Чужой жизнью

      Он не сводит с неё взгляда, пока она неторопливо заходит в дом и по-королевски небрежно скидывает с себя пальто, оставаясь в элегантном облегающем платье. Абсолютно спокойная и горделивая, с интересом рассматривающая его холостяцкое жилище. Этот дом в нескольких милях от Орлеана принадлежал только ему, и в нём никогда не было гостей. Ни одной души. Только Никлаус и его картины, любимое виски и самые дорогие ему вещи, накопленные за бесконечно долгую жизнь. Этот особняк хранил его тайны и был пристанищем бессмертной души. Но Кэролайн — исключение. Первое за несколько веков.       Потому что Кэролайн единственная, кому он доверял. Всегда. Несмотря ни на что.       — У тебя есть что-нибудь выпить? — кажется, голос чуть выше, чем обычно, и Элен делает пару глубоких вдохов. Его присутствие сбивает её, заставляет забыть о холоде и пойти на поводу желаний. Желаний, насквозь пропитанных Никлаусом Майколсоном, стоящим за её спиной и будто проверяющим её на прочность. Но он уже выиграл. В тот момент, когда она сказала ему да.       — Виски? Коньяк? Вино? — Клаус нарочно близко проходит мимо Элен и слегка задевает её плечом. Ухмыляется, замечая, как она вздрагивает. Кэролайн... Кэролайн... Оказывается, ничего не изменилось. И сердце... также трепещет, как бы Элен не пыталась выглядеть безразличной.       — Коньяк, спасибо, — Элен бросает взгляд на стену, где висят написанные Клаусом картины, и, пока он наливает выпить, подходит ближе, рассматривая до боли знакомые пейзажи.       Мистик Фоллс.       Её дом.       Вернее... неважно.       Элен, растворившись в боли от нахлынувших воспоминаний, не сразу чувствует близость подошедшего Клауса и, лишь когда его горячее дыхание опаляет шею, поворачивается к нему. Молча смотрит в пронзительно-серые глаза, пристально изучающие её, и облизывает вдруг пересохшие губы.       Звон выпавших из рук бокалов и девушка, подхваченная Никлаусом и прижатая к стене. К чёрту объяснения, когда горячая волчья кровь вкупе с желанием прикоснуться к любимой женщине лишают его последней выдержки. Слишком долго он ждал этого момента.       Целых сто лет.       За эти сто лет он прошёл через ад, терзаясь воспоминаниями прошлого и пытаясь смириться со смертью той, которую любил лишь однажды и которую потерял так же быстро как и обрёл.       — Sweetheart, ты сводишь меня с ума, — рычит Никлаус, когда она обхватывает его бёдра ногами и прижимается сильнее, сливаясь с его жаром и желанием. Он скользит языком по её шее, поднимается выше и смело проникает в полуоткрытый от частого дыхания рот.       Эта страсть превращает их в пепел.       Громкий стон Элен и прокушенная гибридом губа. Слишком порывист и тороплив. Нежность, граничащая с первобытной грубостью. Она упирается руками в его плечи и уворачивается от поцелуя, а затем улыбается, замечая, как серые когда-то глаза превращаются в янтарно-жёлтые. Зверь берёт верх над тысячелетним вампиром.       Из-за неё и ради неё.       Ведь только с ней он позволяет себе быть собой.       — А ты не изменился, Никлаус Майколсон, — Элен обхватывает его лицо холодными ладонями и в ответ прикусывает его губу, томительно медленно слизывая выступающую кровь и вызывая у него судорожную дрожь. Она помнит этот вкус, даже спустя столько времени. Оказывается, она помнила его всегда: во снах, в иллюзиях, в туманных воспоминаниях, с которыми боролась, которых боялась, и которые, несмотря на все её старания, взяли верх над королевской выдержкой.       Потому что сейчас, в руках Майколсона, её идеальный мир летит к чёрту, и Элен, на удивление, нисколько не жалеет об этом. Из-за него, ведь он — это единственное напоминание о прошлом, таком мимолётном и счастливом. Жалких семнадцать лет. Что они на фоне бесконечной жизни?       Самые яркие...       И самые живые...       Элен громко стонет, когда оказывается прижата к стене, и освободившиеся руки Клауса скользят под подол платья. Звук разрываемой ткани и настойчивые пальцы, коснувшееся её влажной плоти.       Господи, что он с ней делает? Её тело пылает, поддаётся и требует продолжения.       Она тянется к нему за поцелуем, и Клаус исступлённо приникает к приоткрытым устам. Вжимает девушку в стену и трётся возбуждённым пахом о её бёдра.       Больше нет сил сдерживать себя.       Он нетерпеливо расстёгивает брюки и, высвобождая напряжённый член, подхватывает Элен под ягодицы. Толчок и её стон, смешанный с его звериным рыком.       Сто лет.       Безнадёжность.       И воскресшая душа. Благодаря ей.       В его движениях нет ничего нежного. Он резок, порывист и груб, когда в порыве страсти до синяков сжимает её бёдра и всё быстрее двигается в ней. Никлаус целует изящную шею, прикусывая тончайшую кожу и оставляя после себя кровавую дорожку. Такой необузданный и властный. Его сила, смешанная с болью, сводят Элен с ума, и она изгибается, чувствуя приближение оргазма.       — Клаус...       Ещё пара толчков, и она, застывая на секунду, расслабляется и обмякает в его руках.       — Я так скучал по тебе, — Клаус дрожит и тяжело дышит, прижимаясь лбом к её лбу. Справляется со слабостью после испытанного удовольствия и, быстро поправив одежду, направляется со своей ношей наверх — в королевскую спальню, где не была ещё ни одна женщина. А ведь он далеко не святой.       — Я тоже, — она перебирает волосы на его затылке и отсчитывает секунды, проведённые вместе.       Их время выходит.       А он всё ещё не получил ответов.