Песнопения цикад

Ну кто? Кто ты для меня? Да я думал, я не знаю, просто…

Баста и Дыши, «Кто я для тебя».

Ещё два дня в Окадзаки прошли для них как в густом тумане. Ни Юто, ни Шун больше не думали о скорейшем возвращении домой. Они не могли. Просто не могли допускать такие мысли. Не тогда, когда узнали, что узнали. Эта пара дней прошла в полусне. Возможно, потому, что они отчаянно желали проснуться и не осознавать, что радушно принявшая их у себя подруга, девочка, которую они сами некогда выходили… гокудо. Гокудо — что могло быть хуже этого? Ни Шун, ни Юто не знали. Они просто понимали: несмотря на то, что якудза предпочитала с давних времён и по сей день называть себя не иначе как нинкё дантай[1] — это не отменяло того факта, что они преступники. И даже если, как оно иногда бывает, когда они берут под опеку сирот и обездоленную молодёжь… Нона, однако, не говорила больше со своими сэмпаями всё последнее время с того разоблачившего разговора, так, периодически перекидываясь дежурными фразами и вопросами о самочувствии Юто-сэмпай. Но каким же оно могло быть, например, этим утром, когда эта рыжая деятельница сорвалась ни свет, ни заря, бросив пару слов о своём уходе, и заперла их с Шуном. На замок. — Эта Нона… — Куросаки дёрнул ручку и, убедившись в верности теории насчёт их запертости в этой квартире, для верности ещё стукнул ногой по не поддавшейся ни на сантиметр двери. — Чёрт её возьми! Нона! — Она, — сказала Юто, подойдя к парню, перед этим подтвердив отсутствие наличия ключей на их обычном месте, в верхнем ящике тумбочки в углу, — говорила, что на пару часиков должна сходить куда-то. Так что, думаю, нам придётся ждать, когда она вернётся. Неоспоримая правда, ибо вчера хозяйка квартиры забрала запасной ключ, бывший ранее у своих временных жильцов. Она не объяснила причины, но Куросаки с Юто это и не нужно было. Чтобы, в случае чего, сэмпаи не смогли последовать за ней, если бы задумали такое. Осознав всю серьёзность этого пункта, парень дёрнулся, будто его ударило электричеством, стукнул себя ладонью по лбу и, когда Юто развернулась в сторону спальни, проследовал за ней. — Вы серьёзно? — стук шагов по дощатому полу, и Шун, прислонившись спиной к стене, медленно сполз на пол. — Боюсь, так и есть, — Юто присела рядом. — Кто-то явно не желает нашего вмешательства. Тяжёлое молчание нависло над ними, не давая больше сформироваться ни одной мысли. Кроме единственной, одной на двоих. — Проклятье, — скривился Шун, — О чём вообще думает эта девчонка?! Юто, притянув и поджав ноги к животу, уткнулась в них подбородком и зажмурилась. Что она могла ответить? — Шун, — пробормотала она себе в колени. — Лучше скажи… Что нам теперь делать? Вопрос в никуда. В пустоту, пусть Юто и подняла взгляд на парня. Она уже знала и его ответ. — Без понятия, — немного помолчав, он опустил взгляд, понурив голову. Теперь, когда они обо всём узнали, им начало казаться, будто стены этого жилища начали душить их. Когда стало понятно, как именно Нона оплачивает эту жилплощадь и на какие деньги вообще живёт. — Как она вообще в это ввязалась, — Куросаки озвучил терзавший их обоих вопрос, и он повис в воздухе. Когда это случилось, Шун цыкнул, поднеся большой палец ко рту и прикусив ноготь: — Вот дура же! «Дура», — Юто не знала, соглашаться с этим или нет. Сильнее вжимаясь лицом в колени, она обнимала ноги так крепко, что под затрясшимися от напряжениями пальцами начинали выступать багровые пятнышка. — Юто? — Шун заметил это и подсунулся немного поближе к ней, протянув руку к плечам, тоже начавшим мелко дрожать. — Эй… — девушка почти плакала. — Шун… Ну вот серьёзно: что мы можем сделать? Она подняла на парня заплаканные глаза, отчего он вздрогнул, будто от удара. Он понимал, что Юто спрашивала о том, что мучает их все эти два дня, но… — Она же нам не всё рассказала, — она смотрела на него, не моргая. — Ты это тоже понимаешь, правда? — выдержав небольшую паузу и покачав головой, продолжила: — Понятное дело: якудза ведь… Юто замолчала. Резко, оттого, что дыхание спёрло сию же минуту, а в затянутом туманной поволокой взгляде отразилось столько боли, что Куросаки, не сдержавшись, отвернул от неё лицо, почувствовав, как в мгновение ока лишился всех сил. Что он мог сейчас сказать? Внутри у него всё тоже скручивалось в Гордеев узел, выворачивалось наизнанку, натягивалось, рвалось на куски, и спасения от этого не было. Потому что это была неизбежность. — Якудза… — глухо начал Шун, сжав одну руку в кулак. — Знаешь, Юто, если подумать, то с другой стороны я и не удивлён, — почувствовав на себе неотрывный взгляд, он повернул голову. — Ну знаешь, такой причастности мафии к восстановлению страны. — У них от этого своя выгода, — отрезала Юто, потупив взгляд. Помолчав, она стиснула зубы. — Нона… вот же она впуталась. Куросаки затих, глядя на черновласую. Ему не нужно было напоминать, что произошло два дня назад. Даже с закрытыми глазами перед ним продолжал стоять образ Юто, трясшейся, словно в припадке, на слова той девчонки. Но… к своему великому ужасу Шун осознавал ещё кое-что. Глядя сейчас на девушку возле себя, всё ещё не отошедшую с того времени, он не был уверен стоит ли ей это говорить… — Теперь понятно, откуда у неё столько денег, — зашептала Юто, тень упала ей на черты. — Понятно, как она выживает, — медленно отвернувшись в сторону, она снова спрятала лицо в коленях и, после прерывистого выдоха, продолжила: — Знаешь, Шун… Очень неприятно об этом говорить, но что-то раньше у меня были подозрения о подобном. Уж больно поведение Ноны было… Юто запнулась на этих словах, замолкла и крепче обняла себя. Шун же, видя эту картину, сам чувствовал, что его вот раздерёт напополам. От дикой, просто безумной боли. От понимания, что он ничего не может сказать в этой ситуации толкового. Прикрыв глаза, он лишь на долю мгновения увидел образ другой смеющейся девочки, который сразу поглотила тьма. Шун стиснул зубы в захлестнувшей его боли — но ничего поделать нельзя кроме как… — Но разве мы что-то можем поделать теперь? — Самые отвратительные слова в этой ситуации — Куросаки сам слишком хорошо это понимал, но… — Да, Юто. Ты права. Это мафия. От последнего словосочетания Юто рефлекторно дёрнулась и бросила на парня ошалевший взгляд. Но он, пытаясь подавить собственное тяжёлое чувство в груди, негромко продолжил. — Знаешь, — он тоже поджал колени к себе и сжался как внешне, так и внутренне, — я думаю, всё верно, что Нона ничего нам больше не сказала. Ведь если… — Шун зажмурился и выдохнул сквозь сжатые зубы, — …если она действительно причастна к делам якудза… значит, это естественно, что сейчас она так себя ведёт. Слова, что хуже сотни игл впились в Юто со всех сторон, однако… — Якудза, может, в отличие от любой другой организованной преступности в мире, и не скрывается особенно, — голос Шуна долетал до неё, словно из-под толщи воды. — Но, тем более, это не значит, что они готовы пускать в известия своих дел посторонних. Мы же для них просто… катаги[2], так? Осознание на сей раз ужалило девушку особенно больно: они ведь и не заметили ранее, насколько выросла пропасть между ними с тех пор, как Нона покинула Хартленд. Да и статус их «катаги» означал в соотношении с приобретённым ею «тэкия»… — Мы ничего теперь не сможем поделать с этим, Юто. …что они потеряли ещё одну девочку страшным реалиям их нынешнего существования. И было неизвестно, насколько её участь была страшнее физической кончины. Потому как, даже учитывая все сказки и видимый доблестный фасад японской мафии, она всё равно оставалась тем, чем в первую очередь и именовалась. Мафией. И попытка Юто пару дней назад уговорить Нону покинуть её, завязать, было подобна не менее чем стремлению наполнить дырявую бочку Данаид [3]. Потому что якудза, как и любая мафия в мире, не отпускает. Оттого остаётся только проклинать, — снова и снова, — тот час, когда на их страну обрушилась война. Ведь если бы не это, экономика и инфраструктура была в порядке. Если бы не это, не было бы столько человеческих потерь, привёдших к подключению в ряды криминала стольких невинных простых людей. Если бы не это, не приходилось бы сейчас крутиться изо всех сил, дабы поддерживать относительно нормальный уровень жизни. Не произойди всего этого, Ноне не пришлось бы… Нет. Нельзя. Нельзя было её отпускать из Хартленда. Юто и Шун одновременно закрыли глаза и обратились к своей памяти. Она вспомнила, как спустя некоторое время после того как не стало Рури, высшее командование приказало взять ей под свою ответственность небольшой отряд, регулировать их перемещение. Шун помнил, с каким упорством Юто отказывалась принимать это. В то время, — он всегда сжимал кулаки, когда вспоминал это, — эта девушка вообще выглядела глубоко уставшей и изнеможённой. Он помнил это и… Нет: после смерти Рури Юто сама стала похожа на живого мертвеца. Словно какой-то редкий вирус выкачивал из неё все возможные жизненные силы. И Шун тогда совершенно не понимал их руководство. Да, вычищать город от остатков фьюжеников было важно; да, рано пока было опускать оружие; да, война ещё была далека от конца. Но как ведь невыносимо было ему видеть немую агонию в глазах, смотревших на него каждый день. И только одна девочка сумела смягчить этот несчастный взгляд. Ребёнок, найденный