахмаленную рубашку и галстук. Ощущение, будто на него одели ошейник с поводком. Во-вторых, за длинным столом, где спокойно могло разместиться двадцать человек, сервированным по все правилам этикета, стояла гробовая тишина, нарушаемая только звоном серебряных приборов о фарфоровые тарелки. Эрик весьма смутно помнил свою жизнь до появления в ней Шмидта, но подозревал, что атмосфера на семейных ужинах отличалась. - Чарльз, - дружелюбно, насколько надменная женщина вообще была способна на проявление дружелюбия, обратилась Шарон Ксавьер к сыну, - ты весьма хорошо выдрессировал своего приятеля. Эрик с трудом сдержал злую усмешку. Не только он сам чувствовал себя собачонкой. Мисисс Ксавьер воспринимала его как домашнего питомца, а не как человека и совершенно не скрывала данного факта. Впрочем, Леншерра это вполне устраивало, ведь он сам думал о хозяйке дома не намного лучше. К тому же, подросток не причислял себя к человеческой расе. Зато Чарльза такое положение дел совершенно не устраивало. - Мама, ты ведешь себя грубо. – Заметил он, внимательно глядя на женщину своими пронзительными голубыми глазами. Женщина не ответила, только вздрогнула и опустила взгляд в свою тарелку. Она часто делала так, стоило Чарльзу проявить эмоции отличные от его доброжелательной вежливости. Шарон чувствовала, насколько её ребёнок отличается от других и боялось его. Для того, чтобы догадаться об этом не требовался дар телепатии. Возможно, поэтому она столь просто согласилась оформить официальную опеку над бродягой с криминальным прошлым. И всё-таки, несмотря на ограниченность, страх и врожденную холодность, она любила сына. Иногда это читалось в её взгляде, обращённом на Чарльза. В том, как она гладила его по волосам, проходя мимо. В такие моменты она казалась почти настоящей, а не простой куклой. - Действительно, - в беседу вступил Курт, - Эрик теперь член нашей семьи, будь с ним вежливой. На этой фальшиво мирной ноте разговор угас. Леншерр совершено не испытывал благодарности к отчиму Чарльза за его защиту. Ни за его расположение, ни за вполне легальные документы, ни за помощь в обрывании преступных связей. На самом деле, по мнению подростка, Курт отличался от уличных бандитов лишь сшитыми на заказ костюмами новой, но уже очень дорогой марки Brioni. Во всём же остальном, Ксавьер-старший (после заключения брака, он взял фамилию жены) в большинстве ситуаций руководствовался теми же принципами, что большинство преступников, гордо именующих себя бизнесменами. Скорее всего у него имелись свои цели, ради которох, он потакал капризам пасынка. Курт, впрочем, благоволил Эрику. Мужчина видел в нём жёсткость и агрессивность, которую почитал за силу характера. Мягкость и спокойный нрав Чарльза казались ему признаками слабости. Впрочем, к чести Курта, он действительно оформил новому пасынку гражданство и сделал паспорт – всё легальное, правда, добытое незаконным путём. Даже предлагал Эрику взять фамилию Ксавьер, но тот категорически отказался. Да, родители у Чарльза были как на подбор, но именно благодаря этому грустному факту бывший вор не сбежал из шикарного дворца сразу же, как только подвернулся удобный случай. Нет, в отличие от Курта, Эрик не принимал доброту Чарльза за слабость, он чувствовал в мальчике силу, не только телепатическую. Но при этом чувствовал почти физическую необходимость оберегать тихого мальчика, выглядящего на девять в одиннадцать лет. - Не обращай внимания, – попросил Чарльз, когда они после ужина играли в монополию в библиотеке. Большая комната, наполненная книгами, стала их любимым местом в доме. Большую часть времени они проводили здесь или брали шахматную доску и шли в большой парк рядом с домом. Зачастую ребята засыпали прямо на ковре с длинным ворсом под успокаивающую трескотню дров в огромном камине. Вот и сейчас они сидели друг напротив друга на ковре, а между ними лежало картонное поле настольной игры. - Мне абсолютно плевать на твоих родителей и их мнение обо мне. – Честно заверил его Эрик, делая ход своей фишкой и оказываясь в одном шаге