Рок. Судьба. Кысмет

Однажды, в сырой и ветреный ноябрьский день, когда Южный Буг покрылся тонкой коркой льда, и Татьяна запричитала, что нужно лучше протопить дом, дабы дети не разболелись, в ворота усадьбы въехала карета. Лиза не ждала гостей в этот день. Она перечитывала письма мужа, испытывая при этом болезненное наслаждение – он писал исправно, но письма шли долго, иногда теряясь в дороге. Княгиня пила чай и думала о том времени, когда горячо любимый супруг вернется домой уже навсегда, и они заживут в этой деревне далеко от света – и пусть хоть всегда будет ноябрь. Это все равно, лишь бы на чердаке сушеные яблоки, из самовара пар, Дашина улыбка, и рука мужа в ее руке. Мысли ее прервал шум в передней. А вскоре в дверях появилась разрумянившаяся с мороза Анна Ивановна Корф в сопровождении своей компаньонки-француженки – старенькой учительницы пения мадмуазель Дюбуа, когда-то давно преподававшей Анне вокал. Сестер Долгоруких когда-то также не миновала участь попасть в руки строгой женщины, однако отделаться от нее им удалось гораздо быстрее – у девочек не было особых талантов. Баронесса Корф нашла ее, когда собиралась уезжать за границу, а молодая женщина никак не может путешествовать одна. Лиза подалась навстречу подруге, радостно поприветствовала ее, троекратно расцеловала и, наконец, принялась разглядывать. Анна изменилась, что сразу бросалось в глаза – исчезла привычная мягкость глаз, заострились черты лица. Она стала лучше, краше, но и в то же время почти подурнела – вот так вот, странно, но произошло это одновременно. Одетая и причесанная по последней моде, она словно бы совсем не устала с дальней дороги, но выглядела серьезной и строгой. Даже улыбка на ее губах не была искренней – глаза выдавали ее с головой, какой бы хорошей актрисой она ни была. Глаза были чужие, пустые, незнакомые. Не глаза воспитанницы старого барона Анны Платоновой, подруги детских шалостей, участницы всех тех, прошлых, событий, изменивших их жизни навсегда. Глаза красивой аристократки Анны Корф, которая не хотела носить это имя, не хотела владеть своим состоянием, в душе которой поселился холод. Лиза немедленно распорядилась о комнатах для гостей, отправила Анну отдыхать до ужина, ну а вечером в столовой с нетерпением ожидала появления баронессы. Анна спустилась одна – компаньонка устала после долгой дороги. Причесанная по-прежнему, с крупными локонами у висков, однако в другом платье – очаровательном, из серо-голубой шерсти с кружевом тонкой работы. «Не иначе в Париже шили» - отметила про себя Лиза, не преминув заметить, что хорошо сочетаясь с цветом глаз, платье все-таки окутывало его обладательницу еще большим холодом – не только изнутри, но и снаружи. - Я велела испечь рыбник, - защебетала Лиза, глядя на молодую баронессу, - я все помню! Анна вздрогнула и подняла глаза на подругу. - Да, Варины рыбники мы все уплетали с удовольствием, - наконец, проговорила она сдержанно. И Лиза почувствовала, что сказала что-то не то, хотя не представляла что именно. - Однако ты любила их больше всего, - пролепетала Лиза. Анна села за стол. Служанка расстелила перед ней салфетку, но Анна решительно забрала ее и жестом велела служанке отойти. Лиза правильно восприняла ее настроение и отпустила слуг. - Как поживает Дарья Михайловна? – спросила Анна с мягкой и немного грустной улыбкой. - Держит головку, премило лопочет и так и норовит попасть матери в глаз пяточкой, - не без гордости ответила Лиза. - Чудесно! – коротко восхитилась Анна, - надеюсь, ты представишь меня княжне Репниной? - Всенепременно, дорогая, но уже утром. Татьяна с трудом уложила ее спать. Анна снова помрачнела. - Таня и Андрюша тоже здесь? - Да, я забрала их с собой до поры. Дома нездоровая обстановка. Ребенку незачем расти в ней. - А Софья Петровна? - Она, как и мечтала, уехала в Италию. Позднее покажу тебе ее рисунки – на каждом она пишет Рим. - Петр Михайлович все-таки сдался? - Ее отправили к Наташе под крылышко. Да и родители Михаила недалеко. Против этого папенька не мог возражать. Анна согласно кивнула и вернулась к ужину. Лиза же ждала удобного случая расспросить Анну об интересующих ее темах. В частности о том, что произошло в Париже, куда делся виконт, и почему она вернулась в Россию. Но Анна и сама все рассказала – спрашивать не потребовалось. - Ты не возражаешь против такой гостьи, как я? – спросила Анна, робко подняв глаза, - я не хочу возвращаться домой даже ради матери, оставаться в чужой стране у меня больше