ими среди руин, ради которого Юто будто бы ожила и взяла в свои поражённые тогда хроническим тремором руки управление пусть маленьким, но отрядом товарищей-эксизовцев. Шун был искренне поражён: под её началом их малочисленная команда превратилась в единый микроорганизм, а девочка без имени, так неразумно прозванная им Нонаме, стала чем-то вроде солнышка, вокруг которого вращалась их жизнь. Пусть «счастье» длилось и недолго: все их товарищи, один за другим, превратились в пушечное мясо, фарш, а война закончилась фактически ничем, когда фьюженики, чьё количество постепенно снижалось в городе и силы их иссякали, сдались и отступили, покинув Хэртлэнд. Настала долгожданная тишина… но их новое «солнышко» исчезло с горизонта их жизней, решив поискать спокойствия далеко от места, где бы её ещё преследовали кошмары. Но кошмары стали теперь явью её сэмпаев. «Это моё дело, и вас не касается никаким боком». Маленькая девочка, нежный робкий ребёнок, которого Юто и Шун некогда не отпускали от себя никуда, сжимая её руки до боли — нынче взрослая, по-прежнему безгранично неуклюжая и доверчивая… такая далёкая от них. И гокудо. И они ничем не могут помочь. — Как же так? Шун чуть не подпрыгнул на месте. Дрогнув всем телом, он натолкнулся спиной на стену и еле сдержался, чтобы не вскрикнуть от боли, пронзившей его когда-то повреждённый в одной из битв позвоночник. — Как же так?.. — этот голос рядом — он звенел, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. — Юто… — прошептал Шун. Его взгляд всецело принадлежал ей, он мягко накрыл её мелко дрожащую ладонь своей. Его глаза расширились: он не мог спокойно смотреть, как эта девушка тряслась, потому как понимал, что дрожь эта вовсе не от холода. Он сжимал, пытаясь согреть, её ледяные пальцы. Тщетно. Тихо зашипев, Шун скривился, словно его кольнуло холодным оружием, и, вскинувшись, он не выдержал и обнял охнувшую от неожиданности девушку за плечи, прижав её к себе. — Ну хватит. Прекрати, — шепнул он, рассеяно поглаживая её по волосам. Не самые лучшие в мире слова, дабы успокоить человека в такой ситуации, но других он просто не знал. — Пожалуйста… Паника — больше всего Шун боялся увидеть именно это. Юто обняла его за пояс, сгорбившись и спрятав лицо у него на груди. — Пожалуйста, Шун… скажи, что теперь делать? Она глядела на него сейчас так, как маленький ребёнок, который совершенно не знает, что ему делать, когда становится плохо, да с огромнейшей надеждой и отчаянием ищет ответа и помощи в глазах матери. Она заглядывала ему в глаза, выглядя настолько несчастной, настолько отрешённой, настолько… Шун не выдержал — не раздумывая, подался вперёд, прижался своим челом к её. Лицо Юто стало совсем как у покойницы: белым, с чёрными провалами вместо глазниц. Куросаки почувствовал её температуру — холодна, как льдинка, — и из-под полуопущенных век заметил, как щека едва заметно подрагивала, выдавая, что девушка может вот-вот разрыдаться в голос. — Пока что просто успокойся, — Шун привлёк её ещё ближе и прижал к груди чуть сильнее, чем было дозволено любыми правилами приличия. — Не надо. Не плачь. Слова, что острее сотен тысяч клинков. Юто вздрогнула и неловко вцепилась в него, зарывшись носом ему в плечо. Горячие слёзы, не сдержавшись, потекли по её щекам, впитываясь в чёрную ткань рубашки Шуна. — Ну, будет, — обессиленным тоном сказал он и на секунду прекратил гладить её волосы, после мягко отстранился и взял её пальцами за подбородок. Шун посмотрел на эту девушку — сердце его замерло. Перед ним была не «железная дева». — Юто, — шепнул он и коснулся губами её щеки. Дрожь пробрала её до мозга костей: эти прикосновения, подобные трепету крыльев бабочек, слишком напоминали… лёгкие поцелуи. Невидимые путы оплели тело, а Шун продолжал вот так убирать с её лица слёзы. Влажные следы на щеках не успели толком высохнуть, как Юто отпрянула от Куросаки и посмотрела ему в глаза. Тот просто слабо улыбнулся. — Вот так вот, — сказал он, утерев ей щеку большим пальцем. — Я пойду принесу чего выпить. Мягко выпустив Юто из объятия, он поднялся и пошёл к двери. Когда же он скрылся в другом помещении за ней, девушка, отстранённо посмотрев перед собой, прислонилась спиной к стене, подняв голову. Мозг отключился, возникла странная пустота. Приотворив губы, Юто глубоко вздохнула, будто всё это время не дышала, и приложила руку к груди. Учащённое и громкое биение внутри заставило её вцепиться ногтями в рубашку, стянув её в этом месте. Юто прикрыла глаза, отдаваясь тягучему чувству лёгкой боли. Когда оно попустило, девушка снова сжалась, подтянув ноги к животу, опустив лицо в колени и запустив обе руки в волосы. Мысли, и без того сегодня скакавшие в бешенстве из-за Ноны, теперь вовсе вернулись в состояние первоначального и страшного хаоса. Быстрым движением, как змея, Юто облизала губы и прикусила нижнюю: возникало ощущение, будто щёки пылают, помня лёгкие, даже осторожные прикосновения губ Шуна к ним. То чувство, которое она сравнивала с вливающимся в кислоту глицерином, когда этот парень был подле неё, в этот момент оно напряглось до предела, и Юто ощущала, как внутри неё что-то вопило, визжало, захлёбывалось в собственном крике. Плотнее зажав уши ладонями, девушка смогла составить лишь одно предположение — это был её разум. Юто потёрла пальцами разболевшиеся виски. Не вовремя — жутко не вовремя. — А вот и чай, — послышался стук открывшейся и сразу захлопнувшейся двери. Шун подошёл с двумя кружками дымящегося зелёного напитка и, опустившись на корточки, протянул одну Юто. Та, кивнув, приняла горячую посудину из рук парня. Но на долю секунды… Её словно током ударило, когда их пальцы соприкоснулись. — Это вроде с ромашкой. Не знаю, правда ли, но, говорят, успокаивает, — сказал Шун, усаживаясь обратно возле Юто и поднося к губам свою кружку. Девушка, моргнув, опустила взгляд на своё отражение в подёрнутой рябью и паром жидкости. В комнате витал нежнейший тонкий аромат, что источали стоявшие на подоконнике в горшочке цветы лаванды. Шун и Юто сидели на полу минут пять, прислонившись к стене, опустевшие кружки стояли по бокам от них. Мир за окном рокотал голосом порывистого ветра. Но даже он не мог заглушить два гулко бившиеся о грудные клетки сердца. Их обладатели просто молча сидели друг возле друга. Никакого желания сейчас открыть рот, чтобы завести разговор о чём-либо, не было. Случившееся за последние дни буквально выкачало из них львиную долю энергии. Посему они безмолвствовали, слушая собственное дыхание. Она не знала, что происходит в его голове, но насчёт себя Юто могла сказать: её мозг закипал и причина была более чем ясна. Она покосилась на прикрывшего глаза Шуна. Даже сквозь пелену жара, окутавшую её голову и обескровленное лицо, она понимала, что-то поменялось. И с ней, и с ним. Что именно? Юто не могла точно сказать. Она лишь знала наверняка, что в последнее время, вернее, достаточно давно, Шун стал относиться к ней… по-другому? Даже очень по-другому. Этот парень. Обычно он никогда не отличался спокойным нравом, был из тех, кто не стеснялся вслух, на все лады костерить, на кого падёт острый взгляд. Куросаки Шун всегда оправдывал своё гордое имя, как сокол, поднимающий на месте бурю, размахивая могущественными руками-крыльями да раскидывая недругов, точно оловянных солдатиков, а, вооружённый дуэльным диском, огнями и молниями пронзал противников, взрывал их, с каменным выражением смотря, как разбрасываются куски ещё тёплой плоти. Эти крылья, эти сильные руки. С каким остервенением, трепетом и… нежностью они теперь держали Юто, так, словно она вылита из тончайшего хрусталя. Сплелась воедино нить твёрдой мысли. Юто подняла на Шуна ставшие какими-то жутко усталыми глаза. Сердце заколотилось, как в паническом приступе, когда Куросаки, почувствовав на себе её взгляд, что был как сотня иголок, повернулся к ней и немой вопрос ясно прочитался на его лице. Юто отвернулась. Последний раз звук жизни прозвучал ударом в груди, а после — всё остановилось. И слова, как выстрел в тишине, оглушили их обоих. — Почему ты со мной себя так ведёшь? Этот тон. Шуну показалось, будто кто-то с размаху кинул ему в грудь тяжёлым камнем. Он смотрел на Юто, но та продолжала просто сидеть, откинувшись спиной на стену и глядя в какую-то абстрактную точку в противоположном конце комнаты, на потолке. Этот вопрос. Когда, видимо, нужного Юто ответа не последовало, она медленно скосила взгляд на Куросаки. — Нона та ещё создательница проблем, но в этот раз «блестящая» интуиция её не подвела, шепнув, что нам с тобой есть о чём поговорить. Шун смотрел на неё в непонимании совсем близком к полному. Эти глаза: взор Юто как никогда проникал ему прямо в грудь, отчего сердце почему-то тяжелело с каждой незаметно проходившей секундой. — Чего вдруг на тебя нашло? — сиплым от какого-то внезапно нахлынувшего волнения голосом чуть слышно спросил Куросаки. На лице Юто засело не менее тяжёлое выражение, когда она немного опустила взгляд в пол, и Шуну становилось неспокойней ещё больше. Он смотрел на неё, а в груди пуще прежнего нарастало, начиная бурлить, непонятное смятение. Шун только подобрал хоть какие-то слова, как Юто вновь приоткрыла губы. — Просто… Шун молча уставился на девушку, когда она решительно подняла на него глаза. — Просто, это