Narbeleth. Hithui. Girithron.

— Здесь, — проговорил Берен. — Замок Линдвин. Они стояли у границы леса, называвшегося Моркильским. Небо было тяжелым и серым, как свинец; низкие тучи плыли тяжело, медленно. Солнце не выходило из-за них и на стали не играло. Замок и лес запирали вход в Дортонион через Ступени Ривиля. Неудобное место — много дорог, слишком широкое. Сверни к горам или в долину речушки, и люди из замка тебя уже не достанут. Раньше замкОм и ключом служил Ост-ин-Гретир — слишком давно. Но даже не будь замок разрушен, ни люди, ни эльдар не пошли бы туда ни за что, и поэтому оставался лишь Линдвин. Их было пять десятков. Воины; целитель — Нимрос; Менельдур и Берен с Анардилом, своим оруженосцем. Отряд, достаточный для обороны и защиты замка. А окрестные долины… Время для удара выбрано было не слишком удобное — зима. Через лес можно пройти, но заснеженные холмы станут для войска могилой, и Криссаэгрим будут ронять лавину за лавиной. Железо холодило; надо было спешить. — Двери — дрянь, — коротко и емко произнес Дэрвин, один из воинов, подойдя к дверям замка. Башня — вот и весь Линдвин — была невысокой и вообще не слишком-то большой, но для предстоящего годилась. Деревянные, окованные железными полосами створы разошлись под рукой. Берен вступил в замок первым и замер на миг, привыкая к темноте. — Часть бойниц заложим, — негромко сказал сзади Мар-Магвайр, полусотенный. — Камня хватит, если разобрать дворовые постройки. Двери завалим изнутри. Надо бы на последний поверх взглянуть. — Погоди, — Берен оглядывался, припоминая. Он бывал и в Линдвине, и в Бар-Хоган, и во всех почти замках мирного Дортониона и знал тайну каждого. Света на первом поверхе не было вовсе. К счастью, перегородки оказались все каменные — камня-то хватало, рос в холмах, и лес старались не трогать. Маленькие окошки под самой крышей, да и то не везде. Тоже заложить, пометил себе Берен. — Если начнут выкуривать, — Менельдур, следовавший за ним по пятам, словно прочитал мысли, — что делать? — Не начнут, — уверенно возразил ему Дайрон. — Замок слишком велик, и тут все из камня — не Каргонд. Снаружи не поджечь. Лес сырой, мерзлый; дерево не загорится. Нолдо молча кивнул. Время у них пока что было, но сколько — сказать мог только Эру Единый. Врага из Линдвина вышвырнули на Долгую ночь, но вестей из замка не приходило. Когда воины поднялись на третий поверх, стало ясно, почему. Запах гниения чувствовался еще на лестнице. В ауле лежали все вперемешку — орки, черные рыцари, беоринги. Старики — из тех, кого морготовцы побрезговали добивать; пара мальчишек и несколько женщин. Старуха с глубоко ввалившимися глазами, странным образом ставшая в смерти моложе; женщина лет сорока на вид, красивая некогда, но даже сейчас заметно изможденная, и совсем маленькая девочка. Лица у нее не было — размозжили чем-то плоским и тяжелым. Хоронили всех. В разных могилах — рыцарей Ангбанда и потомков Беора; орков наскоро завалили землей и камнями. Недолгий зимний день уже кончался, а надо было сделать еще многое. Разобрать амбары у замка, завалить камнями все, что невозможно будет оборонить стрелами и мечами… Люди и эльф без слов взялись за работу. Был ли потрясен увиденным Менельдур, сказать было невозможно: по его непроницаемому лицу не читалось ни одного чувства. Черные кудри он туго стянул в косу; куртку скинул, несмотря на холод, рукава рубахи закатал до локтей. Нолдо лучше людей понимал камень; видел, куда ударить, что с чем сложить. Работали, пока получалось видеть без огня. Дым и точки пламени могли их выдать. Шли до