от тюрьмы. - Я надеюсь, что их грубость не переубедила тебя поступать в школу, – с лёгким заискиванием спросил Чарльз, бросая кости. Он опустил глаза, сделав вид, будто сосредоточен на высчитывании клеток. - Не помню, чтобы я хоть раз утверждал, будто вообще собираюсь идти в твою школу-пансион для снобов, – С усмешкой заметил Леншерр, он всё-таки попал в тюрьму. - Но ты ведь поедешь со мной? Мне будет легче, если ты будешь рядом – Самым невинным тоном заметил Чарльз, продолжая игру. Маленький манипулятор, но ничего в эту игру можно играть вдвоём. - Есть другой вариант, - меделенно протянул Эрик, - мы могли бы сбежать. - Куда? – Ксавьер выглядел искренне удивлённым, похоже он, выполнял просьбу друга, старался не лезть в его мысли, иначе бы знал о чём говорит Леншерр. - Неважно, просто уйдём отсюда. – Подросток с наигранным безразличием пожал плечами. – Можем даже уехать из страны. У меня есть сбережения, их достаточно, чтобы отправиться в путь, а заработать нам на пропитание я всегда смогу. Следующую минуту ребята сидели в молчании. Чарльз со всей свойственной ему серьёзностью обдумывал наполовину шутливое предложение, нахмурив лоб и надув губы. Выглядел они при этом очень забавно. Эрик с интересом наблюдал за приятелем, не торопя его с ответом. - Ладно, - решительно кивнул мальчик, - когда выдвигаемся? Думаю надо ехать в Канаду, по крайней мере, оставаться в Штатах нельзя – родители сразу же отыщут нас. Теперь настала очередь Леншерра задуматься над словами мальчика. Хозяину металла хотелось убежать из этого старого особняка, наполненного сквозняками и человеческим безразличием. Но ему даже в голову прийти не могло, что Чарльз согласится на столь сумасбродную идею, практически не задумываясь. Эрик пожалел, что сам не телепат, больше всего ему хотелось бы знать, что творится в голове Ксавьера. - Зачем тебе это? - А зачем тебе оставаться здесь? – Мальчик ответил ему вопросом и широкой улыбкой. - Трехразовая кормёжка и мягкая постель. -Ах, - Чарльз тяжело вздохнул, - с тобой невероятно сложно. - Малявка не изображай взрослого. – Фыркнул Эрик, беседа начала его раздражать. – Напомнить тебе, кто еще минуту назад готов был совершенно по-детски бросить жизнь роскоши ради бродяжничества с бывшим вором? - Я и сейчас готов, - не стал отрицать мальчик, - позволь я покажу тебе. Чарльз всем телом потянулся к Леншерру через разделявшее их, картонное поле и протянул руку, замерев, когда пальцы уже находились в паре сантиметров от виска подростка. Эрик сразу же почувствовал себя неуютно, допуск кого-то в своё личное пространство, а тем более в мысли, противоречил всем рефлексам, выработанным за годы жизни, сначала в концлагере, потом на улице. Ещё, прежде чем Леншерр сообразил, его тело приготовилось к схватке – каждый мускул напрягся, а ладони сжались в кулаки. Одно дело стараться игнорировать мысль, что в его мысли подглядывают, совсем другое дать осознанное разрешение на вторжение в разум. Но ведь перед ним Чарльз… - А разве ты можешь? - Я могу общаться с тобой мысленно, думаю это тоже смогу. – Пожал плечами Ксавьер. Эрик только заскрежетал зубами: опять из него хотят сделать лабораторную крысу. И кивнул в знак согласия. - Закрой глаза. – Попросил Чарльз и прикоснулся к виску Леншерра. Тот, вопреки всем инстинктам послушался. - Открывай. Я сижу в большом уютном кресле с «Робинзоном Крузо» в руках, история хороша, но не могу на ней сосредоточиться. Мешают звуки праздники, доносящиеся из гостиной. Там проходит вечеринка, устроенная в честь солдат, сражающихся в Европе. Мне бы хотелось верить, что родители, пригласившие всю элиту Нью-Йорка, искренне хотят помочь ускорить победу союзнических войск. Но понимаю, что тёплая одежда им нужна куда сильнее тёплых слов, произнесённых за океаном. Перед глазами стоит большая статья из газеты, прочитанная мною вчера. Там говорилось обо всех ужасах и смертях, творящихся в старом свете. Я мал и, наверное, глуп, но мне не понять, как люди способны делать подобное друг с другом! И то, как можно спокойно пить мартини, пока