Рок. Судьба. Кысмет

Снова мимо. Всегда, всегда мимо. Пустота в душе превратилась в огромную дыру, но дыра не поглотила его – она причиняла боль поначалу, а потом стала ныть, как старая рана. Не срасталась. Не затягивалась. Не давала жить. И умереть не давала тоже. Владимир Корф уныло смотрел за окно. Валяться в госпитале изрядно надоело, но врачи не отпускали. Нахо ушла домой – ее он сам отослал. Бедняжка валилась с ног. И сейчас в одиночестве у него, наконец, появилось время подумать. Эта последняя стычка в ущелье была хорошей встряской. Он уже почти забыл о том, что смертен. И все-таки очередная попытка отдаться в руки судьбы завершилась Идаровым. Мальчишка не дал ему истечь кровью на холодных камнях. Для чего? Да какая разница. Он обречен переводить кислород на земле и дальше. Но последние события все-таки заставили Владимира осознать, что он не имеет права умереть, не позаботившись сперва о тех, кто ему дороги. Тогда, в ущелье, под пулями, он вспоминал Анну – мысль о ней была последней ясной мыслью перед потерей сознания. Странно, больше года не позволял себе вспоминать, больше года заставлял себя забыть ее, и так и не смог. Смирился, понял, что они никогда не будут вместе. Что любовь их преступна, греховна. И не смирился в то же время. Она не могла, не могла быть сестрой. Это было нелепо, глупо. Он скорее бы поверил в помешательство отца, но факты говорили о том, что если кто и безумен, так это он. Владимир потерял всякую связь с Анной после своего отъезда на Кавказ. Потерял по собственной инициативе. Михаил в письмах иногда упоминал о ней, и даже пересылал ее письма ему, но он не читал их, сразу отправляя в печь – боялся, что опять будет больно. Какая глупость. Лучше эта боль, чем знать, что она страдает и оплакивает его, несправедливо обиженная и несчастная. А ведь он желал ей счастья, как никому на земле! Но была еще Нахо. Эта девочка приклеилась к нему намертво – не оторвешь. И не нужна ни она ему, ни он ей. Просто однажды вытащил ее из горящего аула, пожалел. А она пошла за ним, потому что некуда было идти. Семью ее перебили, на всей земле никого не осталось. Это был один из самых жестоких боев, что ему доводилось видеть. Пытаясь предупредить восстание в одном из горных аулов, капитан Оленин спровоцировал серьезную стычку с горцами, которая переросла в настоящую карательную операцию. Живых там почти не осталось. То, что не сгорело, было разграблено. Корф со своим отрядом был отправлен туда разбирать все, что наворотил Оленин. Тейлье грозил тому трибуналом, но понимал, что тот действовал в рамках своих полномочий. И среди трупов воинов, раненых и убитых женщин, многие из которых покончили с собой, чтобы не попасть в плен русским, Владимир увидел ее. Испуганную, рыдающую над убитым воином. Нахо думала, что он пришел добить ее. А когда он обратился к ней, как умел, на ломанном адыгейском вперемежку с русским, она подняла на него свои огромные глаза. И попросила пощады. На чистом русском языке, без акцента. Лишь потом он узнал, что Нахо – крещеная и хорошо образованная, что ее похитил несколько лет назад горец, пожелавший жениться на ней, вынудил принять ислам, бил едва ли не каждую неделю, что за несколько дней до пожара Нахо потеряла ребенка и едва не погибла сама. Владимир подобрал ее как покалеченного котенка, отправил под крылышко Варваре (единственная, кого он забрал с собой из дома: «Что хотите, делайте со мной, барин, да я с вами поеду!»), позволил жить рядом, научил снова чувствовать себя человеком. Нахо никогда не улыбалась, большей частью молчала и очень редко поднимала глаза от земли. За те месяцы, что они провели под одной крышей, он почувствовал с ней какое-то духовное родство, которое сам не знал, как назвать. Ему стало казаться важным снова вернуть ее к жизни. Он хотел, чтобы она жила отдельно, понимая, что грозит ее репутации, но она отказалась наотрез. Через несколько месяцев она уже могла смотреть ему в глаза и с любопытством разглядывала город, любовалась цветами, смотрела на небо и горы. Со