башни молча. Заложили засов на двери, разошлись по разным поверхам. — Последняя стража, — Менельдур, проходя мимо, коснулся плеча Берена. Тот кивнул. Мальчишки, Анардил и Нимрос, вымотались, наверное, больше всех. И Берен, и все воины отряда собирались было поберечь лучшего стрелка и единственного целителя, но те слушать ничего не пожелали и теперь попросту валились с ног. То же было и с Дайроном: от ран, полученных на острове, он еще не совсем оправился, и каждый день плена был прописан у него на лице — сединой, морщинами, затравленным взглядом. Он все время мерз, не мог отогреться после подвалов, и кутался в плащ. Его вовсе хотели оставить в Бретиле или даже в Нарготронде, под присмотром бардов, но Мар-Хоган настоял на своем. — Иди спать, — посоветовал ему Берен. — Ребята разберут стражу. Тот недовольно передернул плечами, однако не ослушался. Конечно. Устал ведь, что бы сам ни говорил. Нимрос уже видел десятый сон, устроившись в комнате второго поверха, и ему совершенно не мешало то, что он недавно своими руками выносил лежавшие выше тела. Ни страх его не одолевал, ни чувство вины — только страшная усталость. Рядом, изогнувшись, свернувшись и чуть ли не завязавшись узлом, лежал Анардил. Зато любимый лук устроил удобно… И вдруг ударила в сознание раскаленная стрела. Ни один из них не доживет до следующего года. Ни один из тех, кто сейчас в этом замке… — Пойдем, — Берен кивнул Менельдуру. Тот удивленно вскинул брови, но вышел вслед за человеком. — Куда? — спросил эльф, когда они, спустившись по лестнице, отошли на кухню и услышать их спящие уже не могли. — Сейчас увидишь. Берен взял из подставки почти угасший факел. — Я бывал здесь, — он налег на низкую тяжелую дверь в углу. Менельдур помог ему, и створка, скрипнув, приоткрылась. Огонь высветил из темноты неровные ступени и низкий потолок. — Замок стоит последним у Ступеней Ривиля, и отец часто сюда приезжал… — он на миг сдвинул брови. — И брал меня с собой. Идем. — Подземный ход? — голос нолдо отразился от стен. — Да. Они недолго спускались по ступеням. Берену то и дело приходилось пригибаться; Менельдур, бывший чуть ниже его, шел почти спокойно. — Как видишь, ход неширокий, — Берен поднес факел к стене, освещая дикий камень. — Ни с чем другим не связан, попасть сюда можно только с кухни. — Через погреба? Невозможно? — Да нет же. Замок строили, пока Ост-ин-Гретир еще стоял, и никто не думал, что он станет пограничным. — Долго нам еще идти? Берен обернулся; глаза его сверкнули в свете факела. — Думаешь, нолдо, прикопаю тебя тут и вернусь? Не бойся. Я этого делать не собираюсь. Я хотел поговорить с тобой. Наедине. Это лучшее место. — Так давай поговорим, — Менельдур сбросил плащ с плеча, сел на него и жестом пригласил Берена. Он воткнул факел в щель между плитами и опустился рядом. — Менельдур, я… Я не враг Финроду. Нолдо молчал. — Каждому в этом замке я верю, каждого знаю — и верят мне. Но ты… — Думаешь, я соглядатай от Финрода? — Нет… От самого себя, — Берен на миг замолчал, подыскивая верные слова. — Пойми, Беор был готов положить жизнь ради короля Нарготронда. Брегору приходилось убивать своих людей, чтобы удержать страну в единстве и под рукой Арфингов. Бреголас погиб — знаешь, как, где?.. Вместе с Ангродом и Аэгнором. Он повел войско на помощь им, а отец — Финроду. Все, что они успели — это обнажить клинки и крикнуть «Райадариан!», а потом их накрыла волна огня и железа. Мой отец, — голос Берена сорвался, — мой отец погиб вместо Финрода, ради Финрода!.. Да, я ненавидел короля. Там, на могиле у Ангродовых гатей, те