Стокгольмский синдром

      Сломать ее оказалось легко.       У нее нет сомнений в том, кому она принадлежит. Она принадлежит мне, как я с самого начала принадлежал ей. И все же, я совсем не так себе это представлял.       Наверное, я переоценил силу моей милой хрупкой девочки.       Мне понадобилось всего шесть недель.       О, полагаю, вы можете возразить, что это заняло куда больше времени. Годы. Но, стоило мне заполучить ее в свое распоряжение, у меня ушло всего шесть недель, чтобы сделать ее своей.       Шесть недель, чтобы уничтожить ее.       Я могу практически перечислить стадии, которые она прошла, прежде чем окончательно сдаться.       Разумеется, вначале, когда она только попала ко мне, был страх. Она умоляла своего похитителя: «Не надо! Пожалуйста! Отпустите меня… Обещаю, я никому ничего не скажу!»       По моему распоряжению его убили.       Я постарался подготовить для нее подходящую обитель – нечто ее достойное. Она сжалась калачиком у единственного окна в своей роскошной комнате и, раскачиваясь из стороны с сторону, плакала, не переставая. При виде такого горя я почти передумал. Почти.       Потом пришел гнев. Возможно, это моя любимейшая из ее эмоций. А может, это во мне просто говорит безумие. Знаете, я не винил ее в том, что она пыталась сбежать. Я ожидал этого – даже предоставлял ей такую возможность. Может, и жестоко было давать ей ложную надежду, но так фантастически было видеть в ней жизнь. И погоня была такой… захватывающей.       Конечно, это не могло длиться долго. Она хлестала меня словами и стучала своими крошечными кулачками, и я позволял ей это, - даже с радостью принимал ее внимание! Было время, когда я воспринимал ее удары с таким же энтузиазмом, что и ее ласки… лишь потому, что это означало, что она ко мне прикасалась. Да, я был жалок, я знаю… но, как я уже сказал, это не могло длиться долго. В тот день, когда она тронула мою маску, что-то во мне сломалось. Я знаю, что напугал ее тогда, но, говоря по справедливости, она напугала меня первой.       О, но – умная девочка – вскоре она поняла, насколько я к ней привязан… как много для меня значит ее мнение обо мне. Что она может вознести меня к небесам или раздавить единым словом… взглядом… прочувствованным вздохом. Я ненавидел ту власть, что она имеет надо мной, но ничего не мог с собой поделать. Знаете, я ведь ее люблю.       Когда же между нами все изменилось? Не могу сказать точно… как не могу сказать, почему. Возможно, с ее стороны это была жалость. Возможно – осмелюсь ли я надеяться на такое? – за этим скрывалась толика привязанности. А может, никакой перемены и не было. Не исключена вероятность, что все это произошло в моем воображении.       В конце концов, она решила, что влюбилась в меня. Я знал, что это не может быть правдой. Она просто сбита с толку, просто околдована мной. Но я отказывался позволять себе так думать. Она наконец-то поняла то, что я знал с самого начала: что она – моя.       Так почему же я не больно-то радуюсь этому?       Разве я не этого хотел? Свою собственную, настоящую, живую жену?       Нет, это не жена… кукла. Живая кукла, что ходит по дому с пустыми глазами и какой-то потусторонней улыбкой. Что вяло лежит в моих объятьях по ночам и целует меня, когда я попрошу, но никогда не делает этого по собственной воле.       Вы когда-нибудь желали чего-то так страстно, что не могли думать ни о чем другом? Вы когда-нибудь сжимали в кулаке светлячка так сильно, что случайно раздавили его? Вам так хотелось обладать им, что вы даже не заметили, как погас его свет? Я – да. Я был жесток, я был эгоистом. Она стала моей женой, но все сложилось совсем не так, как я это себе представлял.       Вот поэтому мне пришлось ее отпустить.