Песнопения цикад

Он будет рядом. Он всегда так делает, когда дело касается тебя.

Луиза Розетт, «Больше никаких признаний»

Эти слова, сказанные, брошенные ей в лицо, пронзили её грудь пулей навылет. Прежде чем Шун успел хоть как среагировать, Юто вскочила на ноги и быстрым шагом удалилась от него прочь, в сторону окна. Она обнимала себя обеими руками в надежде, что то, только что оборвавшееся внутри неё, упавшее и разбившееся на сотни кусочков снова соберётся и подтолкнёт её к более-менее трезвому пониманию происходящего. Что личная вселенная, перевернувшаяся у неё под рёбрами, вернётся в норму. За гранью возможного. Юто понимала, что едва способна даже дышать. Щемящее чувство напряжения заставляло сжавшиеся плечи мелко дрожать. — Что ты такое говоришь? Шуна словно полоснуло по щеке раскалённым железом. Помедлив, он поднялся с места и, стараясь как можно тише, но твёрдо, подошёл, встал у неё прямо за спиной. — Юто, послушай… — он попытался положить ладонь ей на плечо, но вовремя передумал. — Друзьям такого не предлагают, знаешь ли, — глухим, безэмоциональным голосом отрезала девушка, от неё повеяло холодом. «А мне всегда казалось, что мы именно друзья… наверное». Молчание такой плотной пеленой расплылось в почти что трещавшем от напряжения воздухе, что его можно было резать ножом. — И? — обнимая себя, Юто поёжилась. — Как давно ты до этого додумался? Сначала Шун также безмолвствовал, глядя на повёрнутую к нему спину. Так и держа в руке «кольца», он предавался странному ощущению, будто вместо твёрдой поверхности он стоял на тоненькой леске. — Что не с первого взгляда это точно, — он нахмурил брови, и, прикрыв глаза, попытался отвлечься от волнительного чувства, погрузившись в воспоминания, отдававшие в этот миг тупой болью во лбу. — В моих глазах ты не была тогда чем-то сверхординарным. Знаешь, сколько я видел таких девочек, пачками погибавших каждый день? Ужасно это признавать, но в какой-то миг у меня выработался иммунитет на подобные картины, я мог бежать по чьим-то останкам, поскальзываться на крови и вытекших внутренностях, ступать по костям, натыкаться взглядом на остекленевшие глаза… и ничего не чувствовать. В такого вот истукана превратился, а со временем ещё и от вонищи разложений перестало тошнить. Должно быть, это потому, что я пытался абстрагироваться как можно дальше от той реальности… старался думать о Рури, только о ней одной. Невольно Юто крепче вжала пальцы в предплечья. Рури — почему-то в последнее время от одного звучания этого имени ей становилось больнее, чем обычно. — Когда ты появилась, и когда Рури вдруг привязалась к тебе, я не мог сначала понять, отчего так. Но, Юто… Шун легко коснулся её плеча. — Не могу не признаться, теперь я отлично понимаю, насколько блестящей была её интуиция, её «чуйка». Уж поверь, после того, что когда-то случилось с нами, Рури бы никогда не доверилась кому-то вот так сразу, а ты… Чувствуя, как пульс приближается к трестам, он сглотнул слюну и положил обе руки на плечи девушки, осторожно сдавив. — Посмотри на меня, пожалуйста. Когда реакции не последовало, он сам аккуратно повернул её к себе и взял её лицо в свои ладони, немного приподняв, заставив посмотреть на него. Юто подумалось, что она услышала, как внутри натянулась, загудев, струна её хладнокровия. — Со временем я реально понял одно, — Шун говорил ровно и спокойно, но в душе — нет. В душе он кричал, — что доверять могу лишь тебе. Если бы не ты — давно сошёл бы с ума. Он говорил правду и только правду. Он предстоял перед этой девушкой как пред наивысшим судом, превосходящим в инстанции даже суд совести. Шун знал, что ответ на столь прямо заданный вопрос требует не менее честного ответа, и надеялся, лишь бы в его глазах он отображался со всей откровенностью. Ведь это была Юто, а её обманывать он никак не мог. — Юто, — он заглянул ей в глаза. — Я люблю тебя. Война уже закончилась, а мы по-прежнему вместе… давай же останемся так. Он взял её за руки, притянул немного к себе, и, не разрывая интенсивного зрительного контакта, переплёл их пальцы. — Я люблю тебя, правда. Пусть и не сразу, но со временем я понял, что любить могу только тебя. Он поднёс её бережно обхваченные своими сильными руками маленькие ладошки себе к груди, и Юто различила учащённое биение его обычно каменного сердца, что в сей миг напоминало хрупкое изделие из хрусталя или паутины, которое можно повредить одним неосторожным дуновением ветра, откликавшегося сейчас негромким дребезжанием стёкла. Юто смотрела в золотые глаза и терялась в них, не находя ни смутного намёка на несерьёзность. Её собственное сердце, ударив с такой силой, словно обороняясь, замерло на долю секунды. Давно забытые раны начинали вскрываться, одна за другой, напоминая о себе тяжёлой ноющей болью под рёбрами. А Шун говорил. — Все эти годы мы были рядом, и я не помню, с кем ещё мне было… так хорошо, так плевать, что происходило вокруг, лишь бы спина к спине, плечом к плечу, рука к руке… Вот тогда-то я и решил, кем ты стала для меня, Юто. Сердечко девушки забилось чаще. В каждой клетке тела становилось слишком горячо, словно кровь с умноженной силой принялась расжаривать все её сосуды. Юто была уверена, с какой невообразимой скоростью это отображалось в оттенке её лица, и от этого звенело в ушах. Шун до боли сжал ей запястья и потянул на себя, их тела столкнулись. Обхватив и прижав ладонью затылок, он привлёк её ещё ближе. Она дрогнула, когда его дыхание обожгло ей ухо, изнутри голову обдало жаром, а биение сердца отдавалось ударами отбойного молотка прямо в виски. Куросаки же прикрыл глаза в невероятно приятном ощущении того, как соприкасались их головы и как при каждом вдохе расширялась её грудь, прижатая к его. — Выходи за меня, — он говорил с ледяным спокойствием, а внутри него пылал могущественный древний огонь. — Давай останемся вместе. Отстроим мой дом и будем жить там. Роди мне ребёнка… девочку, и у нас всё будет хорошо опять, у нас всё будет просто отлично. Юто… Его ладонь скользнула по её волосам, поглаживая. — Юто… Он шептал её имя, как одержимый, положив подбородок ей на плечо и гладя по спине. Никогда особо не веривший в сказки, это мгновение он воспринимал как настоящее волшебство, но вдруг… Он вздрогнул и отшатнулся, стоило ощутить, как снаружи кожа будто начала покрываться коркой льда, чувства — костенеть, разум — отказывать, замораживаться. Она, Юто, стояла перед ним: кожа бледная, практически алебастровая, весь стан — полупрозрачный, призрачный, хрупкий настолько, что диву даёшься, как Шун не стиснул её в объятиях до остановки дыхания, до смерти, а глаза… Ничего непривычного в тяжести их взгляда не было, но на сей раз Шуну подумалось, что внутри него всё начало стягиваться в узлы, а желудок превратился