очень важно. Это о нас с тобой, Шун. Юто смотрела с выражением полным зеркального парню волнения, глаза её поблескивали от него, а тонкие губы поджались в верёвочку, словно от терпения боли. — Долгое время я молчала об этом, но теперь… теперь мне кажется, что тянуть эту верёвку дальше я больше не могу. Она задушит меня. Подобная ассоциация. Юто непроизвольно дёрнулась, когда осознала это. Нет, ей вовсе не хотелось думать о петлях и висельниках — подобные мысли сами как-то всплыли на поверхность сознания. Ненормальные мысли. Но поздно теперь поворачивать назад. — Сколько лет мы с тобой знакомы? — с чувством, будто она ступает по трухлявой доске над пропастью с острыми шипами, начала Юто. Закрыв глаза, во мраке, она увидела, как все её внутренние демоны в обсидиановых клетках в одночасье подняли головы, учуяв раздражающий их запах волнения хозяйки. — Сколько? — задумался Шун, посмотрев на потолок, затылком откинувшись на стену. — Лет шесть, а то и семь. Хотя, столько воды утекло, что трудно точно вспомнить. — Так, значит?.. Нечто непонятное привлекло внимание Куросаки, как эта девушка напряглась всем телом, будто поблизости вот-вот мог прогреметь взрыв и она сразу сорвётся и бросится бежать. — Наверное… А к чему вопрос? Голос Шуна — выпущенная пуля, незримо прошившая сущность Юто, и так невообразимо хлипкую в этот момент. — Ну… — шёпотом начала она, осмелившись немного приподнять веки. — Знаешь, просто мне кажется, ты изменился, Шун. Сильно. Странное чувство: невероятно тяжёлое, такое, что и десяти жизней не хватило бы, дабы его понять, сдавило парня изнутри. — Изменился? — только и смог спросить он да придумать ничего лучше: — В какую хоть сторону-то? — Не знаю. Самый исчёрпывающий ответ, который смогла выдать Юто. Мысли отказывались собраться во что-то единое, мечась, точно взбесившиеся молекулы удушающего дыма под радетельным взглядом Шуна, что сейчас был так близко… Юто казалось слишком близко. Помявшись на месте, как бы пытаясь усесться получше, девушка скрестила ступни. Попеременно закладывая одну за другую, растирая их, она решила всё своё внимание сосредоточить именно на этом нехитром действии. — Видишь ли, — после долгого безмолвия наконец заговорила Юто, — за эти годы столько всего случилось. Честно признаться, когда я задумываюсь… о прошлом до войны или когда оно является мне во снах, почему-то кажется, будто та Юто, что была до войны это вовсе и не я, а какой-то другой человек. Будто в какой-то момент меня убили, а я воскресла… или, наверное, будет правильней, сознанием перенеслась в тот долгий ад, а сейчас нахожусь где-то на границе, в чистилище. У тебя ведь тоже возникало подобное чувство, не так ли? Она замолчала, уставившись куда-то в пустоту, а Шун, не отрываясь, наблюдал за хоть какими-то изменениями в её лице, и внутри отчего-то всё стыло, когда он понимал, что видит каменную маску. — Н-ну да, — в голосе его проклюнулась бессознательная дрожь, и он опустил глаза. — Никто не может, если уж «повезло» выжить, остаться собой прежним после такого… Они больше не проронили ни слова, разделяя одно тяжёлое молчание на двоих. Оно просачивалось в крохотные щели под оконной рамой, подпитывая собой усиливавшийся ветер, грохотавший по стёклам, наливало свинцом облака. Юто и Шун молчали, почти физически чувствуя, как постепенно утекавшее с их тел спокойствие высушивало им вены, скукоживая их, стягивая в тугие узлы. Слишком неспокойно, но ни он, ни она не знали, что делать, о чём говорить. Мысли забредали в бесконечные тупики. — И ты считаешь, я тоже изменился? — голос Куросаки ударил, разбив напряжённую тишину, в такт очередному налёту ветра о стекло. Юто, сама не до конца это понимая, оказалась затянута в пучину памяти, рождённую почти уже забытым прошлым…

***

— Эй, ты. С тобой всё в порядке? Тёмноволосая девочка, вцепившаяся зубами в порванную тряпку, символически названную покрывалом, вздрогнула, словно её ударили. Хотя какая уж больно ужасающая ударная сила могла быть у детского голоска, раздавшегося сзади? Но всё равно Юто, — так звали эту девочку, — сжалась всем телом, скрутившись в позу эмбриона, в попытке защитить себя от каждого слабого звука, эхом отдававшего в огромном помещении ставшего убежищем метро, где в этот момент ночевали сотни людей. От всего мира пыталась спрятаться, завернувшись в покрывало, маленькая девочка тринадцати лет, пусть обнаженные, не накрытые ступни обдавало неприятной сыростью, нос без конца тихо хлюпал, а худенькие плечики мелко тряслись. — Эй… ты там, что, плачешь? Опять этот голос за спиной. Поджав колени ближе к животу, Юто высунула занемевшую руку и, зажав между пальцами длинную прядку, поднесла её ко рту, просунув её между зубами. Большие аспидно-серые глаза заблестели ещё больше от накопившейся влаги, что уже успела изрядно размазаться на покрасневшем личике и солью застыть на скривившихся губах. Ей хотелось кричать, но, кусая собственные волосы и тыльную сторону ладони, девочка сдерживалась. Плакала ли она? Какой воистину дурацкий вопрос это был. А что ещё могла делать Юто все последние четыре дня, как умер последний человек близкий и дорогой ей? Отец, папа, папочка. Единственный, кому было не наплевать на неё. По распухшему от ставших почти непрерываемыми рыданий лицу вновь пробежались, резанув по воспалённой коже, две солёные дорожки. — Тебе плохо, да? Шумно всхлипнув, Юто прикусила нижнюю губу почти до крови, тёмные брови нахмурились. Тихий голосок, вроде бы раздавшийся ещё ближе к ней, определённо царапнул по и так кровоточившему от совсем свежих ран маленькому сердцу. А как ещё она могла себя чувствовать, если её саму несколько часов назад чуть не расплющили в давке, когда все ринулись в убежище, спасаясь от очередной бойни? Когда чужие люди вскользь интересовались, не ранена ли она, тайно надеясь, что ответ будет отрицательным и им не придётся возиться с чужим ребёнком. — Эй… — чья-то маленькая ладонь осторожно легла на плечо Юто. Она дрогнула: сорвавшись, резко повернувшись, почти сбросив вовремя отпрянувшую ладошку, и приподнявшись на локтях, она замахнулась, дабы отвесить пощёчину той особе, чью упавшую на её спину тень пару секунд назад ощутила ледяным холодком. Но прояснение случилось ещё скорее, и Юто застыла. Она встретилась своими мутными, лишь на миг вспыхнувшими искорками раздражения и гнева, глазами с другими: большими и пронзительными, как две звёздочки, насыщенно малиновыми, точно драгоценные камешки, с безгранично детским взглядом, но неизменно милыми. Они принадлежали девочке, что на вид была примерно ровесницей Юто, облокачивавшейся о чью-то завёрнутую в одеяло фигуру. Юто не могла понять почему, то ли от потрёпанного жёлтого сарафана, с неаккуратными заплатками, то ли от коротких тёмно-фиолетовых волос, в коих тускло поблескивали серебрянные прядки, то ли прикосновения, что всё ещё теплилось на обнажённом плече черновласой, но эта девочка, смотревшая на неё прямо да открыто и с нескрываемым беспокойством, не вынуждала, как по обычаю, напрягать все внутренние резервы. — Ой, извини-извини, — вполголоса затараторила та, помахав руками в примирительном жесте. Она скользнула рукой в нагрудный карман и вытянула оттуда небрежно сложенный пополам серый платок. — Вот, держи, — она протянула его Юто, слегка отпрянувшей от неожиданности. — Да не боись, бери. Всё ещё с нерешительностью, заводнявшей её рассудок, но Юто несмело приняла платок. — У тебя уже все щёки грязные, так что вытрись хорошенько, — сказала девочка, обоими локтями спёршись о ту самую завёрнутую в одеяло спину и подперев голову ладонями. По-прежнему чувствуя давившее её изнутри смятение, Юто, однако, робко протёрла обычно несвойственным ей небрежным движением скулы и поспешила вернуть использованный платок хозяйке. — Быстро ты, — выдохнула та, пряча обратно мятый кусок ткани, не внимая тому, что он создавал ком на груди. — Знаешь, — проговорила девочка, снова подняв пронзительно-малиновые глаза на Юто. Черновласая едва сдержала дрожь от чувства, как этот взгляд проникал ей под кожу, впитывался в каждую клетку, — я не буду спрашивать о причине твоих слёз, потому что это наверняка не моё дело. Однако… Вдруг на бледных губах слабо вспыхнула улыбка и, подняв вверх большой палец в ободряющем жесте, девочка, наклонив голову, как маленькая птичка, посмотрела Юто в глаза. — Я просто скажу тебе одно. Всё будет хорошо. — А?.. — единственный звук, сорвавшийся с уст Юто за последнее время кроме всхлипов и плача. Какая-то незнакомая девочка сказала ей… всё будет хорошо? Совершенно не имея представления о том, что четыре дня назад любимый папа Юто был сожжён чуть ли не заживо, а перед этим буквально гнил от болезни? И что теперь девочка осталась никому не нужной сиротой, которую в любой момент могут растерзать если не враги, так по случайности свои, как случилось это с мамой в самый первый день войны? И эта незнакомка сказала ей всего-то… «всё будет хорошо»? Однако вместо рациональной злости и возмущения Юто смотрела на неё с интересом и, когда вспышка горячего пара прекратила окутывать её голову, почувствовала, как мысли одна за другой сплетаются в паутину. Её больше интересовало даже не то, кем была эта девочка, а, скорее, почему. Почему она заговорила с ней? Какое ей вообще было дело до