Рок. Судьба. Кысмет

Лето 1841 года выдалось жарким, напоенным ароматами яблок, разнотравья и меда. Август был в самом разгаре, и жизнь била ключом в поместье князя Репнина, затерявшемся где-то на Южном Буге. Дворец словно бы спрятался в лесах, и лишь отдельные его башни, стилизованные под готическую архитектуру, выступали из зелени на отвесной гранитной скале в живописном месте, где река меняла свое направление. На пологой вершине скалы по распоряжению княгини Лизаветы Петровны Репниной прошлым летом была построена смотровая площадка, где счастливые супруги нередко завтракали или коротали вечера, глядя, как солнце торопливо закатывается за реку, освещая небольшой луг на противоположном берегу. Но сейчас, ранним утром, князь Михаил глядел на выступающее из рассветной дымки великолепие в последний раз в это лето – уже скоро ему предстоял долгий переезд в Петербург – впервые за этот год без нежно любимой супруги. Он невольно улыбнулся и перевел взгляд на флигель-башенку, откуда доносились детские голоса – маленького Андрюши Долгорукого, который заливался веселым смехом и неловко ковылял к Татьяне, возившейся с Дашей – новорожденной княжной Репниной, вторившей ему добротным детским ревом. Они приехали сюда в самом начале лета – Петербуржский климат был тяжел для Лизы, и, не желая оставлять жену, он попросил на службе отпуск. Решение ехать сюда, в Подольскую губернию пришло, как само собой разумеющееся – слишком хорошо оба помнили, как тишина и покой этого края яблонь и мягкой южной речи вернули их обоих к жизни после той, старой истории. Они поженились, как и планировали, в апреле прошлого года, едва лишь завершился Великий пост. Но только радость была лишь наполовину. Потому что новая трагедия, постигшая уже их друзей, слишком больно ударила тогда по всем. Лизе не терпелось покинуть ставший наказанием родной дом, и хотелось отрешиться от всего прежнего, что отзывалось болью при мысли о Двугорском уезде. Вопреки модам и ожиданиям друзей и родни, отказались от поездки за границу, а уехали в деревню, доставшуюся Михаилу по наследству от тетушки, приходившейся родней Потоцким. С ними они и соседствовали. Лиза довольно быстро влилась в это общество, сразу стала дружна с графиней Щербатовой, загорелась идеей открыть школу для крестьянских ребятишек. И они вдруг поняли, что именно здесь и находится их дом – это было то место, куда просились их души. Но был еще шумный Петербург, служба при дворе, родители, сестры – словом, все то, что тянуло их назад, в прошлое. В конце осени пришлось возвращаться. В декабре выяснилось, что Лиза понесла. Зима была трудной – врачи рекомендовали не затягивать с отъездом из столицы с ее сырым и холодным климатом, но вернуться в деревню удалось лишь в самом начале лета, когда срок беременности был уже большой. Петр Михайлович согласился отпустить с ними Татьяну и Андрюшу – мальчик рос слабеньким, и все надеялись, что лето у Репниных пойдет ему на пользу, как, собственно, и вышло. Но август подходил к концу, и Михаилу пришло срочное послание от Цесаревича с приказом немедленно явиться ко двору. - Пошлю все к черту… - шепнул Миша, глядя на реку, - к черту… подам в отставку… - Ты сказал что-то, дорогой? – послышалось у его уха. Лиза, как всегда, бесшумно, подошла к нему и обняла сзади за спину, прижавшись щекой к плечу. Миша обернулся и увидел ее, сонную, с золотой растрепавшейся косой и с коричневой шалью на плечах. И в этот самый момент снова влюбился в нее – как влюблялся по нескольку раз в месяц. - Я сказал, что не хочу уезжать от тебя, - с улыбкой на губах, ответил он, внимательно глядя на Лизин пухлый ротик, - но служба зовет. - Мы сегодня позавтракаем вдвоем – накрутили налистников, заварили чаю и есть свежий мед. - Ты сама как мед, - засмеялся Миша, и ее глаза вспыхнули смешливыми искрами. - Я не хочу отпускать тебя, - вдруг сказала Лиза, и голос ее звучал серьезно, вопреки смеху в глазах, - но отпускаю. - Это последний раз, когда я уезжаю один, - пригрозил Михаил. - Анна прислала письмо, - безо