нет сил… А после того, как виконт де Бово просил моей руки, я не выдержала и рассказала ему свою историю… Мне казалось, что я смогу полюбить его или стать ему другом. Но не вышло ни того, ни другого. Мне пришлось все рассказать, потому что он заслуживал правды. - Но в письмах ты писала…- растерянно начала было Лиза, но замолчала. - Я лгала. Я не была счастлива ни одного дня, ни одного часа… Так ты примешь меня, хотя бы пока Михаил Александрович не вернется? Анна не проронила ни слезинки, но Лиза знала, чувствовала, что это лишь актерская выдержка. - Конечно, Аннушка, - прошептала она, обратившись к ней так, как когда-то прежде, очень давно, когда они были еще детьми. О Владимире не говорили. И больше к прошедшему не возвращались. Дни потянулись сперва немного оживленнее, чем прежде, однако каждая женщина ждала вестей от своего мужчины. Лиза – возвращения мужа. Анна – хоть и не говорила об этом – надеялась узнать хотя бы что-то о штабс-капитане Корфе. Затем, когда очарование встречи после долгой разлуки прошло, и жизнь вошла в свою колею, Анну Корф воспринимали в доме как родственницу. Декабрь ворвался чередой снегопадов и новым письмом от Михаила. - Вернется папочка, закатим пир на весь мир! – ворковала счастливая Лиза, играя с Дашей. Таня, умилялась, глядя на хозяйку и подругу, краем глаза продолжая следить за проделками Андрея Андреевича. А Анна смотрела на эту маленькую идиллию и понимала, как это много – для нее, которой не доступна была такая радость. Ее так и подмывало выпросить у Лизы письмо от Репнина, но не хватало смелости – да и воспитание было сильнее страстей. Не дожидаясь, что пересилит, Анна ушла в свою комнату, где прорыдала до вечера. Она думала, что прежняя боль притупилась. Но та всплыла в этот воющий за окном день с новой силой – брат, брат, брат. Она не может, не должна поддаваться своей преступной болезненной любви, но та не унималась, врастала в нее, становилась ею самой. Когда Владимир нашел проклятое сотни раз завещание Ивана Ивановича, Анна сперва не верила, но его убитый вид убедил ее, что это не ошибка, что это их новая действительность. Долгая бумажная волокита, чтобы признать ее наследницей и дочерью Ивана Ивановича, хотя сама Анна не хотела этого – Владимир настоял. Если бы не знакомство с Цесаревичем, то едва ли она могла бы называться своим именем. Потом были попытки убедить Корфа разделить наследство, но он не желал ни видеть ее, ни знать. Осознание этого убивало ее, и вместе с тем она понимала, что он прав – им лучше теперь не видеться, как бы сердца не просились навстречу друг другу. С наследством так и не разобрались, он уехал на Кавказ, но Анна не касалась половины имущества, которое считала принадлежавшим ему – поместья, денег и драгоценностей. Лишь заботилась о том, чтобы не было убытка – наняла нового управляющего, знакомого с детства приятеля Ивана Ивановича из обедневших дворян – вполне честного и благонадежного, в чем не преминула убедиться, как только поместье стало приносить доход вдвое больший, чем во времена «правления» господина Шуллера. Она определила своим дом в Петербурге и часть ценных бумаг – лишь для того, чтобы иметь возможность и дальше его содержать. На оставшуюся часть дохода она уехала за границу и вела там вполне безбедный образ жизни. Но мыслей ее так и не покидал Владимир Корф. Анна так и не научилась думать о нем, как о брате. Он не писал ей писем, у нее остался памятью о нем лишь портрет, сделанный, когда он окончил кадетский корпус, который она тайно, будто боясь быть разоблаченной, забрала из кабинета Ивана Ивановича. И еще кольцо, подаренное им в день их помолвки. Кольцо она сняла с пальца и носила на цепочке на груди – возле сердца. Раздался стук в дверь, и Анна охрипшим от слез голосом крикнула: - Войдите. В комнату прошла Лиза. Вид ее был подавленным. - Я уложила Дашу спать и… вот… Она протянула Анне две страницы письма Михаила – тот писал очень длинные письма, подробно описывая каждую мелочь из своей жизни. Лиза специально выбрала те листы, которые были посвящены интересующей Анну теме. Лиза вышла, закрыв за собой дверь, а Анна все не решалась начать читать – это были первые вести о Владимире за последние полтора года. «… хватит нежности в моем сердце. Не хотел пугать тебя, душа моя, но, все же, не могу не написать – наверное, это касается нас всех. Володя серьезно ранен. Ей-богу, мы уж думали, что не выживет, но он везучий черт – пуля прошла возле сердца, но при этом ничего важного