того, кто там всхлипывал рядом? Если Юто ей мешала, она могла бы прямо так сразу и сказать, но… «Всё будет хорошо?..» — эхом откликнулась в мыслях Юто. Да и улыбка эта напротив так… подозрительно грела её. — Мм… спаси… — преисполненная непонятных, пугающих, но, на удивление, успокоивших её чувств черновласка приотворила губы. Одно-единое слово прервало на половине чьё-то приглушенное ворчание. Юто моргнула, а девочка от неожиданности ахнула, чуть не потеряв равновесие, когда некто, о чью спину она опиралась локтями, зашевелился. — Рури? — Юто заметила, как тёмно-зелёная макушка хозяина сиплого ото сна голоса показалась из-под одеяла. — Ты чего не спишь? — Ха? Ух! — девочка, названная Рури, возмутилась, когда фигура под покрывалом заворочалась и скинула с себя её локти, отчего чуть было не потеряно равновесие. — То же самое о тебе, а ты чего? — Заснёшь тут под твой голос, ага, — пробурчал и зевнул некто, с головой завернувшись в покрывало. — Спи давай. — Да ладно тебе, — Рури насупила брови. — Не слышишь, что ли? Тут девочке плохо, плачет она. Когда спустя годы Юто признавалась сама себе в этом, она могла точно сказать, что следующая реплика повернувшегося слегка и бросившего на неё ожёгший холодом взгляд парня, оказавшегося старшим братом этой девочки, не произвела на неё приятного первого впечатления. — Какое тебе дело, кто и почему там плачет? Ложись спать. За свои столь небрежно брошенные слова, однако, Куросаки Шун получил локтём по боку, глухо ухнув. — Какой же ты бесчувственный, братец, — надув губы, буркнула Рури, а затем, пока тот пробормотал что-то и отвернулся в другую сторону, обратив взгляд обратно к Юто, улыбнулась ей. — Не обращай внимания на этого ворчуна, он всегда такой. Но ладно, — она тихонько хихикнула. — Пожалуй, послушаюсь-ка я его на сей раз и уложусь баеньки. Улыбнувшись, девочка собралась как раз выполнить сказанное, как вдруг замерла, вспомнив кое-что, и опять повернулась к Юто. — О, хэй… Хотя да, постоянно называть тебя «эй» или «хэй» несколько странно. Может, скажешь хотя бы имя своё? Юто вздрогнула, словно что ужалило её между лопаток. Она искренне не понимала зачем. Зачем этой девочке знать её имя, если завтра скорее всего они разойдутся и больше никогда не встретятся на жизненном пути? Однако, судя по большим пытливым глазам напротив, она понимала, что эта девочка не заснёт, если не услышит одно единственное слово. — Юто… — едва слышно пробормотала себе под нос она, покосившись в сторону. — Так меня зовут. — Хм? — Рури, наклонившаяся ближе к ещё недавно плакавшей девочке, этим самым немного смутив её, вытянула лицо, расслышав лучше, и моргнула. — Юто, говоришь? Хех, мальчишеское имя, здорово. Юто закусила губу и мрачным пустым взглядом уставилась на краешек своего покрывала, отвернувшись от Рури и её загоревшихся малиновых глаз. Ей сейчас никак не хотелось обсуждать своё имя, что когда-то дал ей папа… папочка. Которого никогда больше не будет рядом. — Упс, извини, — но эта девочка, будто прочитав её мысли, сделала нормальное выражение лица и слабо улыбнулась. — Похоже, ты сейчас не особо хочешь о чём-либо болтать, — она зевнула и потянулась руками вверх. — Честно говоря, я тоже и впрямь подустала. Так что… Юто, так? Меня вот, как ты уже наверняка услышала, зовут Рури. Если хочешь или если завтра мы ещё застанем друг друга тут, тогда потреплем языками, хорошо? — тихий смешок. — А пока что спокойной ночи… и всё будет хорошо. Юто дёрнулась от последних слов, что опять будто теплинками отозвались у неё в груди, а Рури, в последний раз одарив её благодушной улыбкой, уложилась, исчезнув за большой спиной своего брата. Юто увидела, как только девочка легла, силуэт парня зашевелился и, приглядевшись, она поняла, что брат обхватил свою сестру одной рукой, загребая её в тесное объятие. Ночная тьма сгустилась в затхлом помещении метро сильнее, и Юто почувствовала, как душа её утекала из реального мира в царство снов. Пожав плечами, она отчаянно зевнула, опустившись обратно на свою «постель» и устало прикрыла глаза. «Рури, не Рури… какая разница», — подумала она, проваливаясь в мрачный сон. В любом случае завтра, с вероятностью в девяносто девять и девять процентов, она больше не пересечётся ни с этой девочкой, ни с её ворчливым братом. Юто было абсолютно всё равно.

***

Чуть ли не с рождения она, вдавшись в отца своим рациональным и скептическим образом мышления, тем не менее верила в одну единственную мистическую вещь, о которой ей когда-то в глубоком детстве поведала мама. Традиционные синтоистские верования о красной нити, связывающей судьбы людей, и о том, что первая встреча это случайность, а вторая уже судьба — когда спустя пару дней её пути вновь пересеклись с этой двоицей, Юто не смогла не уверовать в них по-настоящему. В тот день, как и во многие дни до этого, фьюженики развлекались, охотясь на почти уже совсем потерявших разум от ужаса жителей Хэртлэнда. Люди беспорядочно метались по ежесекундно заливавшихся кровью улицах. Юто продиралась через них, особенно беспомощная со сломавшимся дуэльным диском, наполовину растерянной колодой и в рваной, некогда белой юкате, в отдельных местах пропитанной кровью. Девочка скрежетала зубами, морщась от боли: совсем свежие борозды-царапины на обнажённых белых бёдрах жгли огнём, лёгкие готовы были треснуть по швам, разорваться, во рту стояла дичайшая сухость. Поднялся сильный ветер, и послушные каждому его порыву распущенные волосы то утягивались назад, вслед за ним, то наваливались всей копной на лицо, неприятно щекоча нос и щёки, хлестали по шее, забирались в рот, но Юто продолжала бежать, пусть даже разглядеть что-то через стену густых прядей было тяжело и, чувствуя, что её ноги вот-вот могут треснуть в коленях и переломиться пополам, как гнилые веточки. Спотыкаясь почти на каждом шагу, поскальзываясь босыми ступнями на грязи и чуть ли не падая на поворотах, она бежала, а прямо по её следу, по запаху свежей крови из оставленных им же ран, гнался, не отставая, адский волколак, так напоминавший жуткого гримма из детских сказок. Глазища вражеского чудища горели багровыми искрами, вспыхивая при каждом движении, шерстью его были самая настоящая аура страха и смерти да ярко-цитриновое пламя, жидкое оно стекало и с ужасной пасти с рядом безупречных острейших клыков. Монстр хрипел и рычал, настигая девочку, она постоянно слышала цоканье огромных когтей по земле. Юто неслась изо всех ног, зная, что, догони её этот волколак, подмяв под себя — жидкое пламя из его пасти расплавит ей кожу, как воск, ужасные зубы одним махом челюсти вверх выдернут ей позвоночник вместе с мясом, когти раздерут грудь, разорвут внутренние органы, раздробят на кусочки кости. Жуткие картины о том, как чудовище будет лакомиться, чавкая и роняя в болото кусочки её бледного мяса, одна за другой возникали пред взором Юто в кровавом тумане, но девочка, ускоряясь, ещё больше продолжала мчаться. Тупик. Юто сама не поняла, в какой момент перестала следить за направлением и оказалась загнана в глухой угол между двумя пока ещё целыми, пусть и выжженными до черна зданиями. Ей хватило доли секунды, дабы понять весь кошмар положения, она забилась, как загнанный в ловушку крохотный зверёк. Но выхода не было: цокот, перестукивание когтей по асфальту — единственный путь к спасению оказался перекрыт волколаком. Юто еле сдержала крик, вжавшись в каменную стену за спиной, глядя, как исполинский пёс медленно приближался к ней и, остановившись, припал к земле да утробно зарычал, оскалившись. Однако немедленного нападения не последовало: из-за угла, за спиной зверя, показался криво ухмылявшийся фьюженик, его хозяин, с работавшим дуэльным диском. Губы мужчины растягивала зловещая отвратительная усмешка, ведь судьба загнанной в ловушку жертвы сейчас зависела только от него одного: или она подчинится и обеспечит ему «хорошее» времяпровождение или волколак одним лишь взмахом челюсти раздробит её череп в осколки и порвёт на кусочки. Но, как бы Юто не было страшно до дрожи в острых коленках, она импульсивно замотала головой в ответ на недвусмысленное предложение приблизившегося и взявшего её двумя пальцами за подбородок фьюженика пройти с ней. Казалось, её участь была уже предрешена… Пронзительный визг, похожий на птичий, резанул по барабанным перепонкам вместе со сразу последовавшим выстрелом. Волколак ужасно взревел, прежде чем рассыпаться в прах, его же хозяин резко отпустил Юто, уронив её на землю, и развернулся в сторону ещё одного силуэта, перекрывавшего выход из тупика. Перед полуприкрытыми глазами всё плыло, но девочка могла рассмотреть высокую фигуру парня в тёмном пальто и парившую за его спиной огромную механическую птицу. Фьюженик, гадко усмехнувшись, вскинул дуэльный диск и приготовился вызвать новое чудище… Крик, истошный вопль взлетел к небу, когда противник, ничего не успев предпринять, обеими руками схватился за глаза… уже отсутствовавшие и вытекавшие ошмётками из глазниц, когда парень, чей лик был скрыт от вида закрывавшим рот и нос красным платком да тёмными очками, взмахнув рукой, отдал своей птице приказ немедленно атаковать, и она, повиновавшись, громадными когтями выдрала врагу глаза и повредила лицо. Однако на этом атака прекратилась, когда дуэлист щёлкнул пальцами, дав