месяцы, пока я убивал — я ненавидел весь мир и его. Но отца я тоже ненавидел… Бывает так. Ненавидел, потому что знал — меня не будут так чтить и любить, как его. Если бы я хотел убить Финрода, убил бы после битвы или в Нарготронде… Он уронил голову на руки и с удивлением ощутил на своем плече ладонь эльфа. — Финрод боится не за себя, а за тебя. — Да, да… Думает, это фэйр. Великие Валар, да разве это важно! Важна победа, а не… — Берен, — тихо и печально проговорил Менельдур, — сейчас ты ошибся, и ты это знаешь. Но тот, кто хочет убить своего короля, не бросается в поток ради друга. Тот, кто мечтает стать лучшим, не учит мальчишек биться с противником одним ножом. Кому наплевать на своих людей — не оставляет в живых старого друга и не вытаскивает из пастей волков ребенка чужого рода. Ты не тот, кем хочешь казаться. Неуязвимость безумия — щит, но он закроет тебя только с одной стороны. — Чего ты хочешь, Менельдур? — напряженным голосом спросил Берен. Эльф кашлянул. — Я не бард, но я вижу ясно. Не бойся себя. Прошу… — О чем ты? — О Лютиэн! — Менельдур ударил себя по колену. — Одно то, как ты избегаешь ее, все прояснит. Да, сейчас война. Да, ты не надеешься вернуться, но так что же теперь — не любить?.. — Не тебе мне указывать, кого любить, — Берен встал и выдернул факел. — Пойдем. Он не произнес больше ни слова, пока ход впереди не окончился отвесной стеной. Нолдо еле успел остановиться, чтобы не налететь на Берена. — Выход, — человек снова воткнул в щель на стене факел и налег на каменную крышку. Та подалась не сразу, но так быстро, что предложить помощь Менельдур не успел. Плечи обнял острый холод зимней ночи. — Ход ведет на северо-восток? — Менельдур выбрался по осыпавшимся дерновым ступеням. — Да. Они стояли в небольшой расщелине холма. Линдвин темным перстом виделся сзади и слева; в окнах не горело ни огонька. — На снегу нас видно, — проговорил задумчиво Менельдур. — Нет, если не двигаться. Пока здесь вытаивает… Дальше — тропа к Эмин-на-Тон. — Замки? — Хоган самый большой. Несколько поменьше, сгоревших или заброшенных. Укрываться можно, но недолго. И все-таки не зимой. — В холмах заметят следы, а в горах мы погибнем… — эльф скрестил руки. Берен не мог не заметить это его «мы». — Так что придется стоять. Детей и женщин среди нас нет, думаю, ход не пригодится. Назад они шли молча. Менельдур словно набирался храбрости задать какой-то вопрос и в самом деле задал — уже на кухне, у давно не топленного очага. — Правда, что ты знаешь имя гор? Берен отвернулся от засова — железный брус ходил в пазах туго — и усмехнулся. — Разве нолдор верят в эти сказки? — Верим, — эльф подался ближе к нему. — Имя есть у всего сущего. — Ну да. Искусство имен. Может, я его и знаю. А может, горы меня берегли. *** Ост-ин-Роган был небольшим замком к северу от Эмин-Гвайр. Башня, осыпавшаяся внешняя стена, которую пришлось бы отдать или разрушить полностью — людей для ее защиты не хватало — вот и порог, через который нельзя пускать гостей. Войска черных подступили на двадцать пятый день гиритрон. Было их вроде бы и немного, но для защитников стен — все равно, что тьма. Они шли, выползали из распадка черной лентой; не двигались в морозном воздухе черные хоругви. За рядами воинов тяжко скрипели колесами осадные орудия, до поры разобранные. — Что, дадим им закрепиться? — Мар-Райан тревожно глядел на Кальмегила. На стене было еще холоднее; налетавший рывками ветерок норовил застать врасплох и напугать. Их стояло там трое: сам эльф, Райан, поставленный Береном главным в отряде, и Тарн Фин-Дреган, его