не задела. Теперь идет на поправку. Расскажу, пожалуй, подробнее, как это случилось. Как я писал тебе ранее, обстановка у нас неспокойная. При всех прилагаемых мною усилиях, предатель себя не обнаружил, Тейлье рвет и мечет – в последнее время участились стычки с чеченцами. В крепости много раненных. Людей в госпитале уже не хватает. Кроме прочего каким-то образом Шамилю стали известны наши позиции в Александровском – они захватили поселение, потери ужасающие. Самое гадкое в том, что эти сведения были в нашей крепости – Тейлье лично отправлял туда подкрепление, которое в итоге попало в засаду и было разбито. А значит, эти сведения вполне могли быть донесены отсюда, из Nска. Впрочем, у меня появилось несколько мыслей, которые я непременно проверю, как только до этого дойдет очередь. Корф был в этом отряде. Бился, как лев, и спас жизни нескольких солдат едва ли не ценой собственной. Часть отряда ему удалось вывести. С остальными он застрял в ущелье, где их могли бы перебить, как котят. Они пошли на прорыв и, благодаря неожиданности маневра, добились успеха, хотя погибло много людей. Это удивительно, Лизанька, но вытащил его Идаров. Тот самый, помнишь, я рассказывал тебе уже? Ты бы видела этого мальчишку. Он притащил Володю буквально на себе. Когда мы добрались до места, Идаров совсем обессилел – тщедушный мальчик и вынес из боя нашего задиру. А я ведь почему-то считал их врагами. В госпитале сказали, что Корф родился в рубашке. Все могло быть гораздо хуже. Иногда мне кажется, Лиза, что у него несколько жизней – он столько раз стоял на пороге смерти – дуэли, расстрелы, роковые случайности. Этого так много было в его жизни. Наверное, нужно быть Владимиром Корфом, чтобы постоянно испытывать судьбу. Тейлье позволил Нахо ухаживать за ним в госпитале. Бедная женщина не отходит от него ни на минуту. Я не знаю, что их связывает – уж верно не любовь. И знаешь, это ужасно было слышать, в бреду он звал Анну, а Нахо оставалась рядом и бровью не вела. Мне почему-то кажется, что она все знает о них, но спросить я так и не решился. Прости, любовь моя, письмо допишу позднее – полковник вызывает к себе… … Что за день нынче. Тейлье рвет и мечет – по его мнению (да что уж там, и по моему мнению тоже) я слишком долго уж ищу предателя, а воз и ныне там. Ты бы видела, как он горячился. Меня вновь не покидало то странное чувство… Ты знаешь, мне кажется, что я схожу с ума, но они действительно похожи, будто один и тот же человек в разном возрасте… А впрочем, неважно. Кроме меня этого не видит никто, вероятно, ошибаюсь. Кстати о Корфе. Он, наконец, пришел в себя. Еще слаб, но идет на поправку. Удивительно – Нахо улыбается. Мне казалось, что она не умеет. У палаты уже два дня топчется Идаров. Просится к Владимиру, да врачи пока не позволяют. Он, как и я, обо всем справляется у Нахо. Господь послал Владимиру эту женщину. Мне уже и не хочется знать, что их связывает. Нужно, дорогая, просто воспринимать, как данность, что Нахо появилась в его и моей тоже жизни. Моей тоже – потому что мы с ней сделались теперь друзьями. Она действительно чудесная. В ней так много света, но и какой-то внутренней обреченности. Ты знаешь, я, кажется, понял, что привлекает в ней – она беззащитная. Хочется ей помочь. Теперь о деле. Я надеюсь, ты не забываешь…» Отрывок обрывался на этих строках. Анна медленно опустила руки, сжимавшие бумагу. Она чувствовала себя обессиленной. Обессиленной, но вместе с тем наполненной, как никогда в жизни. Он звал ее во сне. Звал, и она будет за это бороться всегда. Она научится быть ему сестрой. И научит его стать ей братом. Потому что иного выхода нет. И пусть никогда не будет того, о чем они мечтали прежде. Пусть не будет. Зато будет целая жизнь, где они будут близки. На следующее утро Анна спустилась к завтраку раньше Лизы. Нервно расхаживала по столовой, ожидая княгиню. А едва та вошла, объявила, что приняла решение ехать в Nск. И никакие уговоры не могли повлиять на это решение. Такую выходку вполне можно было ожидать от княгини Репниной в прежние времена, но никак не от баронессы Корф. «А не поступила бы ты так же на моем месте?» - спросила, наконец, Анна. И Лиза отпустила ее – с тяжелым сердцем, понимая, что Анна движется навстречу собственной гибели. И прекрасно зная ответ на Анин вопрос – она бы поехала. Сборы заняли весь день. И уже на следующее утро карета, которая около месяца назад привезла Анну в усадьбу Репниных, увезла прочь молодую баронессу – навстречу судьбе.