птице отбой, и сам медленно подошёл к упавшему на колени, корчившемуся и стонавшему фьюженику. Юто, забившись в угол и спрятавшись в тень, наблюдала, как парень, небрежным взмахом руки откинул полу своего пальто и выхватил висевший в кобуре на поясе большой пистолет. Сердце пропустило глухой удар в такт гулкому звуку передёрнувшегося затвора, а затем мир разорвался, оглушился рёвом вырвавшегося из дула пламени, первым выстрелом прямо по согнувшемуся в агонии фьюженику. Юто еле сдержалась, дабы не вскрикнуть: первое же попадание тяжёлой пули начисто снесло мужчине верхнюю часть черепа, серовато-розоватые мозги выплеснулись на божий свет, забрызгав асфальт и ботинки парня с прикрытым лицом. Тело рухнуло ничком и, казалось бы, всё, но дуэлист с пистолетом не думал пока уходить. Подойдя к трупу, он безразлично наступил на его грудную клетку ногой, судя по звуку проломив её, и снова направил дуло. Юто прикусила губы и, сжавшись, зажмурилась да прижала уши ладонями. Приоткрыв глаза лишь на краткий миг, девочка увидела, как руку непонятного дуэлиста дёрнуло от отдачи при очередном выстреле по мёртвому телу. Юто не знала точно сколько, но подозревала, что залпов было где-то около двадцати, исходя из количества дыр в мёртвой плоти, конвульсивно вздрагивавшей при каждом новом выстреле, и крови, брызгавшей, пачкавшей одежду стрелка. Чувствуя, как рвота подступает к горлу, Юто снова закрыла глаза, не находя сил смотреть на это, и крепче сжала руками уши. Когда это прекратилось, девочка снова решилась приподнять веки и сквозь мутную поволоку разглядела, как парень подул на дымившееся дуло, опять спрятал его за пазуху и, дёрнув вниз красный платок на лице, глубоко выдохнул. Юто съёжилась в углу в надежде, что он не увидит её: после такой стрелковой сессии ей почему-то было жутко до крупной дрожи. Но парень её не заметил: отойдя от изрешёченного трупа и небрежно вытерев от крови и плоти подошвы, он остановился и осмотрелся. — Рури! — вдруг позвал он. — Рури! Холоднокровен и молчалив, каким он казался ранее, в этот момент в его хрипловатом голосе засквозила откровенная тревога, и Юто, пусть она всё ещё и боялась выдавать своё присутствие, почему-то подумалось, что она его когда-то уже слышала, причём, совсем недавно, наверное. — Здесь я, здесь! — все «наверное» развеял звонкий детский голосок, раздавшийся где-то в одном из зданий рядом. Немедленно за голосом показалась и его обладательница: из дыры в стене, к которой и прижималась Юто, выкарабкалась, отряхиваясь от пыли, как собачонка, девочка в тёмно-серой накидке с капюшоном. — Куда ты опять подевалась?! — рыкнул на неё парень, когда она подходила к нему. Юто заметила на спине девочки, на её одежде, хоть он и был едва различим от сажи и пепла, узор пары крылышек. — Я тебе японским языком сказал: держись рядом. — Случайно отбилась во время всего того кипеша, — девочка откинула назад капюшон и встряхнула короткими тёмными волосами. — На этот раз это было не нарочно, братик, честно. Парень, цыкнув, замахнулся рукой, видимо, дабы отвесить ей приличную оплеуху, но вдруг его сестра дёрнулась, ощутив на своей спине пристальный взгляд так и молчавшей доселе Юто. — А? — она обернулась через плечо, сверкнув пронзительно-малиновыми глазами. Юто ударила дрожь: она узнала их. — О! Эй! Ты же… Рури развернулась всем корпусом и побежала к ней. — Ну надо же! — на ходу крикнула она опустившему руку брату. — Кто бы мог подумать, что мы опять встретимся да ещё здесь, из всех мест-то! Юто замерла, сильнее прижавшись к стене и приподняв ладони, огораживая себя защитным жестом. Она пока едва соображала, что происходит, да и дыхание с сердечными ритмами ещё были далеки от стабильности. — Кто это? — сухо спросил зелёноволосый парень, скрестив руки на груди. — Пару дней назад, помнишь? — ответила его сестра, приблизившись к Юто и склонившись над ней, спёршись руками о колени. — Она ещё плакала, а тебе было похер, — она надулась, но спустя миг улыбнулась девочке перед ней. — Видишь? Я тебя запомнила… Юто, вроде, да? Мальчишеское имя, это уж точно. Юто промолчала, будто рот был залит цементом и раздвинуть губы казалось невозможным. — А меня-то ты помнишь? Я Рури, — она с улыбкой тыкнула себя указательным пальцем в грудь. — Должно быть, за тобой тоже гнались. Да ладно тебе, меня не стоит бояться. Вот, можешь встать? Она протянула ей руку. Её всё ещё одолевала нерешимость да и ноги отнимало от боли, но, вглядываясь в эти малиновые глаза, сверкавшие, как звёздочки, Юто почему-то не чувствовала и тени страха. — Так вот, — Рури крепче сжала робко протянутую ей белую ладонь и, потянув её на себя, помогла Юто подняться. — Ой! Да ты же ранена! — воскликнула Куросаки-младшая, заметив раны на ногах девочки. — Брат, иди-ка сюда! — Что такое? — спросил он, подойдя и окинув еле стоявшую Юто взглядом: черновласая не могла видеть его за тёмными стёклами, но отчего-то думала, что он был подозрительным и сощуренным. — А то ты сам не видишь! — рявкнула Рури. Парень хмыкнул и снял очки. — Это мой старший братик, Шун, — передёрнув плечами, сказала Рури и кивнула в его сторону. Юто почувствовала, как что-то прожгло ей насквозь грудь. «Сокол?», — подумалось ей, и, когда заглянула в острые золотые глаза, мысленно кивнула сама себе. — «И впрямь соколиные…» — Осторожней! — Рури вскрикнула, когда черновласая, неловко покачнувшись, чуть не «поцеловалась» носом с асфальтом. Куросаки-младшая поспешила подхватить её, поставить на ноги и придержать одной рукой за талию, забросив её руку себе на шею. — Проклятье, да тебя не хило так потрепали! Нам срочно надо что-то с этим делать! Брат, где тут ближайший полевой медпункт? — Кажется, где-то через два квартала в западном направлении, — вспомнил Шун. — Но, Рури. — Чего ещё? — буркнула она, крепче сжимая поясницу Юто. — Сама-то идти можешь, мать Тереза? — фыркнул он, но после кислые ноты исчезли с голоса, сменившись мягкими. — Нигде не зацепило? Он смотрел исключительно на свою сестру. Его сердце, распалённое беспокойством, никак не могло успокоиться, пусть внешне он был прям, будто стальной стержень проглотил, со взглядом хоть и острым, но в одночасье способным превратить в камень любого, кто с ним встретится. В ушах звенела, отдавая призрачным горячим паром, тупая боль. Нутро же, точно проткнутое насквозь остро заточенными ножами, ножницами, иглами да сжатое щипцами, оставалось хладной бездонной полостью, о стенки коей плескалась тёмными водами не унятая тревога. Ладони по-прежнему были потные, дыхание восстанавливалось с трудом — Шун вообще удивлялся, как кондратий не хватил его ещё в тот миг, когда среди сумятицы и черёды бесконечных столкновений с фьюжениками он понял, что Рури отбилась от него. Опять. И, раскидывая противников, как никому не нужные мешки с дерьмом, он проклинал себя без конца, точно заевшая пластинка на граммофоне. Просто за то, что выпустил из своей хватки маленькую ручку. Просто, что не додумался соединить своё и её запястье наручником, как эта девчонка когда-то «шутила». Рури вообще всегда была любительницей «пошутить», разве что в подобные этому моменты Шуну порой хотелось надавать ей таких лещей, дабы она прекратила это делать. Шун любил Рури, очень любил. Но порой она выжимала из него все соки, выматывала до предела. И сейчас она делала вид, что ничего страшного не могло произойти и в теории, пока её носило неизвестно где, пока за каждым поворотом её мог, любезно расставив сети, ждать фьюженик. — Пожалуйста, я могу и сама справиться. Тихий голос, низкий, такой себе хриплый, с «песком», слишком не девичий и слишком отличавшийся от «колокольчика» Рури — его хозяйка, сама того не ведая, сумела обратить им внимание доселе внимавшего лишь своей младшей сестре парня. Словно мимолётной белой вспышкой на плёнке его сознания отпечаталась ещё одна девочка в старой потёртой юкате, рваными клочьями свисавшей с до ужаса исхудалого тела. Это дитя с таким простыми чертами обыкновенной девочки да длинными чёрными волосами ниже бедёр — стоя рядом с Рури, она невзначай заставила Шуна внутренне сжаться. Было ли дело в её лице, невинном, совсем детском, окружённом мрачным облаком грязных спутанных волос? Иль в глазах, взиравших с этого лица, свинцовых да тяжёлых и таких несчастных? Шун не знал. Он знал только, что повидавший столько жестоких и по своей сути бессмысленных смертей он не мог тогда не смотреть на эту девочку, коих каждый день гибло десятками. Отчего? Позже, когда наваждение прошло, он сам всё понял: Юто, столь хрупкая, будто вот-вот готовая сломаться, обратиться в пыль, с дрожавшими коленками — вопреки этому она вспыхнула ярким огоньком на его кроваво-алом полотне мироздания, ещё раз напомнив о тех, за кого обычно сражаются все нормальные мужчины. Жёны, матери, возлюбленные, сёстры, друзья — находясь возле Рури тогда, Юто в двойном размере влила свежий кислород в ссохшиеся лёгкие Куросаки. Её глаза озарили его пониманием, что единственное, за что он хотел сражаться, чтобы такие девочки, как Рури и она, могли быть счастливы, а не превращались в новую порцию свежей человечины для фьюжен-монстров. — Спасибо. Мне не настолько тяжело. Говорите, ближайший медпункт через два квартала на запад? Силясь ни на кого из них не смотреть, Юто аккуратно убрала руку Рури со