правая рука. Люди одинаково хмурились. Нолдо молча смотрел вниз. Враги, враги… Больше в два, в три, в пять раз. Ну, не в пять. Но все же… Можно бы сделать вылазку, выдержать по трое на клинок, только это уже не та шваль, которую играючи кидали в воду Тейглина. Это морготовцы, настоящие бойцы. Они разворачивались внизу каким-то своим особым строем. Крыльями на привратные башни. В середке, под прикрытием лучников, орудия… Кальмегил отмечал это легко и привычно, хотя такую осаду не выдерживал ни разу. Странное, внезапно возникшее родство с этими горами, с людьми, с неприветливым холодным замком одновременно пригнуло его и сделало сильнее — смерти, к примеру, он теперь не боялся вовсе. Инглор подобрал бы этому слово и рассказал, отчего… Воины двигались внизу — черные точки на снегу. Точки — люди и орки, черточки — волколаки. Их было немного. Вперед, к воротам замка, выехал всадник на крупном вороном коне. Кальмегил со стены видел его кольчугу, защищенную полосами стали, видел тяжелый плащ на одном плече и вороненый шлем. Человек. Громко и неожиданно звонко человек протрубил в рог; пока ему откликнулось только эхо. — Вызывает на бой, — Райан глядел встревоженно. — Если и есть у нас такие, кто выстоит, не пойдут. — Не пойдут, говоришь? — Кальмегил огляделся. Серое зимнее небо, останки стен и остовы сосен — и черные ряды вражьего войска. Людям всегда нужна надежда, но сами они ее себе добыть побоятся. — Я приму. Он повернулся и сбежал со стены. «Этого ли ты хотел, Финрод? Чтобы мы не чуждались грязной, трудной смерти в бою? Но ведь она не нова… Или — показать, что к этой земле и к этим людям привяжется всякий?..» Ворота приоткрылись ненамного, выпуская его навстречу поединщику. Черный конь ангбандского воина нетерпеливо месил копытами рыхлый снег, пританцовывал; видно было, что еле сдерживается и сам всадник. За те несколько шагов, которые Кальмегил проехал к нему навстречу, нолдо вдруг почувствовал себя старше. Старше всех: и этого мальчика, которому не терпится кинуться в бой и мечом доказать, что на свете только он прав; и замковых стен, немолодых на вид, и людей, и орков — всех. Даже этой последней войны. Тратить время на любезности не пожелал ни один. Имена полегших под стеной не первого по значимости замка потомков вряд ли заинтересуют и в легенду не сгодятся. Они вскинули щиты и копья к груди. Кони съезжались сперва медленно — мешал снег, — потом быстрее и быстрее. Удар!.. Кальмегилу вдруг вспомнилось, что почти так же начинался поединок Финрода с Балорхом. Противники снова разъехались. Ни одного поломанного копья или разбитого щита… Удар! Кальмегил еле успел повернуться в седле и подставить щит, а его противнику повезло меньше. Копье врезалось ему куда-то в бок; послышался хруст. Нолдо не сразу догадался, что надломилось древко копья морготовца. Тот, у кого должны были быть сломаны самое меньшее два ребра, отбросил бесполезное теперь оружие и выхватил из ножен меч. Длинный и узкий, донельзя похожий на эльфийский. Кальмегил пронесся дальше, развернул коня и тоже обнажил меч. Дело было не в справедливости — в том, что со стены смотрели полсотни эдайн, ожидавших его честной победы. Они снова понеслись навстречу друг другу. Замах — опасный; неопытный боец запросто вывихнул бы себе запястье. Противник отразил его легко, но Кальмегил успел увидеть, как побледнело под шлемом его лицо. Разворот, удар. Разворот, удар… Кони беспрекословно слушались всадников. Разворот, удар. На вид рубящий, но — только вид. Морготовец поймал его своим клинком и держал, не поддавался. Ну же, опусти