всякой связи вдруг сказала Лиза. - Вот как? – приподнял бровь Миша. Почти сразу после той истории она уехала в Европу. И уже больше года не появлялась, исправно присылая весточки Лизе – очень уж тесно переплелись их судьбы. Обычно это были подробные и прескучные рассказы об ее новых знакомствах, о красоте природы и архитектуры, и спектаклях, которые довелось посмотреть. И лишь недавно тон ее посланий изменился и оживился. - Она теперь в Париже. Кажется, вполне счастлива – «никогда в жизни так не веселилась» - пишет она. - Так уж и никогда? - За ней ухаживает какой-то виконт. Мне кажется, она очарована им. Миша поморщился и проворчал: - Как женщины непостоянны! - Не нужно так, любимый. Ей все-таки придется устраивать свою жизнь. И почему бы не с этим виконтом? Миша прижался губами к Лизиной ладошке и подумал о том, что его жена, несомненно, права. Но ведь прошло так мало времени после… Господи! Да как же несправедлива жизнь! Миша чувствовал себя так, будто уличил Анну в предательстве, хотя это не поддавалось никакой логике. - Ты… Ты давно слышал о Корфе? – наконец, решилась спросить Лиза. Миша почувствовал раздражение. Перед его глазами пронеслось воспоминание из прошлого с пугающей четкостью – никогда, никогда не избавиться от этой картины… Корф с прижатым к виску пистолетом, Миша успел в последнюю секунду выбить этот окаянный пистолет из рук друга. Он ненавидел его в этот момент. И снова, как когда-то давно: «Это не выход, Володя!» Но друг обмяк и сдался. Владимир Корф за считанные дни превратился в тень от самого себя. А потом уехал. Конечно, уехал на Кавказ. С тех пор они не виделись. Корф почти не писал, на письма Михаила не отвечал, и сведения о нем Миша узнавал от общих знакомых. - Лучше бы не слышал, - буркнул Миша, - сейчас он в Nске, живет с какой-то черкешенкой и воюет против Шамиля. Одно хорошо – зимой получил повышение, теперь штабс-капитан. - А ты говорил о непостоянстве женщин! – укоризненно проговорила Лиза. - Каюсь, душа моя, каюсь! - И все-таки я не хочу тебя отпускать! – обиженно прошептала Лиза, - мы так нескоро увидимся. - Дашенька окрепнет, приедете, - ответил Миша и склонился, наконец, к ее губам. Слишком долго терпел. Слишком долго не касался. - Итак, Репнин, я полагаю, вы уже догадались, что у меня к вам поручение, не терпящее отлагательств, - Его Высочество выглядел довольно обеспокоенным, что не было ему свойственно, - иначе я ни за что не оторвал бы вас сейчас от супруги. Рассказывайте, дружище, как поживает Лизавета Петровна? Надеюсь, все завершилось благополучно? - Так точно, Ваше Высочество, - почтительно, однако, не скрывая удовольствия, ответил Михаил, с удовлетворением отметив, что едва разговор коснулся Лизы, цесаревич повеселел. Обсуждение хорошеньких женщин всегда доставляло ему удовольствие – даже если это жены его друзей. И что было приятнее всего – интерес свой он выражал совершенно искренно и отнюдь не имел каких-то бесчестных мыслей. Миша подавил улыбку и добавил, - мою дочь нарекли Дарьей Михайловной. - Девочка! Да вы счастливчик, Михаил! От всей души поздравляю! Передавайте вашей супруге мои искренние пожелания всего наилучшего! Мне бы очень хотелось лично подарить что-нибудь юной княжне Дарье, но я подожду, пока она подрастет достаточно, чтобы могла приехать с матерью в Петербург. Я непременно лично поучаствую в ее судьбе. Зная ее мать, она, несомненно, красавица. - Смею надеяться, Ваше Высочество. - Миша! – радостно воскликнул Александр Николаевич и радостно схватил Репнина за руку и принялся трясти ее от всей души, - как я рад, как рад за вас! Кто как не вы! И тут же помрачнел. Такая быстрая смена настроений наследника престола начинала пугать Михаила. - Тем более больно мне говорить вам то, что должно. Памятуя о ваших былых заслугах, о ваших прекрасных аналитических способностях и умении быстро прийти к единственно верному решению, Его Величество не без участия графа Бенкендорфа решили, что вам следует поручить дело особой важности, в связи с которым вам придется отбыть