в клубок оголенных нервов: глаза Юто впивались в него миллионами игл, прорывая кожу, выкорчевывая наружу последние недоговорённости. Этот взор был, как рентген, как средоточие лучей-локаторов, от которых никому, никогда, никак не скрыться. Шун смотрел в эти глаза, так напоминавшие пустынную бездну равнодушия, они словно затягивали его в стылые воды собственного подсознания, на глубину безбрежного одиночества. Юто была перед ним, но вновь спрятана за непроницаемой стеной льда. — Слушай, — сказала, а в голосе столько арктического холода, коего бы хватило, дабы загнать в вечную мерзлоту полпланеты. — Ты это, что… серьёзно? Серьёзно? Она спросила об этом так, будто Шун только что рассказал ей какую-то неправдоподобную байку. Это всё, что у неё нашлось в ответ на его откровение? Откровение. Именно так, не меньше. Возможно, это может показаться гротескной гиперболой, но в случае Куросаки Шуна трудно подобрать более точную характеристику его действию. Ещё будучи маленьким мальчиком, «хмурый птенчик», как в шутку называли его многочисленные тёти и мамины подруги, с трудом мог расслабиться, находясь в окружении большинства людей. Когда он стал старше, девицы, как назло, «липли» к нему больше всего, хотя чего уж: даже малышом с мамой, а после и с сестрёнкой не сразу научился преодолевать распалявшую лицо робость, когда на день рождения или восьмое марта доводилось дарить букетики из одуванчиков и собственноручно изготовленные открытки. Рури, эта щебетливая маленькая резвушка, частенько любила беззлобно шутить, мол, как же её братик будет в будущем общаться с девушками, не говоря о том, чтобы завести отношения и жениться. Сейчас Шун мог лишь смутно припомнить, что он там обычно про себя ворчал в ответ именно о том, что всякие сами вешавшиеся на него клуши ему были не нужны. Он просто поверить не мог, что та самая, рядом с которой он мог позволить себе почувствовать хоть толику облегчения и благодаря коей частично пересмотрел своё отношение к окружающим… — Серьёзно?.. — вопрос-эхо, пропитанный горечью, дался так тяжело, словно он молчал многие века. Или, может, это и он правда ждал десятки и сотни лет, дожидаясь этого момента? Шун вспыхнул, дыхание его стало рваным, и взгляд заметался по каменному лицу Юто в поисках… чего? На что уповал он, вглядываясь в эти по обычаю сухие и не расположенные выдавать тайны своей хозяйки тяжёлые глаза? — Разве похоже, что я шучу? Вопрос не им даже — себе. Пытаясь заглянуть внутрь себя, в смысл сказанного, Шун впопыхах искал ответ… Что он сказал не так? Юто, однако, не торопилась утихомиривать его что внутреннее, что внешнее смятение. Стараясь не позволить своей видимости беспристрастия ослабнуть ни на йоту, она мысленно выдохнула, отмеряла ровно десять биений своего всё ещё не унявшегося сердца. А в мыслях творился такой же первобытный хаос, как и у Шуна. — Шутки? — она заглянула ему в глаза. — Нет. На шутки это определённо не похоже. Похоже, похоже… На что это похоже? Юто не могла точно сказать, но одно она знала наверняка. Они зашли в тупик. Шагнули за ту черту, когда вопрос об их дальнейших судьбах встал ребром. Или, или — иного не дано. Разве что «или»… что? — Но всё равно как-то не хочется… чтобы ты обманывал себя. Слова, способные обратить в прах, обрушить все надежды Шуна, такими яркими отблесками отражённые в его глазах, разрушить его изнутри. Жестокие слова, но другие не приходили на спутавшийся ум. — То есть? — приглушенный голос Куросаки резанул её даже сквозь нестерпимый шум кровотока в ушах. — То, что ты только что сказал, — Юто опустила взгляд и прикусила губу, постаравшись сделать это как можно сильнее, хотя в любом случае боль, которую сейчас непременно ощутит Шун, будет куда сильнее. — Просто тебе не кажется, — её голос оборвался. Тяжело, чрезмерно тяжело… но она должна это сказать. Болезненный выдох: — что на самом деле это не так? Будь напряжение способно резать ножами воздух, то в этот момент оно бы раскромсало для парня весь мир. — Что не так? — сдавленный голос: словно острейшее лезвие вогналось ему под кадык, и, почти как по-настоящему, начало плавно опускаться вниз, рассекая шею и грудную клетку. И от следующих слов девушки обжигающая волна прокатилась внутри. — То, чего ты хочешь, — Юто старалась говорить ровно и спокойно, пусть и чувствовала, как в груди начинало безумно ныть, а она сама едва не давилась словами. — Ты не никогда задумывался, что твоё желание сблизиться со мной… так… не более чем эскапизм? Вот и она — дурацкая привычка, которую Шун всегда так терпеть не мог: время от времени проявлявшая себя манера Юто выражаться так, что возникает потребность лезть в толковый словарь. — Прости, что? — парень нахмурился, на долю секунды почувствовав себя идиотом. Юто, всё это время разглядывавшая ворсинки на коврике под ногами, подняла на него глаза. — Эскапизм, — повторила она. — Это из поведенческой психологии термин. Его глаза расширились… не от внезапности скорее, а сколько от «уместности» сказанного. «Да ладно». Повытрещавшись на девушку с десяток ударов собственного сердца и поняв, что она это серьёзно, Шун открыл рот. — И что эта муть значит? — в его интонации невольно прорезались первые нотки раздражения, ладонь с двумя гайками-«кольцами» сжалась в кулак. Юто колебалась дать ответ немедленно, даже понимая, что это необходимо. Её начитанность, её знания — каким выпендрёжем в этот момент оно всё оборачивалось. Против неё. Впервые в жизни она возненавидела свои обширные познания. Не владей она ими, ей, — парадоксально, но факт, — хватило бы мозгов не сморозить подобную неимоверную глупость. — Индивидуалистическое стремление личности уйти от действительности в мир иллюзий, фантазий — его определение. Юто чувствовала, как кошки, что должны были скрести на душе, разрывали её в клочки. Шун не заслуживал этого. Совершено не заслуживал, но… — Ты ведь просто хочешь вернуться… создать для себя иллюзию того мира, которым он был до войны, верно? Тебе нужен способ забыть, не думать о том, что происходило с тобой все те дни, все те годы. Ты выбрал для себя новую цель, ведь все твои мечты с той, «прошлой» жизни теперь неосуществимы. Я нужна тебе для того, чтобы достичь этого. Она говорила, а Шун стоял, точно громом поражённый, лишь немного приоткрылись губы. — Юто… — Нет, — она покачала головой. — Дослушай. Ты решил, что, если будет так, как ты этого хочешь, как ты только что сказал — все проблемы решатся. Легко и просто. Просто достаточно, чтобы мы не расставались больше. Просто, чтобы мы связали себя узами брака. Просто, чтобы… Мысль прервалась очередным уколом по сердцу. Юто знала, о чём хотела сказать, и огромным облегчением для неё было, что в последний момент она не позволила особенно неприятным словам слететь с