Рок. Судьба. Кысмет

Анна валилась с ног от усталости, но все не уходила домой. Раненных подвозили уже второй день. Мест в госпитале почти не было, и она предложила разместить легко раненных в ее домике – так было даже проще. Помогали Нахо и Варя. Рук не хватало. Но она не унывала и заставляла себя работать. Доктор Березин, улыбался, глядя на нее, и одобрительно приговаривал: - Золотое у вас сердце, Аннушка Ивановна. Будь я помоложе… эх… Анна лишь дарила ему ответную улыбку и старалась, как могла, облегчить его собственные обязанности – старик едва справлялся. Все началось с исчезновения Репнина. Владимир, несмотря на недавнее ранение, немедленно организовал поиски друга, Идаров, как верный оруженосец, следовал за ним. Но, к сожалению, по сей день вестей от князя не было, и надежда угасала с каждым часом. Анна знала о тайном поручении Михаила и справедливо считала, что его исчезновение с этим связано. Корф не был настолько в этом уверен, поскольку свою роль мог сыграть и банальный случай. Тейлье лишь недовольно щелкал языком и тяжело вздыхал. Самодеятельность Корфа выводила его из себя, но, понимая, что тот занят спасением лучшего друга, и все его действия были вполне разумны, пока спускал штабс-капитану все его инициативы. Дела шли из рук вон плохо. Армия Шамиля прорвала линию обороны и захватила несколько крупных селений, и сражения приближались к Nску. За Анной по пятам ходил Уваров, и это начинало ее раздражать. Этот человек немного пугал ее – своей молчаливостью и холодностью. Однако в глазах его пылало что-то такое, что она не удивлялась, что поначалу Репнин всерьез рассматривал его персону в качестве изменника. В тот день Уварова отправили патрулировать горную дорогу, по которой все ожидали пришествия горцев, и Анна вздохнула спокойно. Впрочем, ненадолго – сердце ее было не на месте, чувствуя приближение трагедии. - Так, все! Это не может больше продолжаться! – Владимир вырос словно бы из-под земли и теперь стоял и сердито смотрел на нее. – Мне кажется, вы здесь загостились! Анна удивленно посмотрела на Владимира и почувствовала, как сердце ее забилось чаще. Он устал. Так сильно устал. Злые глаза, казалось, потеряли свой цвет – смогут ли они когда-то снова светиться прежними чувствами? Она бы все отдала за это. И тем самым загоняла себя в тупик. Все эти дни он жил, будто на бегу. Занимался расследованием, выполнял поручения Тейлье, возглавлял патрули. И все это после недавнего ранения. Анна всерьез волновалась за его здоровье, но он лишь отмахивался от ее замечаний. Где ей понять – так проще. Загрузить себя до отказа, чтобы не чувствовать. Чтобы только она перестала сниться. А еще он почти каждый день навещал ее, приносил Варино печенье, они выпивали вместе по чашке чаю, обменивались новостями, потом он шел проведывать раненных товарищей – это была их традиция. Так странно было иметь теперь какие-то традиции. Сам себе не признавался в том, что просто не может не видеть ее, не говорить с ней. Невыносимая пытка. - Я здесь не гощу, а работаю, - сдержанно ответила Анна, раскладывая бинты, - и мы уже не раз это обсуждали. Я от вас никуда не уеду. - Господи, ну отчего вы такая упрямая? - А вы? Владимир грустно улыбнулся, а из глаз его ушла злоба, оставив лишь грусть и нежность. Анна была так трогательно очаровательна, с убранными под косынку волосами и в белом переднике. Так строга и непреклонна. Он развел руками: - Видимо, мы и впрямь родственники. Ее боль при его словах была почти физической. Но она ничем не выдала себя. - Аня, я прошу тебя, - продолжал он, - если с тобой что-то случится… я не знаю, как я буду жить. - Володя, - мягко ответила она, - пока ты здесь, я никуда не уеду. Я так часто уезжала куда-то навсегда, что