временем они стали говорить на самые разные темы. Нахо стала выходить на улицу. И Владимир вдруг понял, что в тот день, когда увидит ее улыбку, оживет и сам. Но рот ее не умел смеяться. Когда он пришел в себя и увидел полные слез черные глаза молодой женщины, такой не похожей на ту, что осталась в его прошлом, он понял, что с его смертью ее жизнь превратится в ад. Что может ждать ее? В своем народе ее никто не примет. В его – тем более. Она застряла между мирами – с потерянной честью и чувством собственного достоинства, но все-таки одна из самых благородных и достойных женщин, кого он знал. И теперь он был обязан устроить ее судьбу – ведь он военный, и его смерть приведет к гибели и ее. Владимир быстро шел на поправку. В конце концов, его перевезли из госпиталя домой, под крылышко Нахо и старой кухарки. Помирился с Идаровым – тот стал их частым гостем. Иногда заходил Репнин. Он был весь в своем расследовании и буквально разрывался на части между долгом и желанием быть с другом. Постепенно во Владимире крепла уверенность в том, что ему следует сделать. Он останавливал свой взгляд на Нахо и думал о том, что, пожалуй, за долгие годы впервые целиком и полностью бескорыстно хочет помочь другому человеку, ничего не ожидая получить взамен. Средства его были не так велики, как могли бы быть, согласись он на предложение Анны разделить наследство, но все-таки лучше, чем ничего. В канун Нового года, почувствовав, что уже довольно крепко стоит на ногах, хоть и не без помощи трости, Корф сделал Нахо предложение – честно, насколько мог. Зная, что этот брак никогда для них обоих не будет настоящим, ведь они оба были надломлены глубоко в душе. И получил в ответ ее испуганный взгляд и вежливый отказ. А еще через несколько дней он встретил Анну. Климат в Nске был довольно суров. Жаркое лето сменялось холодной, сырой и ветреной зимой. Сам город с трудом можно было назвать интересным. Он был отстроен недавно после пожара – его сожгли почти полностью во время одного из набегов чеченцев шесть лет назад. Крепость уцелела, и город удалось отбить. Вернее, его остатки. В Nске жили офицеры с семьями, немногочисленные приезжие, купцы, «обрусевшие» кавказцы. Здесь не было ни занятной архитектуры, ни особенных развлечений, да и на воды никто не приезжал – слишком свежа была в памяти трагедия с пожаром. Однако пейзажи были, несомненно, прекрасны – своей особенной красотой, какой не сыщешь ни в одном уголке земли. Потому что здесь, казалось, и был самый край света. Если они где и могли встретиться – так это на краю. Ведь вся их жизнь была по краю. Сначала он заметил ее лицо – в меховой шапочке, со знакомыми кудряшками у висков. Это лицо он как-то сразу выделил в толпе, которая всегда одинаково сливалась для него в мутную неразличимую массу. Но он почти увидел или почувствовал свет, исходивший от этого лица. Заметил и почему-то совсем не удивился. Она казалась совершенно продрогшей, губы ее подрагивали от холода. Но все это было неважно. «Я не смогу без тебя» «Сможешь, глупенькая, сможешь. Глупенькая ты моя, глупенькая» А потом мир вернулся, наполнился привычным шумом улицы, заиграл своими красками, замелькал лицами прохожих. И Владимир понял – Анна приехала. Приехала сюда, к нему. Но, господи, зачем? Это была теперь уже привычная утренняя прогулка из тех, которые Корф заставлял себя совершать, едва стал на ноги – для скорейшей поправки. Ему не терпелось вернуться в строй, от отпуска он отказался. Дома занятий для него почти не было, все книги, что удавалось здесь раздобыть, были прочитаны. И потому он изводил себя физически, не давая себе отдыха. Владимир неспешным шагом пересек главную площадь города, остановился у источника, обратил свой взгляд на крепость, возвышавшуюся в стороне. И наткнулся на нее. Оба растерялись, глядя прямо друг на друга. Но и взглядов не отводили. Наконец, воспитание взяло верх. Владимир вежливо поклонился и приблизился к ней. - Анна, - вместо приветствия проговорил он, - удивлен видеть вас здесь. - Репнин писал, что вы