её языка. Но даже без них она всё равно упрямо рушила… — В любом случае, насчёт твоего предложения… Рушила… — Извини, но забудь. Не лги самому себе. Не надо думать, что я — гарантия твоего счастья. Разрушила всё сама. Последний раунд был оглашён звучным ударом в гонг, по их замершим в унисон сердцам. Теперь осталась лишь борьба взглядов, в которой Шун сразу начал первым сдавать позиции. Словно пламенем, охватившим всё тело, его ожгло гневом. Что-то оборвалось внутри, уронив его в огненную кипящую лаву. Это уже оказалось слишком. Он поверить не мог, что, в результате, слышит от Юто именно такое. Эта лава раскалила его сердце, побежала по венам, сжигая их дотла. Много тысяч осколков вонзились одновременно ему в мозг. Словно в кривых зеркалах отражались воспоминания. Каждое слово Юто, каждая слабая улыбка, каждый раз, когда она протягивала во время войны, в дуэлях, к нему руку, дабы поймать его пальцы, не позволяя им рассоединиться. Голоса прошлого оглушительно визжали в его ушах, перекрикивая друг друга. Кровь в жилах бурлила, кипела, обращалась в лёд, таяла, вновь замерзала. «Вот значит как?» — больно огрев его, словно камнем, эта мысль на максимально возможной скорости, словно на плёнке, пошла эхом в голове Шуна. Он сверлил глазами стоявшую прямо перед ним Юто. Он смотрел на неё, и осознание всё отчётливей вырисовывалось на яву. Эта женщина. Все чувства, которые он испытывал к ней… Вот как она их понимала? Всё, что он делал для неё, всё, что он пытался ей дать, в принципе, ничего не требуя взамен, кроме её мирного, спокойного лица и скромной полуулыбки. Для неё всё это было… «Эскапизмом», — услужливо напомнило воспалившееся сознание. Кипевшая внутри лава в один миг смылась резко нахлынувшим солёным океаном. Держа губы плотно сомкнутыми, до побеления, Шун стиснул зубы. Соль ударила ему в голову, помутнила рассудок. Контуры фигуры Юто перед ним стали размываться. В глазах защипало, стало невыносимо сухо, мокрый солёный комок застрял в горле. Титанических усилий прилагал сейчас Шун, чтобы сохранять лицо холодно-спокойным, пока внутри всё разрывалось на части. Бешенство и горечь рвали его сердце по швам. — Вот значит… как?.. — он опустил голову настолько низко насколько возможно; руки сжались в кулаки, дрожь бежала электричеством по нервам. Но Юто продолжала смотреть на него холодно и беспристрастно. И Шун понимал: нет, не просто Юто на него смотрела — та самая, легендарная «железная дева». С пониманием этого контролировать свои чувства становилось тяжелее. Из гордой хищной птицы он превращался в подобие устрашённого воробья: грудь то вздымалась, то опадала на болезненно тихих выдохах, глотка занемела, скулы свело и пекло, в горле першило. Фантазии? Иллюзии? Да что чёрт подери… — Что, чёрт подери, ты такое несёшь? — вскинувшись, зарычал Шун, и в его рычании больше не оставалось того Куросаки, что ещё пару минут назад беспомощно и растерянно глядел на Юто, не понимая, отчего так ныло в груди. Не прошло и мгновения, как две гайки-«кольца» брякнули о пол, а девушка оказалась схвачена за грудки и прижата к холодной стене. Стиснув зубы, Шун продолжал вглядываться в свинцовые аспидные глаза, его собственные слегка потемнели, лицо исказила болезненная гримаса, сжимавшие рубашку пальцы чуть дрожали. Тщетно: как бы жадно он не всматривался в лицо Юто, пытаясь пробиться сквозь эту непробиваемую маску, что она на себя нацепила, отыскать ту девочку, которую он когда-то поклялся в своём сердце защищать вместе с Рури, девушку, которой он теперь признался в своих чувствах… но на него смотрела лишь «железная дева». В один миг вся бессильная злость стёрлась с его лица, сменившись огромнейшей усталостью. Что? Что он мог сейчас сказать и как? Словно рваная рана в горле лишала его возможности говорить. Мысли — замедляющиеся шестерёнки, что пусто перекручивали воздух, но не друг друга. Тишина по-настоящему звенела в ушах. Руки отнимались, пальцы немели, и он не мог больше сжимать рубашку Юто. Не мог смотреть в её глаза. Ведь что бы он не надумал сейчас сказать — всё будет несусветной чушью. Абсолютно каждое слово. Да и что это за глупое поведение, свойственное не взрослому мужчине, а оскорблённому подростку? Воистину глупое и незрелое. Потому, в последней попытке удержаться за пошатнувшуюся гордость, он просто отпустил Юто. Его пальцы разжались, выпустив помявшуюся ткань её одежды, руки, обессилено повисшие вдоль швов, сжались в кулаки. Не находя больше сил смотреть на девушку перед собой, Шун отвернул от неё лицо, прикрыл глаза и сделал шаг назад. Поникнув и прикусив губу, стараясь перевести сбывшееся дыхание, он попытался подавить в себе забурлившие чувства и не допустить проявления очередной вспышки… чего? Шун лихорадочно пытался сообразить, что не получалось. И впрямь: от чего именно его так распирало, рвало на клочки? Грусти? Обиды? Злости? Всего сразу? Надо разобраться. Действительно надо, но… Куросаки повернулся к девушке спиной и зашагал прочь из комнаты. Ему срочно надо было удалиться как можно дальше от Юто, чтобы собраться с мыслями, остудить пылающее лицо прохладной водой и хоть как-то успокоить ужасающую боль в груди. — Прости… — всего-то и пробормотал парень, взявшись за дверную ручку. Юто же пришла в сознание только, когда дверь громко захлопнулась и тишина вновь оглушила её. Сжавшись, девушка обхватила себя руками и тихонечко всхлипнула. Вот и выяснили отношения. Самым безобразным и нелепым образом, который вообще можно придумать. Понимание этого — словно соль, разъедающая рану, словно кислота, шипящая и обжигающая, плюющаяся острыми капельками. В груди разрастались пустота да отчаяние, и, так и оставаясь вжатой в стену, Юто, с зажмуренными глазами, сжатыми в полоску губами, скорбными складками у рта и пересекавшей лоб морщинкой, медленно съехала на пол. С какой стороны не глянь, ей было стыдно за подобную отповедь Шуну. Она жалела, что вообще подвела его к этой теме. Сама. Нечего теперь сокрушаться, что лучше было просто продолжать шифровать свой ответ в намёках, в жестах. Раз заговорила напрямую — значит, и отвечать надо было напрямую. Даже если настолько жестоко. Клубок слёз подкатил, застряв в горле, скривившиеся дрожащие губы словно стало покалывать мелкими иголочками; Юто судорожно выдохнула и стала задыхаться. Перед затуманившимся взором снова вспыхнул тот шокированный и беспомощный взгляд Шуна, подтолкнувший её к последней попытке хоть как-то защитить себя: сжаться, обнять подтянутые к животу колени, спрятать в них лицо и позволить первым влажным дорожкам пробежаться по щекам. Едкая горечь впилась во внутренности острыми когтями, раздирая Юто что изнутри, что снаружи, когда она снова начинала прокручивать в мыслях сказанное. Это ведь был лучший вариант… верно?