своих плеч и сделала шаг в сторону. — А? Что? — проморгалась Куросаки-младшая, глядя, как болезненно девочка прихрамывает прочь от неё. — Подожди! Но с такими ранами прежде чем ты дойдёшь… — …кровью истечёшь, — отозвался скрестивший руки на груди Куросаки-старший, когда Юто оказалась возле него. — О! Видишь, у нас даже в рифму получилось. Значит, точно правда, — хихикнула Рури, но затем её лицо обрело серьёзное выражение и она подбежала к Юто, поймала её за запястье. — Потому лучше не спеши, а побудь с нами, хорошо? В ответ на спокойную и чистосердечную просьбу, Юто мягко высвободила свою руку, что сразу же безжизненно повисла. — Зачем это вам? — едва слышно спросила она, не поворачиваясь и опустив взгляд в асфальт, по которому неспешно струились, пачкая ей ступни, потёки недавно пролитой фьюженовской крови. Где-то далеко, в пепельном небе, пронзительно-радостно закричал ворон, обрадовавшийся завиденному свежему мясу. — Если честно, — заговорил Шун, когда с выси упало, пролетев и прокружившись возле его лица, острое блестяще-чёрное перо, — то незачем. Так что если тебе так желается, пожалуйста, иди, подыхай. Он не видел лица той девочки, что сейчас была за его спиной, но счёл за благо ничего больше не говорить. Особенно, когда наткнулся на суровый взгляд Рури, особенно, когда понимал, что на месте этой тёмноволосой вполне могла быть она. И к чему вообще упрямство этой девчонки, если она едва даже стояла? — Не слушай его. Пошли с нами, — Рури всё-таки попыталась разрядить ситуацию лёгкой улыбкой и осторожно, положив руки Юто на плечи, развернула её, подхватив, когда её ноги «заплелись» и она чуть не упала. Холодные глаза цвета мёртвого неба, аспидные, встретились с пока ещё живыми малиновыми. Пока ещё живыми? Пока? Почему так, забегая наперёд, Юто поняла позже, когда «Мы побудем пока с тобой» в том полевом медпункте плавно перетекло «Мы никогда не расстанемся» под раскаты канонад, выстрелов, криков да инициированного этой девочкой с яркой улыбкой самым сильным обещанием, сплетением мизинчиков. Тогда ещё Куросаки Рури вообще могла улыбаться искренно, несмотря на то, что реальность с каждым днём всё больше и больше раздражала её. Не проходило и мгновения, когда вдыхая дым и копоть, тяжестью оседавших в лёгких, она бы не ненавидела всё вокруг. До пульсирующей венки на виске, до дрожи в пальцах, впивавшихся ногтями в ладонь до крови, когда она сжимала кулаки. Какой бы идеальной не казалась её маска беззаботной глупой девочки, что некогда была её настоящим ликом, Рури уставала. Уставала улыбаться, дабы старший брат не волновался за неё, а волновался он хронически. Конечно, ему было проще: буркнуть или прокричаться, а ей? Даже самая прочная маска может давать трещины, и Рури уже реально начинала уставать склеивать её после очередного выплеска всех своих эмоций. Может ли потому она тогда вообще обратила внимание на другую девочку, что даже раненная держала на лице железную маску и сохраняла холодность во взгляде? Юто не понимала. Она не понимала саму себя, кивнувшую, когда Рури смотрела на неё такими большими глазами и открытым взглядом. Сколько прошло времени до той поры, когда Юто потеряла абсолютно всю свою родню, что проживала в Хэртленде? Никого не осталось, совсем никого, и каждый раз это осознание было ударом ей в грудь, пинком под дых, головной болью. Оно душило её невидимыми ледяными руками, и каждый раз при этом из глаз капали горячие солёные слёзы, о которых она имела неосторожность дать знать этой девочке с малиновыми глазами, снова что-то обрывалось в груди и становилось невыносимо больно. Невыносимо. Но именно тогда Юто и решила, что будет это терпеть, забивая на всё и сохраняя порядок хотя бы в собственной голове. Каждый новый день, погруженный в страдания и кровь, обычно не спрашивающие стучаться в гости или нет и плюющие на чьё-либо прошлое или будущее — ничего, она всё переживёт, а если не переживёт — тоже неплохо. Она «железная дева» и будет держаться за это прозвище снова и снова, пока хрупкий фасад не треснет и не сломается. А этого же не произойдёт, верно? Юто никого не подпустит, не позволит дать себе разрешение на чувства и привязанность к кому-то. Она всегда будет одинока. Её глаза, исполненные вселенской усталостью, сузились, вокруг всё поплыло. Вдруг вместо Рури, что была отстраненна в сторону, её подхватили иные руки, и Юто, покачнувшись, упёрлась щекой в другую грудь. Пока стремительно начавшее затемняться зрение ещё могло различать хоть что-то, девушка рассмотрела алые свежие пятна крови и застаревшие бурые на тёмно-фиолетовом вороте. Последнее, запомнившееся Юто с той первой-не первой встречи, за секунду до того, как сознание уплыло окончательно, что её ноги оторвались от земли и она оказалась лежавшей в сильных руках, на коих до сих пор сохранялся запах оружейной смазки и пороха. — Всё будет в порядке. Забей всё на хер и только держись. Осиплый голос успел прорваться в пучину мрака, куда провалилось сознание Юто, и откликнулся всего одним вопросом с её стороны. «Зачем?..»

***

Нынче оно перекрикивало в её голове любые другие мысли. Шун сидел рядом, и Юто, украдкой на него глядя, осознавала всю полноту той вечности, что она провела тогда с ними, теперь тяня её нить вместе с ним одним. Руки и ноги занемели — девушка будто по-настоящему ощущала, как эти красные ленты туго, до выступления вен и посинения конечностей, зажимали ей кисти и лодыжки, как врезались в кожу колючей проволокой, не давая и кончиком пальца шевельнуть, но всё же… Зачем? Почему? По какой причине Шун был рядом, вот как, к примеру, даже в эту самую секунду? Зачем тогда, давно, он таки отнёс совершенно не знакомую ему девочку в тот полевой медпункт, зачем не покидал её тогда? Просто потому, что его сестра скорее прибила бы его, но не отпустила, сама почти всё время, а это было немного-немало неделю, проводя у постели своей новой, как она выразилась, подруги? Отлично. Это было понятно. Но почему тогда он не возразил, когда Рури решила, даже вопреки изначальным ярым возражениям Юто, позволить по-прежнему чужой им обоим ей остаться с ними. Отчего они вообще поверили ей? Нередки ведь были случаи, да и она сама потом по рассказам Рури об их горьком опыте лишь утвердилась в этом мнении, что свои же, эксизовцы, нередко могли запросто бросить других и даже не озаботиться мыслью о том, что помощь может быть им нужна прямо сейчас и они могут быть единственными, способными немедленно её предоставить. Нет: собственная шкура куда дороже, посему Юто предпочитала ни на кого не рассчитывать… ей не было бы странно, случись в очередной день так, когда над головами вновь начнут разрываться снаряды и реветь чудища, что Куросаки Шун схватит только свою сестру и бросится бежать вместе с ней одной. Для Юто ничего бы дикого в этом не было, но… Этого не происходило. Ни в такой день, ни в следующий, ни в последующий ему Шун не убегал — подобно настоящей хищной птице он сталкивался с врагами лицом к лицу, потроша, разрывая их на части и одновременно укрывая своими крыльями обеих девочек. И Рури, и Юто. А если же приходилось спасаться откуда-либо бегством — он всегда тянул за собой обеих, мёртвой хваткой цепляясь в их руки, Юто неоднократно после замечала на тех местах новые синяки. И так было всегда, всегда… — Юто… Юто? — голос Шуна выдернул её из паутины воспоминаний и бесконечных «Почему?». Она повернулась к нему и поняла, что больше не может оберегать эти мысли, хранить их глубоко внутри и не выпускать наружу в виде одного единственного вопроса. Всё потому, что всецело принадлежавшее ей сейчас внимание Шуна проникало его взглядом под кожу, она пропитывалась его жаром даже с расстояния, и он раздражал её собственную температуру тела, повышая внутренние градусы до высшей отметки. Но Юто не могла отвернуться: иллюзорные нити их с Шуном внимания переплелись, приковав их взгляды друг к другу. Бежать стало никак и некуда. — Слушай, — на выдохе выпалила она, — Шун. Скажи честно, почему ты всегда со мной? Вопрос полон неожиданной ожидаемости. Шун знал, что этот день когда-нибудь наступит, но всё равно и предположить не мог, что судьба назначит его на сегодня. Вот он и оказался на поле боя. Рури всегда говорила ему, что пусть как солдат он и хорош — актёр из него голимый. И она была права: Шун не мог сейчас проконтролировать свою температуру тела, что неуклонно росла, огнём вспыхивая то на щеках, то на челе. Он тоже понимал, что отступить не получится. — Тебя это так заботит? — сказал он, мысленно ударив в гонг и объявив начатым первый раунд сей битвы. Юто медленно кивнула. В этот момент она искренне надеялась, что физические законы этого мира не самоликвидировались и Шун не мог читать её мысли. Ведь если бы мог, то узнал бы, насколько Юто думала лишь о том, имеет ли она вообще право находиться рядом с ним. Забавный факт: их мысли-то совпадали. Пока она была действительно озадачена своим местом возле него, в его жизни, он на самом деле был крайне слаб под этим её взглядом, взиравшем на него, заглядывавшем внутрь него, срывавшем все замки на тяжеленных дверях к самому ядру его подлинной сущности. Оттуда же раскалёнными кусками битого стекла выстреливала в его сознание память, врезаясь, заставляя душу кровоточить в воскрешавшихся картинах прошлого.