ранены. Она внимательно вглядывалась в его лицо, отмечая про себя, как оно вытянулось и посерело – вероятно, после ранения. - Пустяки. Вы из-за этого здесь? Робко кивнула. - Не стоило. Уже все хорошо. А здесь слишком опасно для молоденькой женщины. Голос звучал почти равнодушно. Сам удивлялся. - Я путешествую, - наконец, проговорила она, - мне теперь все на свете интересно. Я была в Европе. Теперь здесь. - Оставьте, Анна. Мы прекрасно оба знаем, что вы никогда не отличались эксцентричным поведением. Вы наивны, упрямы, временами даже глупы. Но совершенно не эксцентричны. «В отличие от вас» - Да, это верно не в моем характере. Но мне захотелось. И у меня нет обязательств. - Что ж, сестрица, желаю вам удачи, - язвительно усмехнулся Владимир, намеренно выделив слово «сестрица», снова коротко поклонился и пошел прочь. Странной вышла их встреча. Говорили не то, что думали, а о главном не сказали ни слова. Лишь удаляясь, он почему-то подумал о том, что она слишком хрупка для здешнего климата, что любой сквозняк, и она непременно сляжет с пневмонией. А потом вспомнил Анну в ту далекую немыслимую зиму, когда он набрался смелости бороться за ее любовь – вспомнил Анну в таборе, эти ночи на морозе… вспомнил как она бежала по снегу во время их дуэли с Репниным, как разметались ее волосы… вспомнил беглянку на улице Петербурга в снегопад… Невольно улыбнулся на ходу – Анна сильная. Несмотря на всю свою внешнюю хрупкость. «Я не смогу без тебя»… Осознание пришло позднее. Несколько часов он все еще не верил в то, что это правда, что была эта встреча, что она приехала сюда. Сунулся к Тейлье – повидать Репнина. Чуть не набил тому морду – нашел, кому писать о ранении. Но недоумевающий взгляд друга заставил его усомниться в собственных выводах. После короткого разбирательства выяснилось, что он действительно писал – но Лизе. А в одном из писем, еще ноябрьских, Лиза упоминала, что у них гостит Анна, и что у нее так и не сладилось с парижским виконтом. «Каким еще, черт дери, виконтом?!» Владимир не отстал от друга, пока не собрал из рассказов Репнина всю ее жизнь за последние полтора года, что они не виделись. И почувствовал ревность – немыслимую, сводящую с ума. И даже не к тому незнакомому французскому вельможе, нет. А к ее жизни, в которой не было его. Но ведь он не должен был этого чувствовать – права не имел. А вечером был ужин у Тейлье – первый для Владимира со времени его ранения. И новая встреча с Анной. Госпожа Тейлье, узнав о приезде молоденькой баронессы, приходившейся родной сестрой такому молодцу и герою, немедленно пригласила ее бывать у нее в салоне. Анна же не теряла времени даром, немедленно расположила к себе старика-фельдшера из военного госпиталя, и, хотя санитарами там были исключительно мужчины, добилась разрешения помогать – ведь богатой молодой женщине непременно нужно занятие. Сошлись на том, что она будет заниматься обеспечением медикаментами и благотворительностью. Анна совершенно очаровала всю мужскую половину гостей, подружилась со многими женщинами. Даже Оленин пил меньше обычного и не уснул в углу – все любовался на новую гостью, пытаясь флиртовать с нею. Когда его напор и прыткость начали выходить из рамок приличия, на помощь Анне пришел Репнин. - На правах старого друга, дражайшая Анна Ивановна, позвольте обратиться к вам с просьбой! – весело и громко на весь салон проговорил он, направляясь к Анне с другого конца комнаты. Анна не без облегчения отвернулась от Оленина и улыбнулась князю. - Извольте, поручик! - Помнится, когда-то в Петербурге вы совершенно покорили меня и все наше общество своим пением на маскараде у Потоцкого. Дядюшка, Сергей Степанович, до сих пор о вас вздыхает - Припоминаю, - смеясь глазами, ответила Анна. - Смею надеяться, вы не откажете и здесь порадовать нас своим искусством. - Да я уж позабыла все, - засмеялась Анна и наткнулась на тяжелый взгляд мадмуазель Дюбуа и тут же добавила, - но постараюсь не разочаровать вас, Михаил Александрович. Аккомпанировать ей хотел молоденький офицер, но под