в мире твориться нечто столь отвратительное! Мне трудно успокоить себя. Хочется выбежать в гостиную и начать кричать, но я сдерживаюсь. Взрослые не послушают меня, только отошлют спать и лишат десерта, но как же трудно молчать о том, что думаешь. Как сильно хочется просто взять и… «Могли бы подать напитки получше». «Он изменяет мне?». «Она любит меня или остается ради денег?». «Если правильно разыграю карты, легко получу повышение». «Обожаю вечеринки, у Ксавьеров они самые лучшие!». «Не хочу быть здесь, не хочу быть где угодно, не хочу дышать». - А-А-А-А-А! Боль. Зависть. Любовь. Ложь. Ненависть. Радость. Отчаяние. Всё во мне, разрывает меня изнутри. Реальный мир исчезает в белом тумане, остаются только люди, их чувства и голова, звучащие в моей голове. Меня самого больше нет, остались только они внутри меня. Не знаю как, но я выпадаю из кресла. От соприкосновения с полом и на секунду, на долю секунды, мир проясняется. Цепляясь за возможность выбраться из кошмара, я начинаю биться головой о паркет. Сильнее. Вспышка реальности Сильнее. Вспышка. Ещё сильнее! «Малыш, мой бедный малыш». Мамин голос, не такой как обычно, мягкий и нежный. Он выделяется из общего хора. Каким-то чудом удаётся зацепиться за него. Не выбираюсь, но приподнимаю голову над океаном голосов. Вижу мамино лицо, её обычно идеальный макияж размазался по лицу – она плакала. - Мама, спаси. - Тише Чарли, тише, - шепчет мама, - все будет хорошо. Скорая уже едет. Следующие месяцы напоминают затяжной кошмарный сон. Первst две недели я провёл в больнице, сдавая разнообразнейшие анализы, ослеплённый чужими страданиями. Ни одной физической патологии, кроме саморучно набитой на лбу шишке, доктора не нашли. Умственное расстройство вслух заключили врачи, а мысленно признались, что понятия не имеют, откуда девятилетнему ребёнку известны их сокровенные тайны. Мне разрешили вернуться домой под присмотром специально обученной сиделки. Дома стало легче. Здесь меньше людей и никто не умирает. По сравнению с наполовину пустым особняком, больница напоминаkf храм Аида, где каждую ночь кто-то уходит в мир иной, иногда сопротивляясь всеми силами, а иногда моля о вечном покое. Да, здесь проще. И плевать на то, что мысли близких гораздо глубже проникают в душу, оседают там гадким осадком. Главным плюсом особняка было наличие библиотеки с огромным разнообразием литературы по всем областям, какие только можно вообразить. Вроде телепатии, эзотерики, психологии и библии. Девять лет рано, чтобы начинать изучать подобные книги: я пробирался сквозь дебри сложных слов при помощи толкового словаря. Постепенно их смысл стал понятен. К концу каждого дня голова лопалась от полученных знаний, а ответ на главный вопрос остался неизвестен. Либо у меня психическое заболевание, либо способности читать мысли. Либо я одержим демоном. Медсёстры, ухаживающие за мной, и прислуга теперь постоянно меняются – им тяжело выносить моё присутствие рядом с собой. Некоторые беспокоятся, что я узнаю их страшную тайну, хотя, большинство из них не представляют никакого интереса, а другие просто боятся странного мальчика. Родители сбежать не могут, впрочем, они пытаются. Мама проводит большую часть времени в разнообразных женских клубах, делая вид, будто мир вокруг идеален. Отчим не испытывает особого волнение – он окрестил меня больным ребёнком, который не волнует его. Я постоянно напоминаю себе, что не следует верить голосам, звучащим в голове, ведь они могут быть лишь игрой воспалённого мозга. Но слишком сложно игнорировать информацию быстрым потоком, текущую в сознание. Мои щиты – одиночество и ложь. Я избегаю людей, прячусь от них словно мышь от кошки. При вынужденных встречах надеваю маску из спокойной улыбки, скрывающей отчаяние. Делаю вид, что пью все таблетки, прописанные врачами, а сам оставляю их под языком или за щекой. Эти простые трюки я подглядел в чужих мыслях, пока лежал в больнице. Только там пациентов частенько ловили на жульничестве, от девятилетнего ребёнка никто не ожидает подвоха. Раньше я не умел