успела понять, насколько это бессмысленно. Потому что все равно без тебя не живу. - Аня… - Дай мне сказать… Мы с тобой… Господи, как же трудно… Мы с тобой брат и сестра. Этого не изменить. И нам придется научиться жить с этим. С этим и еще с нашей любовью. Ведь любовь – она… выше… У тебя есть Нахо. Нахо замечательная. И, пожалуй, это лучшее, что могло с тобой случиться. Я желаю вам счастья… И просто буду рядом. Мы научимся, Володя. Мы обязательно научимся быть братом и сестрой. Владимир вздрогнул и улыбнулся. - Нахо говоришь? Анна кивнула. - То есть ты даешь мне свое благословение, дорогая сестрица? Анна снова кивнула, надеясь, что на глаза ее не выступили слезы. - Она выходит замуж за Идарова, - смеясь, проговорил Владимир, и Анна почувствовала, как в ней развязывается тугой узел, в который она скрутила собственную душу, - он просил у меня ее руки, считая меня опекуном. Кажется, они решили все свои недоразумения. - Я рада за них… - в замешательстве медленно сказала Анна, - значит, офицер, просивший ее руки, о котором она мне говорила, Идаров? Владимир немного смутился и пробормотал: - Не он единственный, но мне она отказала. Впрочем, это была с самого начала глупая затея. Он увидел Нахо с Варварой. Влюбился с первого взгляда. Узнал, что она живет со мной, начал сходить с ума от ревности. Потом была стычка в ущелье, мое ранение. Он вытащил меня ради нее – какая ирония, а пока я валялся в госпитале, наконец, получил возможность видеться с Нахо. - Так просто? - Просто. - Удивительно. У кого-то бывает просто. - Так ты не уедешь? - Ни за что. Это был их последний разговор. На следующее утро Владимир с небольшим отрядом вышел из крепости. Вода в чане совсем замерзла – не умыться. Миша угрюмо посмотрел на лед. Сам он уже изрядно устал – от холода, от содроганий собственного тела, от неизвестности. Его держали в этой хижине уже неделю… Он совершенно потерял счет дням. Иногда ему приносили еду – грязного вида старуха в сопровождении мальчика. Мальчик был чем-то напуган и смотрел на русского офицера так, словно у того две головы, причем одна – драконья. В рождественскую ночь, после разговора с Тейлье Репнин все-таки решил отправиться спать – все прочее прекрасно подождало бы до утра. Но в коридоре его кто-то ударил по голове чем-то тяжелым. И очнулся он уже в этой самой хижине. Кроме старухи с ребенком никого не видел, пытался заговорить с ними, но это было бесполезно. Они не понимали по-русски, а его знания кавказских языков были очень плохими. Миша сам на себя досадовал, что за столько месяцев так и не выучил ничего, хотя имел к этому хорошие способности. Пару раз обдумывал побег. Один раз даже решился – справиться со старухой и мальчиком труда бы не составило. Уже даже приготовился. А потом посмотрел на оборванную старую женщину и, как всегда, поблагодарил ее за еду. Бежать? Но что дальше? Он не знал, что за дверью. Не знал, как выбраться отсюда. Невольно вспоминалось заточение в Петропавловскую крепость с Корфом. Их попытка побега. Господи, будь Владимир рядом, непременно попытался бы бежать. Но Владимира не было, а без него рациональное в Михаиле побеждало. Оставалось ждать. Дни коротал раздумывая над произошедшим. То, что его похищение связано с тайным заданием, Миша не сомневался. Вопрос в том, кто, кроме Корфа и Тейлье, мог знать об этом? В доме находились Тейлье с супругой, Владимир с Нахо, Анна и мадмуазель Дюбуа, Уваров и Идаров, несколько новоявленных подруг Анны из местного общества. Дам Репнин отмел сразу, как и Тейлье с Корфом. Оставались лишь Идаров и Уваров. Итак, Идаров. На ум сразу пришло розовощекое юношеское лицо, обрамленное черными, как смоль волосами. И не по годам серьезные, даже грустные глаза. Прекрасное