все тем же грозным взглядом мадмуазель Дюбуа стушевался и уступил место почтенной даме. Все про себя смеялись, глядя на возню возле фортепиано, но почему-то смеяться вслух постеснялись, глядя на бывшую учительницу пения. Анна выбрала новый романс на стихи господина Лермонтова «В минуту жизни трудную» - в салоне госпожи Тейлье его еще никто не слышал. Пела она вдохновенно, как никогда. До самого замирания сердца. И кто еще не успел плениться прекрасной баронессой, был пленен, услышав ее волшебный голос. Она преображалась, когда пела. Потому что пела для одного только человека в этом салоне. В минуту жизни трудную, Теснится ль в сердце грусть, Одну молитву чудную Твержу я наизусть. Есть сила благодатная В созвучьи слов живых, И дышит непонятная, Святая прелесть в них. С души как бремя скатится, Сомненье далеко — И верится, и плачется, И так легко, легко… Когда Анна закончила петь, то обнаружила, что Корфа в салоне уже не было. Когда он успел так незаметно выйти, она не знала, но очарование вечера для нее ушло безвозвратно. Однако тот продолжался. Рядом непонятным образом очутился поручик Уваров, почти не отходил от нее и при этом упорно молчал. В течение нескольких следующих дней Корфу везло – он нигде не сталкивался с новоявленной сестрой, отважился заговорить с Нахо на нейтральные темы, выяснил, что Идаров неплохой игрок в шахматы, почти не виделся с Репниным, который ударился в ностальгию и теперь повсюду сопровождал Анну и мадмуазель Дюбуа (Идаров рассказал). Однако вкус Вариных блюд несколько испортился – теперь целыми днями она пропадала у ненаглядной Аннушки, что Владимир, впрочем, поощрял – та иногда рассказывала ему новости о своей любимице. Под Рождество везение окончилось. Баронесса нанесла ему визит. Она ворвалась в дом с морозным воздухом и принесла с собой такой знакомый аромат розы. Аккуратно причесанная, в темно-вишневом глухом под горло бархатном платье с золотистой отделкой, Анна показалась ему взрослее, чем обычно. Он совсем не был готов к посетителям. Весь день перечитывал греческих философов, лежа на диване в турецком халате. И ее появление застало его врасплох. Теперь же она с любопытством разглядывала его обиталище и одобрительно качала головой. - Мне показалось, что выглядит несколько странным, что за столько времени я до сих пор не нанесла вам визита, как и вы мне, - как можно беззаботнее постаралась произнести она, - потому решила исправить подобную оплошность. И приглашаю вас к себе – встречать Рождество. Будут еще Репнин, господин Тейлье с супругой, наш милый фельдшер – господин Березин, Уваров, Идаров. - Все? – нетерпеливо осведомился Владимир. - Нет, - робко произнесла она, - если хотите, можете пригласить Нахо. Вернее, это я хочу ее пригласить. - Вы знакомы с Нахо? - Да. Нас представил Репнин два дня назад во время прогулки. Они с Варей ездили за покупками. Она мне очень понравилась. - Благодарю вас за одобрение. Почему вы одна? Где мадмуазель Дюбуа? - Для визита к брату мне не нужна компаньонка. Владимир вздрогнул и отвернулся. Анна почувствовала себя виноватой. Все слова были не те и не о том. - Зачем вы так? – глухо спросила она. – Вам настолько неприятно мое присутствие? - Как? – резко обернувшись к ней, бросил Владимир, - как так, Анна? Господи, и зачем ты только приехала? На финише его слова звучали уже почти нежно, с невыразимой болью. Его лицо оказалось вдруг так близко от нее. Она уже ощущала его дыхание. Но он просто смотрел ей в глаза – жадно, неистово, будто боялся, что она исчезнет, если он отведет взгляд от нее. - Потому что я хочу быть с тобой, - взволнованно прошептала она, облизнув губы, - как угодно – сестрой, другом… Я хочу быть рядом с тобой, мне больше ничего не нужно. - Мне не нужна сестра, Аня! Господи… я не могу… не могу… Из глаз ее все-таки полились слезы. Владимир, тяжело дыша, молча, смотрел, как она погибает у него на глазах. Не выдержал, притянул к себе, обнял, прижал к груди. «Прости, прости меня». Поцелуй в висок с золотистым локоном. Легкая дрожь в руках. Ее