***

Он не мог даже вспомнить, как именно и когда оказался на кухне. Сознание едва вышло из тумана, как первое, что понял Шун, так это то, что сейчас он стоял перед окном. Мир за стеклом неспокойно, даже как-то лихорадочно, колыхался ветвями ближайших деревьев, с коих ветер нещадно срывал клочками нежное весеннее одеяние. Казалось, всё в мире волновалось, ставшие столь хрупкими в сей миг опоры небес стонали и ревели голосом надвигавшейся бури. Корченные и рваные тени нервно дрожали на теле Шуна, на чертах его лица, смешиваясь с тенями его собственного внутреннего опустошения. Солнце скрылось за пепельно-серой дымкой. Маленький кусок вселенной, представленный равнодушным глазам Куросаки в лице города Окадзаки, лишился последних капель небесного света и окрасился в серые тона. Лицо Шуна оставалось бледным и невыразительным, словно гипсовая маска, но с каким упорством последних внутренних сил сдержал он нервный смешок, проглотив огромнейший липкий комок в горле. Город, который он сейчас выдел по ту сторону холодного стекла был не Окадзаки. Это был Хартленд. Шун прикрыл глаза, вновь чувствуя проникавшие в мозг мокротой запахи затхлости и пепла. Пустота и равнодушие окончательно оплели голову парня, подобно толстой корке горного льда. Знакомое, ставшее почти родным и неотъемлемой частью его сущности чувство вновь подняло свою голову внутри сердца. Облизнувшись, оно ринулось в отяжелевшее чело Шуна, вонзившись кривыми когтями прямо в виски. Далёкий гром, внёсший новую ноту в намечавшуюся какофонию непогоды, растворился в сознании Куросаки, поглотился густой вязкой тьмой, не достигнув даже кончиков понимания, утонул в стылой трясине, начавшей понемногу высасывать капли разума. Плотнее сжав сомкнутые веки, Шун не ощутил уколов холодного ветра, зернистым вихрем залетевшего в открытую форточку, громко хлопнув ею. Стоя вот так у окна, в окружении бесцветного мира, ограниченного серыми стенами кухни да не менее минорной тусклостью вида за окном, Шун неожиданно ощутил какое-то странное спокойствие. Коматозное — ибо все размышления тонули в этом поглощавшем рассудок болотистом мраке. — Не зря мы всегда с тобой супруги… Чёрная воронка, впитывавшая в себя самые маленькие и хрупкие цепочки мыслей, разъедавшая их крохотные звенья, озарялась призрачным белесым светом, нёсшим в себе голос Юто прямо Шуну в сердце. — В одной упряжи… Голос, с ноткой шутки, студёный и пустой. В голове вспыхнул рассеянный образ двух молодых людей с усталостью на лицах, но кое-как улыбавшихся, таща вместе телегу по разрушенным улицам Хартленда. Супруги. Юто умело обрушила все его надежды в пух и прах одним взглядом тяжёлых холодных свинцово-аспидных глаз. Шун открыл глаза спустя пару минут, но тянущее чувство в груди создавало ощущение, что он пробыл в личном забвении несколько миллиардов лет. Супруги. Разглядывая хмурое небо, в мелких жемчужно-жёлтых пятнах и миллиардах оттенках серости и черноты он уже не искал ответа на то, почему эта женщина сказала, что сказала. Ему не надо было пускаться в заковыристые дебри размышлений, отчего Юто на сей раз окончательно и бесповоротно захлопнула тяжёлые двери в своё сердце, оставив его далеко за порогом её чувств. Она выставила вокруг их нерушимого чертога целую тысячу железных дев-стражниц. Хотя Шуна сумела остановить всего лишь и одна. Та самая, чьи пустые непроницаемые глаза сказали ему гласом самой Земли… Нет. Большие глаза, исполненные апатии, ничего ему не сказали, но того долгого не мигавшего взгляда более чем хватило Шуну, дабы отчётливо понять… …что, наконец, после серии решительных шагов в сторону её души, это было неумолимо и неотвратно, что он налетел на плотно выстроенную вокруг неё бетонную стену. Неудивительно, что теперь острая эмоциональная боль, которую не заглушил бы даже морфий, плыла прямо по венам. Боль, словно микрокосмические электрические разряды, казалось, будто в материальной реальности вспыхивала в каждом нерве Шуна, била его в шею, запястья, проходилась по кончикам пальцев. Казалось, что электричество билось в самом его сердце, верно выводя его из строя, то разгоняя ритмы до запредельной скорости, то резко останавливая, перекрывая доступ кислороду. Прерывистый вздох, и Шун вновь прикрыл глаза. Сердечные ритмы выровнялись… покажи их на кардиограмме — была бы прямая линия. Он отчаянно попытался снова нырнуть в ту спасительную пучину безмыслия, но всё, что случилось за последнюю пару часов, снова и снова продолжало воскресать в его памяти, представать перед ним, как на ладони. Лёд и пламя наконец-то столкнулись в легендарной схватке. Шун снова и снова прокручивал в голове тот разговор с Юто; две стихии, словно две разные галактики бушевали внутри него, рождаясь и умирая, бесконечно и по кругу. Это невозможно было подавить: в эпицентре этой центрифуги рушились все законы физики. Шун до боли закусывал губу, сжимая кулаки до побеления костяшек, когда аспидные глаза опять восставали под его плотно сжатыми веками. Даже тьма не могла спасти его от этого наваждения. Голова лопалась от внутреннего давления, во рту — словно битое стекло, кромсавшее горло. Ливень хлынул незамедлительно, как только первая капелька ударилась о дрогнувшее от ветра стекло. Что ж, теперь погоду окончательно можно было назвать ужасной. Как и внутреннее состояние Шуна. Он так и стоял у окна посреди серого мира. Сам такой же бесцветный. Не от дождя. От осознания, что его пламя не смогло растопить лёд Юто. Покачнувшись на месте, Шун тихо выдохнул и обхватил плечи руками. Чисто девичий жест. Искорка иронии промелькнула, на краткий миг озарив мысли Куросаки. Сырость. Дождь. Окно. Не хватало лишь незыблемых кружки горячего кофе, тёплого клетчатого пледа и сигарет, чтобы из мужчины, как-никак прошедшего войну, превратиться в ванильную размазню. Ещё вылезти на этот чёртов подоконник не хватало для полного «счастья». Счастья. Юто. «Не лги самому себе, — снова будто на яву её серьёзный голос, леденящий кровь. — Не надо думать, что я — гарантия твоего счастья». Шун поднял почему-то занемевшую руку, потерев ещё больше разболевшуюся голову большим и указательным пальцами, морща чело. Эта женщина… нет. Этот мистический сплав льда, железа и свинца. Этот, по сути, так и застрявший в разрушенном войной течении времени тощий угловатый подросток в своей излюбленной серой одежде… с серостью во взглядах, в движениях, сухих улыбках. Эта упрямица, всегда одаривавшая его тяжёлыми взглядами свинцово-аспидных глаз. Эта девочка, столько лет тихо плакавшая по ночам в его объятиях, мучаясь в царстве кошмаров и омуте памяти. Эта женщина с анемично бледным лицом, на котором улыбка такой редкий гость… Шун прислушался. Из спальни Нонаме так и не было ни единого звука. Но, как не странно, тишина эта вовсе не давила. В какой-то мере Шун был… даже счастлив, что всё стало на свои