на Кавказ. Миша оторопело посмотрел на цесаревича и почувствовал, как заскребло под ложечкой. Именно теперь? Теперь? Между тем, Его высочество продолжал, все более мрачнея. В последнее время армия на Кавказе терпела поражение за поражением. У руководства практически не было сомнений в том, что в штабах действует предатель. Все дороги вели в Nск – крепость ныне была в относительной безопасности, однако, именно там легче всего было достать необходимые армии Шамиля сведения. Михаила отправляли туда официально в качестве боевого офицера, дабы не спугнуть изменника. Возможная опасность такой службы компенсировалась тем, что новый комендант крепости был предупрежден об истинной миссии поручика Репнина и должен был оградить его от опасных операций, насколько это будет возможно. - Да я и познакомлю вас прямо сегодня, - деловито говорил Михаилу Александр Николаевич, - вы завтра же вместе отправитесь в Nск. Думаю, вы понравитесь друг другу. Павел Сергеевич – человек ответственный и большой души. В кабинет вошел молоденький адъютант наследника и доложил о приходе полковника Тейлье. - А вот и он, - шепнул цесаревич, бросив обеспокоенный взгляд на взволнованного Репнина. Едва полковник, статный седовласый мужчина, немолодой, но довольно бравый, при усах и с идеальной выправкой, вошел в кабинет, у Михаила перехватило дыхание – серый-серый взгляд буквально пригвоздил его к месту. Что-то невыносимо знакомое промелькнуло в профиле. И тут же исчезло. Но ощущение того, что полковника он знает уже очень-очень давно, не покидало Репнина всю эту встречу, что и определило во многом их дальнейшие отношения. Потом была дорога на Кавказ – долгая и утомительная. Однако полковник Тейлье оказался довольно интересным попутчиком. Он много рассказывал о жизни в Nске, о службе, о горцах, об обитателях крепости. Зная о поручении князя, он подробно описывал тех, кто мог быть интересен для расследования. Миша настороженно присматривался к нему до тех пор, пока не решил, что Павлу Сергеевичу можно, все же, доверять – скорее всего, сработала интуиция. Итак, наиболее интересны с точки зрения Тейлье были четыре персоны: 1) Капитан Оленин – средних лет офицер, переведенный в крепость несколько месяцев назад. Не женат. Картежник, охоч до выпивки. Вероятно, не попал бы в число подозрительных особ, если бы с его появлением в Nске не участились случаи нападения на патрулирующие окрестности отряды. По мнению полковника – один из наиболее подозрительных персонажей. 2) Поручик Уваров – граф. Наказан ссылкой на Кавказ за оскорбление стоявшего выше по чину офицера и своего непосредственного начальника – возможно, это ему бы и простили со временем, если бы поручик не был в свое время замечен в компании молодых людей, к которым имело особый интерес третье отделение. Был женат на польке, что не добавляло ему доверия, однако девица имела мудрость скончаться задолго до скандала со ссылкой. 3) Поручик Идаров – молодой человек из старинного черкесского княжеского рода. Уже несколько поколений как в его роду было принято христианство, и все его мужчины служили в царской армии. Однако что-то неизменно смущало полковника в этом молодом человеке – то ли прекрасное знание адыгейского, то ли закрытость, не позволявшая кому бы то ни было назвать его своим приятелям. Кандидатура в предатели наименее подходящая, поскольку по представлению Тейлье тот должен быть непременно со всеми на короткой ноге, дабы доставать необходимые врагу сведения. 