локоть… Клинок работы нолдор легко скользнул вперед и уколол меж стальных пластин. Меч противника со всей нежданно освободившейся силой ударил Кальмегила по предплечью с внутренней стороны; если бы не наруч, дело обернулось бы худо. Темный рыцарь не выронил меч, и конь его снова промчался дальше. И Кальмегил впервые за время поединка заколебался: погнаться и добить или ждать здесь? Он был нолдо до последней капли крови, одинаково легко управлялся с молотом и с мечом, и в Нарготронде его считали одним из лучших мечников, но здесь, против то ли неуязвимого, то ли сумасшедшего… Морготовец мчался на него снова, держа клинок на отлете. Задуматься об этом эльф не успел. Перехватил свой меч, скользнув пальцами по рунам на перекрестье, и ударил по-настоящему, без игры в благородство и красивых блоков. Ударил, сминая сопротивление и пластины, и кольца, и, кажется, даже кости под ними. И еще раз, еще… Смешно: он, Кальмегил, аманэльда, почти обезумел от страха. Разве человек или эльф может не чувствовать боли?! Может. Со стены раздались ликующие крики. Темный рыцарь повис в седле, и конь ровной рысью понес его к рядам орков. Ворота тотчас приоткрылись — достаточно, чтоб пропустить конника и захлопнуться. Кальмегил почти скрылся за каменной створкой, когда плечо обожгла мгновенная боль — стрела. *** За бойницами склубился темный вечер гиритрон. Они — все, сколько осталось, — сидели в ауле. Почти без света. Берен оглядывал свой отряд в сотый, наверное, раз за день. Да, сколько и каких есть… А им бы выжить и выстоять. Или просто выстоять — если вестей хотя бы из одного замка не придет, Нарготронд и Бретиль вышлет сначала разведчиков, а потом подкрепление. Может, и не успеют враги разбить двери и разобрать завалы. Отряд… Менельдур, изможденный, с черными кругами под глазами; Фин-Дреган, с рукой на перевязи, и Форвег с туго перебинтованной грудью. И Дайрон… Игра имен, игра судеб. Авари с человеческим сердцем — и человек, который сейчас намеренно сжигал себя и пока что казался тверже кремня. Анардил был настолько бледен, что его рыжие волосы казались кроваво-красными; Нимрос за один день словно постарел на пятнадцать лет. Он шел на стену, на целую смену, а потом возвращался — и сразу же кидался сюда, к раненым. И проводил на ногах почти все время, отведенное ему на отдых. А потом — снова стена, раненые, стена… Зачем он потащил с собой в этот смертельный поход лютню, не мог сказать даже сам Броган. Не до игры было — пальцы дрожали так, что меж ними плясала стрела, но в этот вечер, когда к осаждавшим подошло подкрепление, все переменилось. — Спой, — тихо попросил его эльф. Нимрос удивленно взглянул на него. — Спой, — повторил Менельдур. — Что захочешь. Броган медленно, словно не веря своим рукам, расчехлил лютню. Погладил полированный корпус, вспоминая инструмент, к которому не прикасался уже давно. Сам он считал себя недоучкой — из тех, кого простые люди не станут слушать, потому что не возьмет за душу, а настоящие менестрели обойдут стороной; но Менельдур просил спеть… С первых же созвучий стало ясно, что это за песня. Жажды такой не знали мы В землях богов, в раю. Битва Внезапного Пламени — Так о войне поют. Пусть будет нашей победа, И да оставят меня Жажда жизни, и жажда мести, И жажда от жара огня… Имя сложившего ее, должно быть, пропало в волне «второго огня», как и он сам. Знали, что он был из нолдор; был воином братьев-Арфингов — и ни слова больше. Жила только песня. Рано скорбеть о ранах, Покуда не замкнут круг. Я ухожу на юг и на запад, Ты уходи на юг… Слова вонзались в