места. Да, тело по-прежнему было парализовано тем кураре на наконечнике стрелы, что Юто выпустила ему в сердце всего лишь одним взглядом, дышать было всё ещё трудно. Её взгляд словно дал ему звонкую пощечину, отзвуки которой продолжали тихо звенеть в голове. Все воспоминания с участием этой женщины пронеслись перед глазами не такой уж и старой киноплёнкой с тонким эффектом сепия. Некоторые моменты Куросаки прокручивал во вновь вспыхнувших мыслях по несколько раз и, чем чётче становилась картинка, тем больше горькая усмешка искажала его губы. Теперь, в какой-то степени, он даже благодарил Нону за то, что она вот так предусмотрительно заперла их с Юто одних в квартире. Ведь когда они, наконец-то, сумели просто сесть и поговорить — ему стало всё предельно ясно. Эта железная дева так и не расколется перед ним. Эта женщина не станет его женой. Что ж. Это было ожидаемо. Шун таки решился перешагнуть ту красную линию, что Юто простелила между ними давным-давно. Шагнул. В пустоту. В точку невозврата. Он вздохнул глубоко и задержал выдох надолго, отчего лёгкие будто обсыпало градом. Пожалуй, единственное, о чём он теперь жалел — отныне в этом отрешённо-каменном лице Юто он не увидит не только спутницу жизни, но и то, что для каждого мужчины, в принципе, даже ценнее, нежели брак. Друга. Просто даже друга. Все эти годы они и так шли рядом, но стоило лишь Шуну озвучить своё желание, дабы отныне и навек он смотрел вперёд, а она оберегала тыл… И как они теперь будут ступать плечом к плечу, после этого? «Эскапизм», — так она расшифровала его чувства. Его желание быть с ней рядом всегда. С её точки зрения, пойди они вместе по этому пути… нет, никуда бы они не пошли. Они и сейчас не идут, оказывается — так, топчутся на месте, по колена погрязнув в трясине… Воспоминаний. Что-то укололо прямо в сердце, пустив морозную волну по каждому нерву. Остывшая рука потянулась к карману брюк, онемевшие пальцы попытались нащупать холодные грани той самой гайки. Того самого несостоявшегося обручального кольца. Какое-то липкое мерзкое насекомое поразило его жалом, когда подушечки пальцев не обнаружили ничего кроме ткани одежды. Куда же подевалось «кольцо»? Или, впрочем, какая разница, если для Юто это всё лишь её «эскапизм»? «Индивидуалистическое стремление личности уйти от действительности в мир иллюзий, фантазий». Вот так она, значит, видела его самое простое желание состариться вместе? Просто прожить жизнь под одной крышей? Не позволить им обоим утонуть в поглощавшей их гнетущим чувством пустоты и одиночества тёмной яме? Вся их жизнь напоминала сумасшедший экшн, когда каждый новый день они отвоёвывали с боем, и нынешнее, якобы мирное, существование не принесло им тех лучей света и самого обыкновенного счастья, в лице возможности опустить оружие и обнять чудом выживших родных и близких, ради которой многие полегли, будучи разорванными на части чудищами… Только вот не случилось этого обыкновенного счастья. Совсем никакого. Слишком много было безвозвратно утеряно. Посему самым лучшим, что Шун считал случившимся с ним за все эти последние годы, была именно она. Юто. Пусть и взаправду не сразу, но Юто для него стала особенной: он помнил, как эта девочка после дуэлей едва поднималась на ноги, несмотря на ужасную ломоту в костях. Чаще всего она игнорировала протянутую ей Шуном руку. Покачнувшись среди той мерзкой, почти ерошившейся, послебитвенной тишины, она выплёвывала изо рта на укрытую пеплом землю кровь и заходилась в разрывавшем грудь глухом, хриплом кашле. Но сколько же тогда желания жить он видел в том тяжёлом чахоточном взгляде! Сколь вдохновляющей казалась её улыбка сквозь кровь и рассечённые губы… Куда же оно подевалось теперь? Шун прикрыл глаза на крохотную долю мгновения, пока его взгляд не лёг на нечто, ранее им не замеченное, что всё это время скромно лежало на обеденном столе рядом. Парень позволил себе немного раздражённый вздох, покачав головой и подбоченившись. Сато-сан пусть их бригадир и, в теории, человек достаточно организованный, но всё равно при участи каких-то мистических сил умудрился забыть у Нонаме дома зажигалку и пачку сигарет. Долбанные раковые палочки. Будь Шун в состоянии ясных ума и сердца — ему было бы мерзко до дрожи в руках, и он выбросил бы эту гадость в мусорку, однако сейчас… сейчас флегматичная слабость распространялась по всему его телу. Флегматика настолько жуткая, что Шун даже… не побрезговал взять эту мятую и грязную пачку в руки. Задумчиво, — парадоксально без проблеска мысли в глазах, — Шун оглядел её со всех сторон. Как там когда-то Сато-сан втолковывал Юто об этом? Антидепрессанты? Оранжевые «волшебные палочки»? Липкая горечь сигаретного дыма — может ли она помочь зализать раны? Сердечные? Когда-то Шун и думать бы не посмел об ответе на подобный вопрос. Вопрос… да подобный вопрос никогда бы и не возник на периферии его мыслей. Но сейчас… Пачка была уже открытой, потому единственное, что надо было сделать, это выудить «волшебную палочку» наружу… что Шун и сделал к огромнейшему потрясению конечного оплота своего разума, окончательно рухнувшего, когда зубы вцепились в жёсткий фильтр, а в другой руке щёлкнула зажигалка. Секундная вспышка — на кончике сигареты заплясал огонёк, поджёгший табак, и в воздухе невидимой юркой змейкой проструился запах дыма. Настолько дерьмовый, ядом въедавшийся в одежду и затягивавший туманом голову, что во рту сразу начала образовываться вязкая горькая слюна. Едва лишь сделав затяжку, Шун почувствовал, как лёгкие его наполнил едкий сизый дым и их сразу начало словно на части раздирать. Немедленно вытащив сигарету изо рта, зажав её между средним и указательным пальцами, парень сильно-сильно закашлялся. Мерзкий дым так ерошил лёгкие, что ему казалось, будто он готов был к чертям собачьим выплюнуть эти органы. На какой-то момент Шун осёкся, взяв сигарету в другую руку и растерев большим пальцем средний и указательный. Во рту было слишком горько и противно. Кислотный яд мерно растекался по венам и артериям. Такое, значит, чувствуют курильщики? Шун невольно диву дался, как многие терпят это на ежедневной основе, однако… Пыль. Табачная пыль медленно оседала на раздражённых стенках лёгких. То ли это была иллюзия застлавшегося дымом разума, но парню почудилось, будто пыль эта осела с мягким безмолвным лязгом. Тихий звон ударил Шуна по челу. Или то был?.. «Эскапизм». Голос Юто отзвуками накатывался на мысли. Дождь ударялся о стёкла, огромные хрустальные капли скатывались вниз, свивались в витиеватых сплетениях и узорах. Шум хлеставшей из неба воды только раздражал Шуна, и он резко-небрежным движением руки захлопнул форточку. Последний доступ свежему, пропитанному озоном воздуху оказался перекрыт. Несколько глубоких затяжек и выдохов — кухня заполнилась едва видимой серовато-сизой дымкой. В его руке была уже