врать… даже, когда пытался скрыть, что разбил вазу, играя в футбол в гостиной. Раскаяние, написанное на лице, выдавало меня с головой. Возможно дело в том, что раньше меня не сильно волновало наказание, а сейчас возможность вернуться в больницу приводит меня в ужас. К концу месяца я почти способен примирится с собой, научился ограждать своим разум от вторжения в него. По большей части. А главное, психиатр диагностировал моё полное выздоровление. Жизнь кажется нормальной, пусть и несчастной. Так я провожу почти три года. Ровно до самой ночи. Родители уехали из города на выходные, отпустив прислугу. Они обрадовались, когда получили формальный повод оставить меня дома и сопротивлялись даже меньше, чем того требовали приличия. В особняке стоит прекрасная тишина, нарушаемая только гулом сквозняков, да скрипом половиц. Впервые за долгое время я чувствую покой, только не могу понять сродни ли он смерти или жизни. Плохая сторона отсутствия общения с людьми и изучения психологии в том, что начинаешь заниматься постоянным самоанализом. Когда на территории особняка появляется новый, незнакомый мне прежде, разум, я успел лечь в постель и приготовиться спать. Пока он идёт от ворот к к порогу дома, слишком далеко, чтобы мне удалось прочесть его мысли. Но я чувствую его, уже знаю: он отличается от всех кого я видел прежде. Или мой психоз прогрессирует. В демонов я давно перестал верить, но продолжаю надеяться на бога. Впрочем, мне хватает ума понять, что незнакомец, шастающий по чужим домам в отсутствии хозяев, не может преследовать благой цели. Я покидаю свою спальню и быстрым шагом иду в родительскую, где расположен ближайший телефон. Не тороплюсь звонить в полицию, ведь человек, вторгшийся в наши владения, может быть плодом моего воображения. Вот, наконец, появится ответ на вопрос о моём душевном состоянии. Я беру в руку трубку, готовый звонить в полицию, и застываю, впервые стараюсь не закрыться от людских мыслей, а прочесть их. Вот он переступает порог и оказывается в зоне моего поражения. Я буквально ныряю в его разум… И он, Эрик так прекрасен, что у меня захватывает дух от восторга. Там много тьмы, много боли и страдания. Его мысли жестки как железо и столь же тверды, но под ним есть что-то совершенное. Позабыв обо всём, проникаю глубже, наслаждаясь каждой секундой. Даже болью. Его мучили, пытали, сажали в клетку, словно дикого зверя. Убили маму, оставив сиротой, а он, будто всем назло, выжил и стал ещё лучше. И у него тоже есть дар: он управляет металлом. Эрик такой же! Я не один! Среди всего кошмара его жизни всплывает одно важное слово – мутант. Наши таланты вызваны неизвестной генетической мутацией. Выхожу в коридор, желая встретиться с Эриком, но замираю на полпути к лестнице. Вдруг у меня очередные слуховые галлюцинации, помноженные на знания, приобретённые за три года? Слишком страшно, боюсь, я не выдержу такого самообмана. Сначала я вижу луч света от фонарика, лишь затем появляется сам Эрик. Он слишком высок и широкоплеч для тринадцатилетнего мальчишки, от него веет опасностью. Наконец, он видит меня и его мысли начинают биться в панике. Меньше всего на свете мне хочется доставить ему проблемы, но пересохшее от волнения горло мешает мне высказать мысль вслух. Поэтому, почти непроизвольно, я впервые мысленно заговорил с кем-то. - Теперь понимаешь? – Спросил Чарльз, пока Эрик приходил в себя после путешествия по чужой памяти. – Я куда угодно пойду с тобой. Леншерр не ответил, вместо этого пару минут внимательно смотрел на своего маленького приятеля. Его разве что не трясло от переизбытка информации. Одно подросток знал точно: никакому долбанному телепату он больше не позволит рыться в своей голове. - Прости, - Ксавьер попросил о прощении со всей искренностью на которую был способен, - я не думал, что тебе будет так тяжело. - Брысь из моей головы. – Почти автоматически бросил Эрик, а затем резко поднялся с пола. – Я хочу спать. Леншерр направился в сторону выхода из библиотеки, но замер на пороге. - Ладно, поедем в твою школу для богатеньких идиотов.