сердце, словно меч. На юг и на запад… Но неужели это пел Нимрос? Тот самый, которого Берен, как он считал, знал. Мягкий укор, горький, привычный — укор вовсе не мальчишки, который не разменял и второго десятка; кого-то в стони раз старше и в сотни раз мудрее и Нимроса, и Берена… Что же, выходит, вся эта война была ошибкой, напрасной? Плачут смолою деревья в огне — Так не смотри назад. Вереск горящий с оставленных гор Помнят мои глаза. Помнят… Они помнили. Но не смотреть назад, наверное, сложно было даже эльфам, которые родились не в этих горах. Как не смотреть, Эру Всеотец? Как?! Сквозь слезы от дыма и бессильной злости — как не смотреть? И вороны помнят да камни молчат О том, как дымы вились. Кто потеряет земли свои, Кто потеряет жизнь. Кто-то изгнания горький хлеб В руку возьмет свою. Что — мудрость эльфийская, если король Тоже убит в бою? Ни одной неверной ноты, несмотря на три ночи бессонницы. «Убит в бою»… Лишь бы этого не случилось еще раз! И что же теперь, как окончен бой? Ты плачешь, лицо склонив. И сколько можно судить себя За то, что остался жив? Так выпьем за тех, кто остался там, Кто дань заплатил войне — Как пели они, как смеялись они В потерянной нами весне. Как пели они, как смеялись они… Дальше мелодию должна была вести флейта — подхватить и преобразить, повторяя на разные голоса, но флейтиста здесь не было. Творец песни тоже наверняка играл ее в одиночку — если сыграл до смерти. Или наоборот, в память о втором погибшем музыканте и должна петь флейта… Но о чем, о чем думал безымянный нолдо? В одном отряде редко оказываются два барда. Можно найти их в городе эльфов или крепости людей, но там не будут петь эту песню. «Ты плачешь, лицо склонив»… Счастлив тот, кто мог плакать. — Это ответ? — спросил Менельдур, когда отзвучала последняя струна. Нимрос медленно покачал головой. — Он не знал ответа. А если и знал, то не успел сложить о нем песню. Ответа пока что нет, и я не хотел бы узнавать его пока… Огонь, игравший в полуразвалившемся камине, освещал лица людей и эльфа. Сколько их — полсотни? Продержаться, выжить и устоять любой ценой. Завтра снова в бой — или уже сегодня. Будут орки пытаться выбить ворота, будут бросать крюки на стены и оконницы, будут лететь горящие стрелы внутрь. Это все завтра. Пока есть огонь — и короткое забытье, которое и отдыхом-то не назовешь. Которое никто не отнимет. И никто не удивился, когда Дайрон тихо, почти не разжимая губ, запел. Да не запел даже, а просто набросал рисунок мелодии, одновременно простой и сложной. Еще несколько человек подхватили мотив, без слов, одним голосом. Эта песня перешла с ними горы, но кто сложил ее там — не помнили. Сквозь мрак, Сквозь мрак, где нет света. Сквозь мрак, Который забирал у нас и нас — Мы пойдем сквозь мрак, Мы идем сквозь мрак. По нашему следу прорастут корни сорной травы. Мы уходим, чтобы никогда не вернуться. Мы уходим, и наши смерти тянутся за нами Сквозь мрак. Сквозь мрак мы проносим память, Память, что алеет пожаром, как крыши наших домов. Мы уходим из жизни, чтобы вернуться домой Сквозь мрак, Сквозь мрак, где нет света. Песня утихла, впиталась в камни. Впиталась в сердца и души. — Спать, — Берен сам удивился, как резко прозвучал его голос. — Морготовцев не возьмешь песнями. — А жаль, — пробормотал кто-то. Но сам Берен так и не смог заснуть. До рассвета оставалось еще долго; слишком долго, чтобы просидеть в одиночку. Он прошел знакомыми переходами, коридорами и лестницами на стену. Ледяной зимний воздух немного остудил пылающую голову. Если они удержат сейчас, если Финрод не промедлит, если