вторая сигарета — невообразимо для человека, едва познакомившегося со вкусом дымовых палочек. Иной раз, когда дым проникал в дыхательные пути, Шун чувствовал, точно внутренности его скручивались в тугой узел. Возникало ощущение, что если лёгкие держались в грудной клетке на неких ниточках — то в данный момент они безжалостно лопались. Шун захлёбывался в хриплом кашле. Но больше задыхался от чувств и боли в сердце, на которые курево никак не желало воздействовать. Пальцы нервно сжимали сигарету. Новый выдох. Обветренные губы слегка разомкнулись, выпуская всё больше заметный своей насыщенностью в помещении дымок. Воздуха начинало катастрофически не хватать. Устало прикрыв глаза и еле найдя силы открыть их снова, Шун безразлично смотрел, упёршись в одну точку, на водяную завесу за окном, скрывавшую за собой весь мир. Всё плыло в мутной поволоке затянутой дымом кухне. Звонкие ноты стекавших в раковину капель, еле отрывавшихся от крана, фальшиво выигрывали на нервах. В спальне Нонаме по-прежнему было глухо. Или, может, любые шорохи растворялись в замедлившемся биении онемевшего сердца? Шун не знал. Он просто молча курил. Душивший, тяжёлый, всепроникавший чад горчил горло. Очередная «волшебная палочка» была выкурена. Если пачка сигарет здесь и имелась в наличии, «благодаря» Сато-сану, то пепельницы у Ноны на обеденном столе по умолчанию не предусматривалось. Тяжело выдохнув, Шун опустил ещё горевший бычок в импровизированную. Воздух со свистом прошёл сквозь больно стиснувшиеся зубы. Стряхнув пепел с ладони на пол, Куросаки мысленно попросил у Нонаме прощения. Хлопнула дверь. Шун дёрнулся, но отяжелевшее тело лишило его последних сил обернуться и взглянуть на источник звука. Ничьих шагов слышно не было, и парень, нахмурившись, пришёл к заключению, что это был просто сквозняк. Нона ещё не вернулась, а Юто… Краткий смешок сорвался с выгнувшихся в полуулыбке губ Куросаки. В мыслях воскрес образ отца. Уж кто ещё бы взревел шестнадцатиэтажным матом и вышвырнул эту долбанную пачку через окно, а заодно отрезал бы сыночку-идиоту кисти рук, дабы неповадно было больше хернёй страдать? Как же Шуну хотелось, чтобы старик сейчас был рядом. Как в этот момент не хватало огромной пятерни, что вжалась бы ему в плечо, усадив на табуретку, не хватало грозной фигуры, что плюхнулась бы на стул рядом. Не хватало конфронтации грозного и растерянного взглядов. Пары стопок саке и маринованных огурцов на закуску. Блаженной тишины в крохотном клочке пространства между двумя силуэтами за кухонным столом. Хриплого вздоха на полную грудь и… Тумака. Самого обыкновенного тумака в морду. Почти незаметная полуулыбка преобразилась в слабую улыбку, слабым светом озарив серое лицо Шуна. Потому что он знал: в ответку на его «праведное» возмущение папаня всего-то бы… Улыбнулся. Да. Врезал бы не слабо так собственному сыну и улыбнулся. Но не с издевкой или насмешкой, нет. Улыбнулся бы так, как улыбаются всегда нерадивым и глупеньким детишкам родители. И подобрал бы ему ещё для всеобщей характеристики одно достаточно крепкое словцо. Столь крепкое, что любой человек с мало-мальским чувством личного достоинства был бы сшиблен на месте. Ибо уж кто-кто, а Куросаки Теппей умел метко подбирать одно наилучше описывающее персону слово. И Шун, растирая между пальцами остатки пепла от сигареты, даже помыслить боялся, какими были бы эпитеты его жалкой личности, высказанные стариком. Жалок? Жалок, жалок, спору нет. Скуден Шуна умишко, раз позабыл он то, что отец вдалбливал, нередко и физически, ему в голову. Он-то в этом аспекте был диаметральной противоположностью матери, что была, как нежная голубка, всегда пережёвывавшая законы и перипетии этого мира, прежде чем с осторожностью и лаской влить их в сердца своих детей. Папа и мама… какой ведь прекрасной они были парой. Как ведь нынче Шуну не хватало пред глазами сего примера идеального симбиоза, какой все эти годы, проведённые на обломках надежд, держал его сердцебиение в пределах контроля. Как желалось заново прослушать все те, некогда казавшиеся пятнадцатилетнему мальчишке занудными, «лекции» обо всём на свете. Застыв на секунду, он, обернувшись немного назад, прислушался. В спальне Нонаме было всё также неизменно глухо. «Эта Юто…» Шун тяжело выдохнул и повернулся обратно к раскрашенному аляпистыми узорами дождевых капелек-дорожек окну. Набрав воздуха в грудь и подняв голову, парень устремил взгляд вверх, к непроницаемым клубам тяжёлых свинцово-серых облаков, сквозь которые никак не могло пробиться солнце, лишь изредка то тут, то там растекавшееся блеклой золотистой кровью… «Надо же», — неясно для самого Шуна пронеслось сквозь начавшие очищаться от тумана мысли. Во рту была ужасная сухость, когда он сглотнул всё ещё горькую от послевкусия сигаретного слюну. Солнце, что в дни ясные золотом своим обжигающе ласкает всё, до чего дотягивает свои пальцы-лучи — не способное пробиться сквозь неприступную в своей тяжести и серости хмурую завесу. Шун, скрестив руки на груди, и с улыбкой, — более счастливой?.. — опустил взгляд немного прояснившихся золотых глаз на узоры кафельной плитки под ногами. Солнце и грозовые облака. Совсем как он и Юто. Не по-весенне колючий ветер скользил в ветках деревьев за окном, а ему… стало стыдно. Стыдно, что он так позволил свой разум затянуться дымом сигарет. Стыдно, что, увидь сейчас его старик, он безоговорочно получил бы от него «похвалу» и в морду. Стыдно, когда, прикрыв веки, ему предстали грустные солнечные глаза мамы, глядевшие на серость меж пальцами, где была та злосчастная «волшебная» палочка. Потому что… Шун болезненно поджал губы, дабы спустя миг прошептать шедшее из самых глубин сердца, почти немое «простите». За то, что он сызнова умудрился забыть… «Каждый мужик рождён для того, чтобы день за днём переворачивать мир с ног на голову», — громом над самой крышей раздался отцовский бас. — «Мы должны дотягиваться даже туда, куда дотянуться физически наши руки не могут. Земной шар тяжеленный и наши, именно наши руки должны его катить. Да чёрт подери! Ни один носитель той, так званной, вроде XY, хромосомы, если, конечно, он считает себя адекватным, не будет тупо стоять, опустив ручки да поджав губки в бантик, когда ими-то надо выбивать на наковальне собственную судьбу!» Ох, тогда старик, ни разу не мастер складывать слова так, чтобы они ловко выскакивали, сумел совершить невозможное, поразив Шуна размахом пафоса в этой речи, когда они сидели на укрытом сумерками пляже, прямо на песке, и, тайком от матери, попивали саке. Шун не мог припомнить, что же именно вызвало тогда у отца такой бурный словесный поток, хотя и подозревал, что папане достаточно было просто мельком бросить взгляд на такое «маменькино» лицо, дабы его понесло в «истово-мужскую философию». «Хех, «философия» опять-двадцать пять», — усмехнувшись, Шун