***

В те дни Шун мало мог припомнить моментов, когда его душевное состояние можно было назвать стабильным. Уверенность в этом уплывала всё больше, день за днём, когда на теле один за другим появлялись новые рубцы и шрамы, а понимание того, что в любой миг он мог быть запросто изрешёчен пулями высокого калибра или разодран чьими когтями грозило взорвать мозг. К восемнадцати годам Шун слишком устал. С тех пор, как ему стукнуло семнадцать, его постоянно пытались то подвергнуть адским пыткам, то взять в плен ради забавы, то тупо убить. Он проводил целые дни с головой погружаясь в кровь, а бессонные долгие ночи — сжимая зубами одеяло, если оно ещё было, и стараясь, закрывая глаза, не вспоминать многочисленных людей, что за считанные секунды превращались в трупы, людишек, которые вполне могли остаться живи, не попадись они по глупой случайности в капканы фьюжеников или же и вовсе под перекрёстный огонь его собственных дуэлей. Про себя шепча, пока Рури посапывала рядышком, хотя бы что-то отдалённо похожее на молитвы, Шун понимал, что болен: его психика была на грани разрушения и он знал это. Спастись от этого было невозможно, ему уж точно, потому он пытался уберечь от своей «болезни» по крайней мере Рури. Рури. Когда-то лишь это имя нужно было, дабы назвать причины, за что он вообще сражался в той грёбаной войне. Это понимание оплетало его голову грузными оковами и на замки запирало любые поползновения страха к его сердцу. Пока его маленькая сестрёнка смотрела на него, он не мог давать себе слабину ни в чём, не тогда, когда в его памяти жили её заплаканные глаза в тот день, когда не стало их родителей, не стало, как она упрямо считала, по её вине. Эта маленькая хрупкая девочка сходила с ума у него на глазах, её старший брат едва ли знал, что делать, а никому другому не было до них дела. Двое детей оставались в полном одиночестве, потому что остальные были поглощены войной и сейчас было то время, когда бороться за свои жизни надо было самостоятельно. И Шун боролся, боролся за них обоих. Он знал, что надеяться им было не на кого. Было ли это легко? Шун даже не думал об этом, он сражался за Рури, за то, что рядом с ней мог улыбаться такой доброй, открытой улыбкой, словно ему снова было тринадцать и жизненный опыт его ограничивался лишь школой, общением со сверстниками, «исконно мужскими» учениями отца, лаской мамы, по-детски весёлыми играми в Дуэльных Монстров да вполне серьёзным и зрелым решением заниматься оными профессионально. Он просто сражался. Идиот, ибо не понимал, что солнечное прошлое уже навеки сгинуло, захлебнулось в крови и слезах. Ибо прекрасно видел, что и сама Рури больше не была прежней, что её разум постепенно и неуклонно уходил в сумасшествие. За ненормальным блеском в её глазах, нарочито-весело говоривших «Эй, со мной всё в полном порядке!», он видел, как в реальности они превращались в такие, о которых говорят, будто два уголька вставили. В такие моменты Шун, пусть он сам и не осознавал этого, становился таким каким-то трогательно-маленьким, абсолютным антиподом тому, кем обычно он старался выглядеть в качестве последнего пойманного отпечатка в зеницах павших врагов: стальным изваянием, ледяной скульптурой без лишних эмоций на каменном лице, таившей в самой своей сердцевине всеуничтожающее пламя, что вырывалось и сжигало заживо всех посредством крылатых чудищ из простых кусочков картона. Но был ли он таким на самом деле? Для Шуна этот вопрос стоял на самом последнем месте — он просто продолжал закрывать своей спиной ту единственную, что ещё была его якорем в этом мире. Единственная… но позже их стало двое. Ещё одна девочка с вечно тяжёлым взглядом: всё-таки, несмотря на огромное количество различий, была у неё с Рури одна общая черта. Шун не мог сказать точно, какая именно, он всего лишь знал: когда эта черновласка примкнула к ним — у него будто стало больше сил. Иначе как мистикой это было не назвать: казалось бы, ещё один человек, «прирученный», за которого надо отвечать — вместо этого у Шуна появилась новая опора. Юто: в то время как у Рури имелась дурацкая тенденция в поведении, периодически куда-то пропадать во время неизбежного переполоха и хаоса на улицах во время «охот», эта девочка всегда держалась возле него. Порой, когда Рури могла исчезнуть на день-два и бесплодные поиски чуть не сносили её брату крышу, Юто оставалась с ним, иногда находила блудную сестрёнку, но чаще всего — сразу не позволяла ей покинуть их поле зрения. Помнится, дольше всего та несносная малявка отсутствовала почти три дня — скольких тогда фьюжеников Шун пустил на корм своим птицам и сколько раз сам не попрощался с этим миром… а сколь чуть не пережил инфарктов, когда издали ему чудилось, что очередной разорванный на куски ребёнок был его сестрой. Со временем они привыкли. Находясь в ином укрытии, когда пропажа не была найдена в ближайшие два-три часа, Юто, всякий раз вздыхая, когда у Шуна случалась такая паническая атака, силой, пока он царапался и отбивался, раздвигала ему зубы и вталкивала в рот таблетку успокоительного, если таковую удавалось где-то чудом раздобыть, а если, что чаще всего и было, нет — укладывала его, почти бессознательного, себе на колени и длинными холодными пальцами гладила его лоб. Вот так, ничего не говоря, а просто поглаживая. — Тише-тише, — иногда шептала она, склонившись над ним и бережно держа его раскалывавшуюся от боли голову на своих коленях. — Успокойся. Дыши. Шун дышал. Пусть успокоиться с концами не мог и каждый новый вдох грозился к чертям разорвать ему грудь, но всё же холодные пальцы, касавшиеся его разгорячённой кожи, действовали куда лучше всех тех лекарств. Только в этих худеньких руках он находил хоть какое-то подобие спокойствия, когда в животе всё скручивалось, выстывало, подкатывало к горлу и, казалось, в воздухе рождались миазмы, отравлявшие мысли. «Рури… Где она?» «Как так опять получилось, что она потерялась?!» «Где она сейчас прячется?» «Всё ли с ней в порядке?!» «Это… я виноват?..» Последнее растворялось во мраке, но превращалось в киноленты нескончаемых кошмаров. Жуткие картины сменялись быстро, одна за другой, лишая Шуна возможности успеть хотя бы что-то предпринять. Очередной ужас засасывал ошмётки его разума в стылую круговерть невообразимой горечи: Рури, растерзанная в клочки; Рури, без единой целой косточки в теле; Рури, с выколотыми глазами; Рури, сгорающая заживо… паника подступала к горлу, силилась вырваться наружу диким воплем, разрывающим мозг на сотни кусочков, лопающим сердце. Но одно прикосновение маленькой руки, рассеяно перебиравшей и пропускавшей сквозь пальцы зелёные пряди, кончики жёстких волос, касавшиеся его щеки, едва уловимое тепло хрупкого тела, колен, к коим он прижимался и которые обнимал, мирная песня эфемерной цикады где-то недалеко — без всего этого, как думал Шун, когда к сознанию возвращалась ясность, вряд ли он смог бы подняться на ноги. Без Юто, что своим мерным пульсом, слышавшимся сквозь обтягивавшую костлявые пальцы сухую кожу, кое-как усмиряла мерцающие перед глазами картинки-кошмары, картинки-предположения о том, что в этот момент могло происходить с Рури, пока он валялся беспомощен, как инвалид. Юто, чьи губы беззвучно шевелились, вымаливая для него жизненные силы, прощение, за то, что он вновь умудрился упустить Рури из виду, и надежду, что как только они придут в себя — они найдут её, обязательно. Юто, эта тощая девчонка с глазами тысячелетней старухи, сама еле державшаяся в сей до одури ненормальной и неправильной вселенной — в подобные минуты она позволяла ему концентрироваться, закрывая глаза, только на её тихих сердечных ритмах, что были в унисон с его собственными. Порой она брала его руку в свою, переплетала их пальцы, и тогда все картинки в голове укладывались, тело приятно расслаблялось. Шун думал о том, что не знал иной женщины, в чьих руках чувствовал себя так хорошо, кроме одной. Куросаки Тихэро, мама, мамочка. Женщина, на которую он так походил внешне и которую так сильно любил. Конечно, Шун понимал, что в реальности особенного сходства между ней и Юто не было — оно существовало призрачным отголоском в добрых, по-своему ласковых прикосновениях, какими, как Шуну казалось, могли обладать лишь эти две женщины, даже если у матери руки всегда были тёплые и пахнущие землёй, а у Юто обычно холодные и пропитанные оружейным порохом. Так миновал час-второй, пока Шун не успокаивался и раскалённые клещи приступа отпускали его, прекращая вбивать в нутро шипы, связывать нервы в узлы и обращать сосуды в крошево. К тому времени, обычно, Юто сама засыпала, склонившись над ним и тихо посапывая. Шун смотрел на неё, на бескровное лицо, не расслаблявшееся даже во сне, на напряжённый стан, вздрагивавший от малейшего шороха, как от прикосновения иглы к оголенному нерву. Шун смотрел на Юто, поражаясь, как в таком слабом на вид существе вмещалось столько силы? И столько доброты. На бледных губах зажигалась слабая улыбка, и черты Куросаки, обыкновенно будто из камня высеченные, смягчались, а в острых глазах рождались теплинки. Аккуратно приподнимаясь, стараясь сбавить уровень шума к минимуму, он приглядывался к тёмным ресницам, время от времени нервно подрагивавшим. Юто дышала через нос, сжимая губы, её грудь вздымалась с каждым разом медленней и медленней, точно с иным выдохом она теряла частичку жизни. Под рёбрами рождалось средоточие ада, улыбка исчезала. Когда Шун, протягивая руку, хотел коснуться щеки Юто, на кончиках пальцев вспыхивала боль. Нет. Девочка вроде неё не должна была утихомиривать такого здорового бугая как он. Не должна была терпеть ненормальные приступы ужаса и паническую меланхолию, боль от ногтей, впивавшихся ей в руки, оставлявших на коже алевшие полумесяцы-ранки, и при этом всём машинально поглаживать его по голове, прижимать к себе, убаюкивая, пока он не успокоится, шептать волшебные заклинания, усмирявшие его внутренних демонов, заставлявшие их да темноту со страхами отступать. Не должна была — но Юто была. Рядом. Всегда. И от этого Шуна неприятно кололо в области сердца, нечто тяжёлое поднималось к шее, начинало душить своими когтистыми лапами, становилось сложно думать, дышать, жить… и обидно. До чёртиков, до слёз обидно за эту девочку. Ладно он, по паспорту уже совсем взрослый парень, но она, ей-то за что жизнь подбрасывает подобные испытания на терпение и сохранение здравого рассудка? Слёзы наворачивались на глаза неосознанно. Шун, сжимая руки до белых костяшек, прикусывая нижнюю губу да глуша всхлип, твёрдо вставал на ноги. Подходя к той девушке, он как можно аккуратней касался её, брал на руки и осторожно укладывал на заранее подстеленное его пальто. Чаще всего это было ночью, и луна порой светила Юто прямо в лицо, но из-за крепкого, казавшегося каким-то ненормальным и летаргическим, сна ей это вовсе не мешало. Луна переполняла её, будто проникала под кожу, путалась в разметавшихся тёмных волосах, покрывая их серебристостью, коей со временем становилось волосок за волоском больше. На побледневшем лице — никакого покоя, одна измождённость; пальцы иногда подрагивали, словно касались чего-то электрического. Шун морщился от боли, когда смотрел на это, склонившись над девушкой. В горле пересыхало от подобного зрелища, но что он мог сделать, кроме как погладить её пальцами по плечу, накрыть её же чёрным рваным плащом, коим ранее был укутан он сам, и убрать от уголка губ длинную прядь, что в ночи создавала иллюзию стекавшей изо рта тёмной крови. Ритуал, ставший таким обычным, но однажды… Однажды Шун нарушил все установленные в мире правила приличия. Ни тогда, ни позже он даже сам себе не смог этого объяснить, но в одну из таких ночей, пока Юто была погружена в очередной тяжкий сон… он не сумел сдержаться и, спрятав её от особенно яркой, люминесцентной луны собственной тенью, посмел кратко коснуться своими губами уголка её бледных губ. В тот день, перед этим, был ливень, и одурманивавший запах влаги на волосах девушки кружил Шуну голову, но он всё же сомневался, что дело было в этом. Скорее, это было из-за тепла её лица и жара его собственного, его головы, что была в тот момент как не своя: болела, шла кругом, реагировала на все действия слишком медленно. Будто затуманен алкоголем, но при этом трезв как никогда, точно заколдованный, Шун касался губ Юто, из-за всего этого отдалённо считая этот невесомый поцелуй мучительно долгим и несколько утомительным. Юто пребывала во вселенной своих личных кошмаров, куда никому больше не было хода, и единственным её ответом на его дерзкую ласку стал лишь приглушенный стон ему в губы. Рваный, мученический стон… В ту невероятно долгую ночь Шун окончательно решил, чего он хотел от этой жизни и сей конкретной девушки.