взгляд, как у испуганной птицы. И все. Потом было Рождество. Анна снимала небольшой домик на окраине города, вполне приличный и очень уютный. - Я думаю летом здесь можно развести прекрасный садик с цветами, - говорила она, глядя в окно, за которым протяжно выл ветер. - Вам не хватает зелени? – спросил Владимир отстраненно. - Нет, что вы. Все хорошо, все хорошо. Корф приехал первым, и они ждали гостей втроем – с Нахо. Вечер был тихим, почти домашним. Господин Тейлье немного хватил лишнего, но его супруга прекрасно с ним управлялась. Однако немного позднее, когда ночь окутала маленький домик в горах, и гости разошлись по своим спальным, но часть из них все еще небольшими группами сидела по разным концам дома, можно было расслышать разговоры полушепотом и разглядеть тени свеч. В комнате Анны две хрупкие женские фигуры сидели рядом на диванчике и говорили на самые разные темы – они оказались невероятно близки. Похожи и непохожи одновременно. Между ними возникла та душевная близость, какая бывает у подруг после очень долгих лет дружбы. Но они прошли этот этап за один только вечер. - И вы знаете, Анна Ивановна, ведь меня вовсе не Нахо назвали при рождении. А Ниной. Мне пришлось принять ислам. - Я читала, что нельзя заставить человека принимать ислам против воли. - Да, это так, но… У меня действительно не было иного выхода. А теперь я не знаю, что делать. Раздалось глухое рыдание. - Что случилось, Нахо? – участливый голос Анны звучал ласково и нежно. - Один офицер хочет на мне жениться, просил моей руки… И я не знаю.. Смею ли я, есть ли право… Рыдание усилилось. Анна налила в стакан воды и подала молодой женщине. Та с благодарностью приняла его и осушила. - Вы любите его? - Вся моя жизнь была черной, как ночь. Но появился он, и вышло солнце. Да, я люблю его, Анна Ивановна, как только может женщина любить мужчину. - Вот, что вам нужно сделать, - тихо проговорила баронесса, - сходите в церковь, дорогая. Вам не откажут. Поговорите с батюшкой, и он непременно подскажет, как вам поступить. Обе замерли и посмотрели друг на друга. В подрагивающем свете свечи во взгляде одной загорелась надежда. Другой – решительность и обреченность. Анна знала, кто просил руки Нахо. Чувствовала. Испытывала боль. Но желала им счастья. - Я прошу у вас руки Анны Ивановны, - смертельно бледный Уваров смотрел на Корфа, не скрывая своего волнения. Тем удивительнее это было, что этот обычно сдержанный человек никогда внешне не обнаруживал своих переживаний. Они стояли в небольшой библиотеке. Владимир забрел сюда, где его и нашел Уваров, поскольку так и не смог уснуть под одной крышей с Анной. И вся его жизнь превращалась в бесконечную пытку. И вместе с тем ни одной минуты этой пытки он не отдал бы, не променял бы ни на что другое. - Руки Анны? – Владимир ошеломленно смотрел на поручика, - позвольте, вы знакомы всего-то несколько дней. - Мне довольно этого, чтобы понять, что в ней вся моя жизнь. Владимир плеснул себе бренди из графина, чувствуя, как в нем закипает неконтролируемая ярость. - Вы ее-то хоть спрашивали, Уваров? – грубовато спросил он. - Нет еще. Я решил сперва поговорить с вами, чтобы знать заранее, есть ли препятствия к нашей любви. - К вашей любви, - язвительно передразнил его Корф, - слушайте, Уваров, вы совсем не знаете ее, но уверены, что хотите провести с ней жизнь, при этом не удосужившись спросить ее мнения на сей счет. И что вы хотите, чтобы я вам ответил? - Я надеюсь на ваше согласие. О прочем позабочусь сам, - теперь уже голос Уварова звучал рассерженно, - мне казалось, что вы сможете повлиять на мнение Анны Ивановны, но ежели вы умываете руки, то я не ручаюсь… - Не ручаетесь за что? Анна Ивановна была воспитана таким образом, что в состоянии сама позаботиться о себе, мое мнение в данном вопросе будет интересовать ее менее всего. Но если бы интересовало, я бы велел ей держаться подальше от вас. - Послушайте, Корф! – Уваров был взбешен. Впрочем, не менее барона. - Слушаю внимательно, - ядовито процедил сквозь зубы Владимир. Несколько минут