покачал головой. Вот ведь: а у вечно, даже более чем, с наивысшими показателями на счётчике серьёзности Юто, оказывается, с его всегда безалаберным и бесшабашным отцом есть что-то общее. «Юто…», — сердце снова сжалось в раскалённых до бела тисках. Неестественно глубокая для молодого человека морщина залегла между нахмуренными бровями, и, стиснув зубы, Шун снова сжал руки в кулаки так, что костяшки побелели. Вспышка острой боли пронзила чело, но высохшие губы, кончиками вниз, выгнулись обратно в кривую линию. «Оно верно, милый», — воскрес в голове лёгким дуновением свежего ветерка материнский глас. Белым светом озарилось воспоминание: тогда, на пляже, мама и Рури нашли их. Нежная ручка ловко забрала у отца очередное блюдце саке. Какая мама тогда была красивая: в вуали из последних лучей солнца, солёный бриз путался в её изумрудных волосах, играл с воздушным белым платьем, а босые ноги тонули в золотом песке. Одной рукой, как голубка птенчика, она прижимала к себе удивительно милую Рури с веночком из незабудок, что был как нимб вокруг тёмноволосой головушки. — «Верно папа говорит — вы рождены двигать этот мир. Планета не крутится сама по себе, ничто не возникает из ничего. Усилия надо прилагать всегда и ко всему. На то людям и даны сердце да разум, дабы целиком вкладывать их в свои деяния и каждое слово. Правда…» Приоткрыв глаза, Шун, словно наяву увидел немного печальный взгляд матери. Вздохнув, он, её голосом, совсем неслышно, одними губами, произнёс… «…не всё в этой жизни зависит исключительно от нас. Никто не спорит, что жизнь и будущее каждого зависит от наших стараний, от наших поступков… но люди ещё не дошли, и вряд ли когда-либо дойдут, до того, чтобы самостоятельно плести нити своей судьбы. Когда-когда, но кто-то должен подержать отдельные ниточки, а, иногда, другой кто-то, обладающий острыми ножницами, может раскромсать полотно твоего будущего на кусочки, или иная стихия способна прибить к земле желающего летать своей абсолютной тяжестью. И ты ничего поделать с этим не сможешь». «Не сможешь…», — откликнулось эхом в мыслях Шуна. В последний раз он, немного откинув голову назад, отчаянно прислушался к безнадёжной тишине в помещении. Отнюдь: Шун мог слышать лишь своё затихшее сердце и дыхание. Ливень уже понемногу стихал. Слабый свет начинал освещать силуэт парня. В квартире царила беспросветная тишина. «Юто», — только и откликнулось сердце Шуна. Дальше он больше не слышал в голове бархатного маминого голоса. Потому что теперь его сердце говорило само за себя. Твёрдым, стальным, немного с поучительными нотками голосом. Юто. Вот самый яркий, дышащий и смотрящий ему прямо в глаза пример. Пример того идеального симбиоза отцовских и материнских мудростей. Эта женщина, толкнувшая его на тот самый судьбоносный шаг, на целые минуты лишив возможности дышать, остановив сердце. Юто. Он сказал ей всё. Без утайки и лжи. Как давно следовало бы… нет. Как давным-давно надо было. Он слишком долго молчал, а чувства-то его росли день ото дня. Когда он смотрел на её иссохшие глаза, в которых не осталось слёз после нескончаемых дней крови, боли и пепла. Когда он читал в этих самых глазах разочарование. Во всём. В жизни. В людях. В собственном будущем. В себе… В своём счастье… Сердце, неспокойно стуча-разрываясь, сводило его с ума, когда в тогда ещё плакавших глазах он мог видеть немой душераздирающий крик, когда её руки дрожали, снося голову очередного врага. Их сердца тогда, казалось, кричали в унисон, и Шун безнадёжно пытался не дать тому крику сорваться со своих губ. Он отдавал этому всего себя — Юто же всё равно оставалась собой. Её крик оставался лишь в её присыпанных пеплом и разочарованием глазах. Ведь… ведь это была бы не она, если бы позволила эмоциям проскользнуть через железную броню. Посему даже больше, нежели сдерживание собственной боли, его беспокоило, чтобы то редкое тепло, пока она у него в объятиях, никогда не таяло. Никогда. И потому… Ему было этого мало. В какой-то момент её сердце стало его самым ценным сокровищем, её маленькое тело — Сизифовым камнем, который ему было так приятно катить по дороге своей жизни. Ему просто надо было её оберегать. Просто в одиночестве, которого она порой так упрямо желала, она бы обязательно задохнулась. Просто ему надо было насильно открывать ей рот и вливать ей туда кислород. Больше, больше кислорода. Чтобы лёгкие заполнялись до отказа. Больше, ещё больше. Больше, чем ему или кому-либо другому. Потому что ей нужнее. Ей важнее. Важнее всех на свете. И Шуну жизненно было необходимо утирать порой предательски выступавшие и застывавшие в уголках становившихся такими внезапно большими глаз слезинки-бусинки. При этом Юто всегда ухитрялась держать на лице плотную маску. Потому, в редкие моменты, когда она её сбрасывала, громко рыдая, как тогда, в больнице, решимость Шуна только росла всё больше. Вот она и произросла, коснувшись самого солнца, опалившего его сердце. Шун осознал, что отныне необходимо ему было в жизни взрослой. Все преграды сознания рухнули враз, и каждая новая секунда молчания вытягивала тот самый кислород из его собственных лёгких. Он стремительно покидал их вместе с покоем, когда Шун смотрел на Юто, и вместо жизненноважного воздуха рождался страх. Страх, что решившись на этот шаг, он может потерять, раз и навсегда, эту женщину. Но даже так… Шун улыбнулся. Так искренне, как никогда раньше в жизни. Уж старика-то своего и поколения за поколениями «настоящих мужиков» он точно не разочаровал: он сказал Юто обо всём… он сделал то, чего так отчаянно требовали даже не её кричавшие в немой агонии глаза — именно его непременно ускоренно бившееся в её присутствии, болевшее за неё сердце. Шун сделал то, что, возможно, существенно могло помочь утихомирить эту боль. Залечить все раны сердечные — да, именно так, а не дешёвым табаком. Он сделал ей предложение. Многие годы они шли вместе бок о бок — отчего не идти ещё ближе? Рука об руку — зачем не сплести пальцы покрепче? Глаз за глаз — а если смотреть друг другу в глаза каждый день? Сердцем к сердцу… Почему нет — Шун ведь сказал Юто, что любит её. Сказал. Он сделал то, что требовалось от него, а она… Шун был несказанно счастлив, что ему вовремя вспомнились мамины слова. В последний раз он пошарил в кармане, где могли бы бережно лежать «обручальные кольца», и тихо вздохнул. С облегчением. Возможно потому, что, нащупай он их, ему снова бы стало больно. Очень. Дышать-то было по-прежнему трудно, лёгкие болели, во рту — сухость и мерзкий привкус табака, а в душе… А в душе неприятно саднила лёгкая рана от понимания, что теперь дороги назад нет. Он сделал это. Сделал, сделал. Это факт, реальность. И отныне одни лишь слова матери были волшебным заклинанием, успокаивающим отголоски боли бальзамом. «Не всё в этой жизни может зависеть исключительно от тебя», — так