4) Штабс-капитан Владимир Корф – барон. Эксцентричный молодой человек, отважный на поле боя, однако, отвага его граничила с безрассудством. За заслуги в боях был представлен к награде и повышению в чине. Позволял себе выходки, которые ни один другой военнослужащий себе бы не позволил, не особенно огорчался по поводу наказаний, однако во всем, что касалось службы, был аккуратен. С недавних пор перевез в город молодую женщину черкесского происхождения, однако неожиданно образованную для своего народа. Единственное, чем вызывал к себе подозрение – так это этим своим поступком. Полковник женщину жалел, понимая, что Корф едва ли будет долго держать ее в у себя, и, зная, что уготовано ей в ее семье. Однако не в его правилах было вмешиваться в чужие жизни. На резонный вопрос Михаила, так что же подозрительного в поступке барона, Тейлье так и не нашелся, что ответить. И Репнин списал все на личную неприязнь. Последняя фамилия в списке весьма позабавила Михаила, он с предвкушением ожидал встречи с этим подозреваемым и хотел поглядеть на реакцию полковника Тейлье, когда тот поймет, что Корф и Репнин – близкие друзья. Но вот только реакции своего друга он предусмотреть не смог. - Тебе следовало отказаться, Миша! – вскричал барон Владимир Иванович Корф, буравя недобрым взглядом Репнина, - это тебе не Двугорский уезд. Не Забалуев с Марьей Алексеевной! Здесь война, Миша! Если с тобой что-то случится, Лиза этого не переживет! - Со мной ничего не случится! Ничего! Тейлье предупрежден, и мне ровно ничего не грозит! – оправдывался Миша. - Ну, спасибо, родной, удружил! – не уступал Владимир. - Теперь мне еще и за тобой следить придется! Тейлье – старый болван, не способный видеть дальше своего носа! - Я не мог отказаться. - Ты мог подать в отставку еще весной – собирался ведь. - Мне сказали, что нужно ехать в Nск. И я не мог не поехать. - Еще скажи, что ради моей сомнительной персоны. Миша улыбнулся и ничего не ответил. Он нашел Корфа почти сразу, едва добрался до места. Тейлье отправился в крепость, а Миша разузнал, где Владимир теперь жил – как офицер царской армии, он имел право на предоставление казенной квартиры. Средства теперь уж не позволяли ему прежнюю роскошь, потому Михаил был готов увидеть скромную меблировку и спартанскую обстановку. Хотя Анна и требовала поделить наследство пополам, этот гордец немедленно отказался, не желая ничего слушать. «Так хотел отец, и черт меня дери, если я возьму хоть рубль из ее денег!» Однако, неизвестно каким образом, Владимир и здесь окружил себя привычной роскошью, и жизнь его в спокойные дни напоминала прежнюю жизнь сибарита. Только здесь с налетом востока, чему способствовал антураж и окружение. Сам Владимир внешне почти не изменился за прошедший год. Даже наоборот – тени, уезжавшей в армию прошлой весной, не было. Снова был давно и хорошо знакомый барон Владимир Корф. Разве только меж бровей залегла суровая складка, но стоило ему улыбнуться, лицо вновь становилось почти мальчишеским. Удивительным было другое – Михаил был наслышан о горячности барона Корфа на поле боя, о его безрассудстве, но не ожидал того, что увидит вполне рассудительного, не в пример прошлому, и, в то же время, какого-то уставшего человека. Нет, он не казался изможденным, истощенным душевно, но какая-то отстраненность то и дело мелькала в его движениях, взгляде, интонации. Мише казалось, что Корф здесь и где-то очень-очень далеко одновременно. Разговоров о прошлом намеренно не заводил – чувствовал, что они ни к чему. За ужином Владимир познакомил Михаила с Нахо – молодой женщиной, которая жила с ним. Миша старался быть предельно вежливым, но чувствовал нараставшее раздражение. Нахо понравилась ему – тихая, скромная и невероятно красивая какой-то почти демонической красотой, она не могла не нравиться. Такой контраст представлял ее тихий мелодичный голос с острыми черными глазами и носом с горбинкой. Она ходила простоволосая, в обычном европейском платье и носила крестик на груди. Последнее более всего удивило Мишеля – стало быть, это вовсе не дикарка, которую рисовало ему воображение прежде. Так отчего Владимир живет с ней так, будто притащил ее из аула? Более того, они вовсе не походили на влюбленных – уж скорее на соседей, и Михаил совершенно не понимал рода их отношений. Однако все это быстро вылетело из его головы. Причиной тому послужил следующий эпизод. Миша фактически жил в гостях у полковника Тейлье. Казарма его не прельщала, во всяком случае, до тех пор, пока в ней не живут интересующие его персоны – а все трое жили на казенных квартирах. Но зато много