***

— Ты всегда была рядом. Потому я просто скажу это без лишней мишуры. Я не мастер складывать красивые слова, уж извини. И впрямь не мастер. Шун чувствовал, как слова, застревавшие в горле, ранили всю глотку. Но всё же не так. Совсем не так… …Как большие глаза Юто, сейчас заглядывавшие ему не просто в душу — коловшие внутренности ледяной крошкой. Неудивительно — Шун ведь отлично понимал, чем могут обернуться эти Самые Важные Слова. В самом деле, он не думал — даже не предполагал, что чёртовы законы Времени, Места и Обстоятельств выдадут в выпавшем жребии именно такую комбинацию, как здесь и сейчас, что ему вообще доведётся когда-либо произнести это. — Ты никогда не покидала меня, — начал затянувшимся, сиплым голосом. — Никогда, всегда оставаясь поблизости, и… — он выдохнул и рискнул ещё немного придвинуться к девушке; Юто следила за каждым его движением неотрывно, не шевелясь, пытаясь проследить за поблекшим взором, опустившимся с её глаз на ключицы. Взгляд не человека — мертвеца, слова сбивчивые да хриплые, но такие… полные жизни и решительности, — …однажды наступил момент, когда это стало чем-то вроде аксиомы, непреложным законом моего миропонимания в целом. Юто… Его глаза, поднявшиеся снова — её сердце забилось так часто и громко, когда она заметила, как в них промелькнуло что-то едва ли похожее на Шуна. Она не могла двигаться, парализованная этим чем-то, растекавшимся по её жилам, как тягучий яд — ему же только это и было надо. В этом трудно было признаться напрямую, оно сжигало внутренности, но так оно было… не столь страшно, что ли? Однако от затянутости сего разговора начинали ныть виски, и Шуну невольно подумалось, что он уже и начинал дышать за них двоих в этой комнате. Тяжело и громко. Благоухание лаванд на подоконнике душило их, и кислород оставался только между ними, между их лицами. Они дышали им, одним на обоих, и с каждым вдохом их сердца подскакивали в груди, обливались кровью. «Разве это так трудно?» — загадочный голос шептал Шуну на ухо, исходя словно откуда-то из сердца его личной вселенной. — Словом, я очень благодарен, что ты всегда была и есть рядом, — сказал он и, заглянув в аспидные глаза, улыбнулся. — Спасибо тебе, Юто. Спасибо за всё, серьёзно. Ты мой самый лучший друг. Самый лучший друг, ха. «Да неужели? Всего-то?» — голос-энигма влился в сознание Куросаки, и на сей раз его звонкие нотки показались ему смутно знакомыми. Тихий смешок всколыхнул тишину. — Да, Шун, — прошелестела Юто и слабо улыбнулась, очень слабо, но это выражение буквально просияло на её лице, ведь сейчас она улыбалась потому, что хотела, а не потому, как обычно оно было, что надо. — Знаю. Я тебе тоже очень признательна. Её лицо: безмятежно и спокойно. Шун не мог вспомнить, когда и видел ли он вообще эту девушку такой: не напряжённой, как натянутая тетива, а с мирным выражением на бледных чертах. Парень приподнял уголки губ в этом осознании, прикрыв глаза от ощущения спокойствия, растекавшегося в сжатой груди целебным бальзамом. «Ну нет уж, братик, — опять эта галлюцинация. — Так не делается. Скажи ей В-С-Ё, как и следует». Что-то больно ударило ему в темя, вынудив сбросить улыбку и поморщиться. — Шун? — это резкое изменение в его лице не ушло от внимания Юто. «Скажи ей это». — Всё хорошо, — он потёр занывшие виски пальцами и улыбнулся, но на сей раз искусственно, одними губами. «Скажи». — Разве? — нахмуренное лицо Юто оказалось ещё ближе, тыльная сторона её ладони притронулась к его челу, что уже изрядно успело нагреться. — Ты же весь горишь. — Не беспокойся. «Да скажи же!» — Шун? — огромные серо-аспидные глаза: в них читалось лишь одно. То самое, перевернувшее всё в его голове, в груди, в душе — во всей сущности. — Эх, вы, — рассмеялась девочка лет четырнадцати и посмотрела на своего старшего брата и подругу. — Как здорово смотритесь вместе, просто класс! — Ты это про что? — приподнял бровь первый, неся на своей спине ровесницу сестры; девочку с длинными, струившимися в такт порывам ветра тёмными волосами, которой немного ранее задел пулей ногу очередной чёртов фьюженик. Шун поддерживал девушку за бёдра, чувствуя на себе её чересчур ничтожный вес, ощущал слабое сердцебиение в прижимавшейся к нему еле вздымавшейся груди. — Я имею в виду, — Рури перешла на шёпот, потому как Юто заснула, — вы похожи на двух птичек, что поддерживают друг друга своими крылышками. Разве не помнишь? Мама ведь всегда говорила, что таким суждено всю жизнь быть рядышком. Поднявшись вверх по разрушенной улице, Шун остановился и застыл, а его сестрёнка, пройдя немного вперёд, резко, на каблуках, развернулась к нему всем корпусом, заложила руки за спину и счастливо улыбнулась. — Не знаю как ты, — она наклонила голову, как птичка, в больших малиновых зеницах вспыхнуло почти спрятавшееся за горизонт золотое солнце, — но мне кажется, тебе стоит подумать об этом. Шун не успел никак среагировать, когда почувствовал, что Юто шевельнулась во сне, что-то простонав, и серебристая прядка её волос упала наперёд, отразившись в его собственных глазах. «Юто…» — Юто, — Шун смотрел ей в глаза. На долю секунды мир остановился для него, расфокусировался, оставив лишь его сердце, что колотилось бешено, грозясь вот-вот лопнуть. «С-к-а-ж-и!» — стучало в висках. — Эй, с тобой всё нормально? — голос Юто как сквозь плотный слой ваты. «СКАЖИ!» Всё встало на свои места. Получив ЕДИНСТВЕННО ВЕРНЫЙ позывной от собравшихся воедино мыслей, Шун отвернул лицо от взволнованно глядевшей на него девушки, на миг прикрыл глаза. Вновь поступивший в лёгкие воздух в своём немалом количестве уже сигналил болью, что пора бы выдохнуть, но Куросаки сделал это не ранее, чем поднявшись на ноги и повернувшись в сторону одинокого стула в противоположном углу помещения. Сердечные ритмы отмеряли ровно десять шагов. Погрузив руку в карман своей верхней одежды, куртки, висевшей на спинке, Шун невольно понадеялся, что поиск нужного займёт минимум одну вечность. Увы: подушечки пальцев нащупали маленькие кусочки холодного металла практически сразу. Помедлив с секунду, Шун выхватил это, как иголки из стога сена, и, даже не поглядев, сжал в ладони. Ещё десять шагов-ударов сердца, и он вернулся обратно к стене, развернулся к ней спиной и опять сел, — рухнул, будет точнее, — возле Юто. Но смотреть на неё — было выше его сил. Кусочки огранённого металла начали прожигать в его вспотевшей ладони дыры. Как взор Юто его висок. Просверливал насквозь. Деваться некуда, а она смотрела на него: долго, непонимающе… испытующе. — Но ты знаешь, — Хрип. Боль в животе, — есть ещё кое-что, о чём я хочу сказать, — Выдох. — Вот. Шун отвел онемевшую руку в сторону, протянув её девушке, однако, по-прежнему не решаясь смотреть на неё, затёкшие от длительного и крепкого сжатия пальцы конвульсивно дрогнули, прежде чем раскрыться и явить… — Это… — Юто сузила глаза, присматриваясь. На ладони парня слабо блеснули две… — …гайки? Он вздрогнул, как от удара кинжалом между лопаток. — Н-нет, это не совсем… то есть да, это гайки, но… — Шун едва мог говорить, чувствуя, будто весь его телесный жар, пульс, сердцебиение сосредотачивались нынче именно в этих точках на ладонях, где лежали эти грёбанные «гайки», которые он нашёл ещё в Хэртленде и берёг у себя лишь для одной-единственной цели. — Короче. Он вздёрнул голову и ожёг Юто взглядом, от которого девушке бессознательно прокричал инстинкт самосохранения, приказав отпрянуть. Но она осталась на месте, позволив лишь маленькому потоку мурашек пробежаться по коже, страху заплясать на ней только мелкими капельками. А Шун смотрел на неё какими-то странными в этот миг глазами, поблескивавшими, как у человека, в чьи двери разума уже стучало молчаливое безумие, и свинцовыми, точно пронзавшими её, выдававшими, как выкорчевывались наружу все тайны его души; губы же его сжались в верёвочку, скривились и болезненно побелели. Весь мир для Шуна провалился к чертям, во тьму, оставив только его, Юто да маленький, но и то шаткий, кусочек пола под ними. И слова, что громче любого выстрела, пусть и были произнесены низким гласом, почти бормотанием. — Юто… Я люблю тебя. Безумие захлестнуло его с головой, по шее скатилась горячая капля пота, но… «К чёрту всё». — Выходи за меня замуж. Простые слова — последний вбитый гвоздь в крышку гроба. Одного на двоих: для него, и для неё. Для той последней секунды, пока они ещё были… Друзьями. Ведь теперь… Юто вздрогнула и посмотрела на него, в её огромных глазах отразилось… чувство слишком непередаваемое, чтобы даже просто назвать его. Голос подводил её, из горла не могло вырваться ни звука, ни писка, зато что-то наперебой завизжало, заорало в голове, и она, до этого обычно старавшаяся не убегать от всех ужасов и кровавых сцен, происходивших в её жизни, буквально умоляла, дабы только что прозвучавшее ей просто послышалось. Но в глазах Шуна не было и проблеска шутки, ни тени сомнения. На мгновение гайки в его ладони приобрели в подсознании Юто несколько иную форму; никакого сарказма — Шун говорил это серьёзно. Он реально ждал её ответа и протянутой навстречу руки. А восемь слов, сказанных им только что, ударились ей в сердце, разбив его в осколки. [1] Нинкё дантай — дословно переводится как «организация с рыцарским духом». [2] Катаги — в переводе с японского "лох", тоесть обычный гражданин. [3] Дырявая бочка Данаид — из древнегреческого мифа про сестёр Данаид, что за мужеубийство были вынуждены в качестве наказания до скончения века наполнять дырявую бочку, вода из которой мигом просачивалась в землю. Синоним "бесполезного труда".