мужчины смотрели друг другу в глаза. Если бы взглядом можно было убить, то оба были уже мертвы. - А! К черту, - пробормотал Уваров, - я иду спать и вам советую. Не прощаясь, он пошел прочь. А Владимир так и остался стоять на месте, то сжимая, то разжимая кулаки. - И долго вы еще будете своих шпионов искать, Репнин? – Тейлье был сильно навеселе, и в таком состоянии вполне расположен к общению. Его жена преспокойно видела десятый сон в комнате наверху, а Павел Сергеевич, не в силах уснуть, спустился назад, в гостиную, надеясь застать кого-нибудь или, на худой конец, добавить выпивки. Под руку попался князь Репнин, сидевший в гостиной в одиночестве и размышлявший об иронии судьбы. - Как только, так и сразу, Павел Сергеевич. - Ох, и попили они нам крови. Вот и штабс-капитан Корф, дружок ваш, не иначе от них и пострадал. Пора бы уж, пора бы отпор дать, милейший мой князь Михаил Александрович. Я уж вас очень прошу, напрягитесь, подумайте хорошенько… Вы ведь всех видели, всех знаете… У нас каждый человек, как на ладони. Тейлье грустно развел руками, словно демонстрируя, как у него все на ладони. - Господи… Кончится когда-нибудь эта война? Или так и застряли мы здесь до скончания времен? – пробубнил он, доставая из-за пазухи табакерку. За табакерку зацепился какой-то предмет и упал на пол, громко звякнув о паркет. Репнин был проворнее нетрезвого Тейлье и быстро наклонился и поднял – оказалось, что это был медальон на цепочке. - Премного благодарен вам, голубчик, - пробормотал Тейлье и, глядя на медальон, грустно вздохнул, а потом неожиданно продолжил, - вот вы здесь тайно ищете шпиона, а у всех свои тайны. У одних служебные. У других сердечные. - О сердечных тайнах, увы, мне известно слишком много. Хотел бы знать меньше… Да не вышло. - Вы, говорят, счастливо женаты? - Не могу жаловаться. - И дети имеются? Лицо Репнина расцвело улыбкой. - Дочь, Дарья. - Счастливый вы человек, Михаил Александрович. - Так ведь и ваша супруга – прекрасная женщина. - Прекрасная… Да, прекрасная… Тейлье грустно вздохнул, достал понюшку табаку. Потом передумал, захлопнул табакерку и забрал из рук Репнина медальон. - Вы ведь знаете, что мы с Аглаей Дмитриевной сошлись уже в почтенном возрасте? Она вдовой была. А я… долго после одной истории на женщин смотреть не мог, потому и не женился, пока Аглаю Дмитриевну не встретил. Она меня к жизни вернула, молодой человек. После этой, - он кивнул на медальон. Миша растерянно смотрел на полковника, понимая, что завтра тому, вероятно, будет очень стыдно, что наболтал лишнего и вышел за рамки формальных отношений. Но как выйти из всей этой ситуации князь не знал. - Мы с Верой росли вместе. С детства нареченными женихом и невестой считались. А потом, едва ей исполнилось семнадцать лет, ее отослали в Петербург из нашей глуши. Я учился в кадетском корпусе, а как вернулся – так она уже замужем была. Муж у нее старше был, зато богат, герой войны – куда уж с таким тягаться. - Печальная история, - сдержанно вздохнул Миша. - Если бы это была вся история… Мы виделись с ней потом. Были уверения в любви, просьбы бежать вместе… Ее отказы. Страстные ночи. Господи, я думал, что помешался. Такая пошлость, если вдуматься. Потом я получил первое назначение на Кавказ. И больше мы не виделись. Да я и не хотел видеться больше. Так было лучше. Столько лет прошло. Я бы не узнал ее, если бы встретил. Миша не знал, что ответить, но Тейлье, похоже, погрузился в воспоминания и не нуждался в комментариях. - И знаете, что ужасно? Временами мне кажется, что я и по сей день ее люблю. Тейлье раскрыл медальон, в нем оказался портрет – уже изрядно потускневший. - Вот она, моя Вера, - тихо проговорил полковник. Взгляд Михаила упал на портрет, он почувствовал, что начинает задыхаться. - Кто был ее мужем? – хрипло спросил он. - Да я уж и не помню. Какой-то немец… Противный, рыжий. Миша ошеломленно поднял глаза на полковника Тейлье. Вновь мелькнул знакомый профиль. Головоломка начинала складываться. А на следующее утро князь Репнин бесследно исчез.