интересного можно было услышать в доме полковника – его супруга, Аглая Дмитриевна, оказалась дамой чрезвычайно активной, организовала в Nске самый модный и посещаемый салон исключительно для избранных. И попасть туда считалось большой удачей. Там он впервые познакомился со всеми фигурантами дела, указанными Тейлье. И довольно быстро разочаровался в аналитических способностях полковника. Оленин – вечно пьяный недотепа, который попал к госпоже Тейлье лишь потому, что об этом просил сам Репнин – чтобы пронаблюдать за ним. На шпиона он не тянул по той простой причине, что либо пил, либо играл в карты, вечно проигрывая, то спал, примостившись где-нибудь в углу. Уваров от приглашения в салон и сам чаще всего отказывался, причем уже очень давно. Он был нелюдим и едва ли мог от кого-то узнать информацию, интересную противнику. Михаил невольно вспоминал агентов Бенкендорфа – в меру болтливы, в меру напористы. Нет, Уваров жил в каком-то другом мире, отличном от реалий войны. Кроме того, офицеры говорили, что он по-прежнему оплакивает свою польку. Однажды Мишель постарался сблизиться с ним, но на свои участливые замечания услышал едкое: «Милостивый государь, ежели вы ищете приятной компании, то имейте ввиду – в моем случае вы не по адресу». Владимир, узнав об этом эпизоде, усмехнулся и сообщил, что именно так он говорил каждому, кто приглашал его перекинуться в картишки или покутить вместе. Ну а что до Идарова, то он оказался совсем юным нервным молодым человеком, причем явно недолюбливавшим Корфа. Однажды вечером в гостиной госпожи Тейлье возник спор о разумности поступков: что лучше – геройский бой с минимальной вероятностью выбраться живым или тактическое отступление с целью спасти жизни солдат. Неожиданно для всех Корф, прослывший в местном обществе совершенно безрассудным воином, заявил о том, что если есть разумная возможность спасти солдат, дабы затем большими силами пойти в наступление, то следует ею воспользоваться. - Оставлять позиции, имея хоть десяток солдат, считается трусостью, милостивый государь! – рассерженно заявил Идаров. Михаил опешил от такого поворота событий, тем более близко зная своего друга, который никому не спустил бы обвинений в трусости. - Скорее недостатком отваги умереть ни за что, - усмехнувшись, ответил Владимир, - отвечая лишь за свою жизнь, я могу делать с нею все, что вздумается. Когда же я отвечаю хоть за одного человека, я не захочу подставлять его шею лишь оттого, что мне вздумалось геройствовать. - Это не ответ офицера и благородного человека! – взвился Поручик. Он явно пытался разозлить штабс-капитана Корфа, и это показалось Михаилу подозрительным, тем более зная, что Владимир никогда не вызовет на дуэль младшего по званию, поскольку это противоречит дуэльному кодексу, Репнин осознавал, что Идаров напрашивается на грубость, дабы самому вызвать Корфа. Выдержка же Владимира ставила Михаила в тупик – и в прежние времена он никогда не был настолько спокоен. Все присутствующие увлеченно наблюдали за перепалкой, прочие разговоры в гостиной прекратились, за игральным столом стихло обычное оживление – все ожидали, что ответит известный своим горячим нравом Корф. - Как вам будет угодно, - спокойно согласился Владимир, - но имейте ввиду, что вся ваша теория на поле боя не стоит и гроша. Кажется, вам не приходилось еще нюхать пороху? Идаров побагровел – он действительно еще не участвовал в вылазках и патрулях. - Что ж, вполне могу устроить вам это, - усмехнувшись, продолжал Владимир, - если полковнику будет угодно, то следующий патруль под моим началом к вашим услугам. - Чтобы вы поубивали друг друга? – вмешался Тейлье, - ну уж нет. Идаров! Корф! Довольно этих сентенций! Полковник встал между Идаровым и Корфом и строго посмотрел на обоих спорщиков. Его тяжелый взгляд встретился с сердитым взглядом Владимира, и Миша вдруг почувствовал, как похолодели его руки, и покрылась испариной спина – эти двое буравили друг друга глазами, не осознавая в этот момент, что профили у них одинаковые. Как и глаза.