Хитлум не обложили точно так же… Слишком много «если». Наверное, даже при игре в башни не выстраивают таких сложных многоходовых композиций, настолько опирающихся на удачу. Интересно, можно ли победить Моргота? Нет, не сейчас — вообще. Да и что он такое? Черный трон, твердыня Ангбанда, тысячи беспощадных орков — или вкрадчивый голос в душе у каждого. Или и то, и другое? Черные рыцари тоже за что-то сражаются, у них есть своя правда… Ну да, ну да. Еще замок им сдай и прикажи сложить оружие. Красивые угольки от Бретиля останутся. …Утро занялось такое же серое и непрозрачное. Внизу вяло копошились «старые» орки. Пообломали зубы о камень стен, поняли, что горстка безумцев эту башню просто так не отдаст, и немного успокоились. Те, кто пришел вчера, этого не знали. Они стояли чуть поодаль, правильными рядами. Хоть сейчас в бой… Может, и сейчас. Когда развиднелось, осаждающие дали залп для острастки. Им не ответили. Тогда внизу хрипло и гнусаво затрубил рог. — Какого им от меня надо?! — Нимрос, прикорнувший наконец у стены — всю ночь он выхаживал тех раненых, кому стало хуже, то есть половину от их числа, — вскочил на ноги и потянулся за луком. — Под обстрел не соваться! — чуть сорванным голосом предупредил Мар-Магвайр. На стену вышли все, кто мог держаться на ногах. Закрывались ростовыми щитами, прятались за зубцами, но орки стрелять не собирались. Вперед выехал один — самый матерый и откормленный на вид. Волк под ним вскидывался, забирал куда-то вбок: не хотел идти. Орк снова протрубил в рог и вскинул голову, глядя на невидимых защитников. — Берен, сын Барахира! — закричал он наконец. — Мы знаем, что ты здесь. Мой владыка знает все!.. Ты зря идешь против его воли. -То есть, — прошептал Менельдур, — у нас завелась какая-то маленькая птичка… — Да, — кивнул Берен. — Я завелся. Нолдо сдвинул брови, потом покачал головой: — Нет. — Да… -…Сдай замок без боя! Вы не выдержите здесь всю зиму, а весной мы пройдем по другим дорогам. Сопротивление бессмысленно. Сдавайся, и тогда Властелин Мелькор пощадит тебя!.. — Когда он уже о деле заговорит? — Берен вглядывался в ряды противника и в чем подвох, понять никак не мог. — То есть это — не о деле? — нервно усмехнулся Анардил. — Вот это — вообще ни о чем. -…Сдай замок! Молчание. — Мы знали, что добром ты не согласишься, Берен Беоринг. Поэтому — смотри!.. Орки наконец расступились, и вперед с надсадным скрипом выкатилось похожее одновременно на дыбу и на раму сооружение. На нем кто-то висел, опустив голову и бессильно отдавшись на волю путам. — Смотри! Если у тебя хватит подлости… Берен вышел из-за зубца, не скрываясь. Даже с такого расстояния он узнал распятого. Как не узнать того, с кем… Да зачем это сейчас вспоминать. -…Или умирать он будет очень долго. Краем глаза Берен увидел, как несколько человек спустились со стены — пошли к воротам. — Анардил, — он протянул руку, — лук. Фин-Риан, ничего пока не понимая, отдал ему оружие и одну стрелу. Несмотря на то, что Анардил был мальчишкой почти на десять лет младше Берена, лук оказался приятно тугим. В предплечье левой прокралась легкая боль. Промахнуться было нельзя. Его то ли не увидели, то ли не поверили. Свистнула, уходя в полет, стрела; мелькнуло серое оперение. Он попал, куда и метил. Человек на дыбе обмяк. Стрела торчала у него из груди. Где-то рядом заорал Мар-Магвайр, придушенно ахнул Анардил, закусил костяшки пальцев Менельдур. Внизу заругались орки… Берен видел и слышал все, как в тумане, продолжая сжимать теплую рукоять лука. Сердце Белегунда, сына Бреголаса, перестало биться.