Шун в своей голове перефразировал столь сокровенные для него сейчас слова. Дождь иссяк окончательно. Одинокие жиденькие лучи бледного света стали кромсать золотисто-серое покрывало небес. Ноги уже начали немного побаливать, и Шун, опустив руки и перемявшись на месте с одной на другую, вспомнил за время в реальном мире. Бросив взгляд на настенные часы, парень подтвердил свои догадки — он проторчал здесь вот так почти полтора часа. Пробормотав что-то себе под нос, Шун выпрямил спину, размяв немного плечи. Ощущение было, словно он только-только проснулся. В нос забился по-прежнему висевший в помещении противный запах дыма от сигарет, вынудивший парня прокашляться немного, потереть кончик носа и немедленно развернуться к окну, открыть форточку. Свежий воздух, каким он особенно приятным бывает после дождя, спустя минуту влился на кухню. Стрелки на циферблате часов сдвинулись ещё на пару минут, когда робкое урчание в желудке напомнило Куросаки, что он так и не обедал. Его взгляд провёл дугу по помещению, прежде чем остановиться на холодильнике. Шун приблизился к нему, открыл скрипнувшую дверцу. Верно, Нона же ещё не заявилась домой, потому содержимое почему-то пропахшего старой резиной морозильника состояло лишь из лука, салата, наполовину жухлых огурцов и подсолнечного масла. Взяв бутылку и открутив крышку, Шун поднёс горлышко поближе к носу и, по запаху вязкой жёлтой жидкости, убедился, что она ещё не просрочена. Что ж, всего этого хватало на какой-нибудь салат, пока Нона не принесёт другие продукты. Покопавшись немного в тумбе и кухонном шкафчике, Шун отыскал маленькую разделочную доску и нож. Лезвие последнего показалось парню немного более чем тупым, потому, порывшись в тумбочке основательней и обнаружив брусок, он хорошенько подточил его. Хорошенько… парень совсем невесомо коснулся самым кончиком наточенного лезвия своего локтевого изгиба. Тоненькая полосочка на коже сначала была белой, но Куросаки и моргнуть не успел, как она заалела и ручейки крови устремились вниз по приподнятой руке, пачкая рукав рубашки. Молча отложив нож, парень только всего и сделал, что открыл кран над мойкой, подставил локоть под струю ледяной воды да, найдя пластырь в аптечке в том же шкафчике над головой, просто заклеил так и продолжавшую кровоточить царапину. Не обращая никакого внимания на лёгкое болезненное пощипывание в той области, Шун принялся нарезать на разделочной доске салат. Приятный особенно пропитанный ароматами озона и мокрой земли воздух с каждой секундой заполнял кухню всё больше и больше, вытесняя сигаретное зловоние, но Шуну вдруг этого показалось катастрофически мало. Снова положив нож, он серией быстрых шагов приблизился к окну и, ухватившись за ручки как можно крепче, распахнул его настежь. Ветер ударил в лицо, однако у Шуна это вызвало лишь… широкую, почти счастливую улыбку. Ибо течение времени вновь обрело для него свою реальную скорость: каждая секунда более не казалась вечностью. Да и дышать стало куда легче… Набрав в грудь как можно больше этого воздуха и с подлинным упоением выдохнув его, Шун вернулся к готовке. Нож мерно постукивал по деревянной доске, в такт с этим тикали настенные часы. Город, постепенно начинавший выходить из анабиоза, озаряясь солнышком, возобновлял свой пульс отдалённым шумом вновь высыпавших на улицу людей, редким шумом машин и карканьем воронья. «Всё как обычно. Всё как должно быть. В этом городе», — задумался Шун, высыпав покрошенный салат в миску и принявшись нарезать лук. День-другой и они наконец вернутся в Хэртлэнд. И всё будет как прежде. Снова они примутся за то, что последние годы неприступным якорем держало его на этой земле. Земле, которую ещё долго предстоит расчищать от чёрного пепла. Кто знает, сколько его успело въесться в почву, отравить живительные соки под городом. Не имеет значения, это в точности так же, как и со всеми трудящимися, собирающими обломки своей малой родины: кровь в жилах тоже отравлена… пеплом, ядом, от которого не существует противоядия. Эффект яда этого страшен в своём действии: из-за него кислород не насыщает лёгкие в полной мере, из-за него цвета кажутся не такими яркими, как раньше, из-за него сердце постоянно отдаёт уколами тупой боли. Из-за него стираются воспоминания даже счастливых дней — действие отравы размывает их, оставляя во рту лишь горькое послевкусие и чувство всёпоглощающей пустоты в груди. Больно. Безумно больно. Больно, больно, больно… Но. Но если и есть то, что, как говорил папаня, мужик может и должен делать, то Шун с ним целиком и полностью согласен — что-то, а Хэртлэнд они поднимут с обломков. Его руки поднимут. Когда-нибудь, пусть и нескоро, но они сделают это. Отстроят из руин свой дом, вернут бледное солнце на выцветшее, зачернённое копотью небо над городом. Застыв, Шун медленно опустил нож и приподнял свои немного успевшие занеметь руки, отрешённо посмотрев на них. Линии жизни на ладонях такие разорванные, но, даже так, поднять Хартленд… Это то, что Куросаки Шун может сделать своими руками. Как и этот дурацкий салат, за приготовление которого он и вернулся опять, взяв нож и крупную луковицу. Очередная серия постукиваний лезвия о деревянную дощечку удивительно попадала в ноты сердцебиения. Шун начал снимать с луковицы, которая размером была с добрый апельсин, шкурку и зашмыгал носом, когда характерный запах начал быть в ноздри, пощипывать глаза. Тихо цыкнув, парень прикрыл веки, принявшись растирать их тыльной стороной ладони, когда… …за настежь распахнутым окном, где-то под самым подоконником, звонко запела цикада. Из спальни Ноны послышался звук открываемых ставен. Шун замер с прикрытыми рукой глазами и невольно прислушался. Однако не было никаких шагов. Юто так и не вышла из комнаты. Цикада же продолжала громко распевать. Парень вернулся вниманием к готовке. Внезапно, резкий звук заставил его приподнять немного взгляд вверх, к потолку. Конечно, это же общежитие, вспомнил Шун, услышав доносившиеся из этажа над ним разговоры соседей. Мерно постукивал кухонный нож. Тикали часы. Стекали, звонко капая, остатки воды из водопровода в раковину. Вела своё песнопение цикада, к которой вскоре присоединилась ещё одна. Наверху, у соседей, заплакал маленький ребёнок. Юто так и не было слышно. Юто… Что бы она там не решила, Шун знал точно одно: пока она не скажет ему что-то посильнее сегодняшнего, пока она хотя бы не отталкивает его от себя окончательно — он будет с ней рядом. Всегда… и не важно, в какой роли. Детский плач у соседей сменился весёлым, щебечущим смехом. Опустив нож, едва ли не до середины вонзая его в доску, разрезав полностью очищенный овощ на две половинки, Шун остановился на этом и подумал, что слёзы, накипевшие на глазах да сбежавшие вниз, рассёкши щёки двумя тоненькими мокрыми дорожками, были просто от хорошо доспевшей, налитой соком луковицы.