знание адыгейского, происхождение из старинного черкесского рода. Все это играло не в его пользу. Кроме того установившаяся в последнее время дружба с Корфом. Мог Корф рассказать Идарову о задании Михаила? Мог. Это могло бы сделать Идарова подозреваемым номер один. Но Репнин отказывался в это верить. Иначе весь его приобретенный опыт и знание людей коту под хвост. Он скорее бы поверил в то, что все, происходившее в последние месяцы, роковое стечение обстоятельств, чем в то, что именно Идаров – предатель. Хотя решительно все выглядело именно так. Уваров в данном случае кандидатура также мало подходящая. Да, он был закрыт, никого не подпускал к себе. Но нельзя было забывать, что именно он наряду с Корфом был одним из лучших и самых ответственных офицеров в крепости. Его патрули были наиболее эффективны. Да и в стычки он попадал не реже остальных. И даже имел несколько несерьезных ранений. Но кто тогда остается? Если исключить всех гостей, на ум приходит лишь то, что кто-то мог пробраться в дом. Кто-то достаточно крепкий, чтобы вынести взрослого мужчину на себе. Вопрос в том, кто это был? Мысли его прервал скрип двери. Миша повернулся к ней, ожидая увидеть старуху. Но к своему удивлению обнаружил капитана Оленина. Тот стоял, опираясь о дверной косяк, и буравил глазами пленника. Капитан выглядел иначе, чем обычно – он был трезв, хотя все так же неопрятен и взлохмачен. - Заставили вы нас поволноваться, Михаил Александрович. Ох, заставили, - без приветствия проговорил он в свойственной ему манере немного растягивать слова. - Признаться, я и сам был обеспокоен, - пытаясь сообразить, что к чему, ответил Репнин. - Ну и как вы тут время коротали? – голос Оленина звучал неприятно, фальшиво. - Да как уж тут скоротаешь? Головоломки разгадывал, - в тон ему ответил Миша. - Разгадали? - Если и так, докладывать об этом мне не вам следует. Я полагаю, я свободен, коли вы здесь. - А это уж погодите, дружок, - усмехнулся Оленин, - отпустить вас я никак не могу. Вы, сами того не ведая, такую кашу здесь заварили, что вами большие люди заинтересовались. - Польщен, польщен, - с иронией ответил Михаил, - неужто сам Шамиль? Так передайте ему, что если я ему интересен, так нечего мелкую рыбешку ко мне подпускать, вроде предателей и вредителей. Оленин побагровел и бросился к Мише, но тот одним ударом уложил его на пол. Следом на шум сбежались несколько чеченцев и скрутили князя Репнина. Оленин с трудом поднялся и подошел к тяжело дышавшему князю. - Поиграть решил? Так поиграем! И кулаком ударил его в живот. Миша почувствовал, как чернеет в глазах. Но на ногах стоял крепко. Впрочем, чеченцы не дали бы ему упасть. Один из них, что поддерживал его за руку, тихо-тихо ругнулся по-русски. Миша вздрогнул и посмотрел на того. «Нет, показалось…» - решил он. - А теперь слушай сюда, князь, - мучаясь одышкой, с каким-то особым свирепством в глазах, прошипел Оленин, ничем не напоминая того вечно пьяного картежника, - живым ты отсюда не выйдешь, дорогой. Хозяева твои просчитались – не тот ты человек, чтобы расследования вести. Уж лучше бы и дальше в штабе сидел. Думаешь, так трудно тебя вычислить было? Мы знали, что к нам приедет человек с заданием – это было делом времени. Тейлье привез тебя после долгой отлучки в Петербург и берег, как зеницу ока. На задания не отправлял, держал подле себя. А ты еще и выспрашивал обо всех, присматривался. Как уж тут не угадаешь. Да только я человек маленький, сплю себе на стуле у Аглаи Дмитриевны. Но слух-то у меня хороший. Признаться, я поначалу Корфа подозревал, но вот штабс-капитан, кажется, только драться мастер. На большее не способен. Да и ты… Если уж о мелкой рыбешке говорить – тоже не слишком крупный улов. Играли бы, детки, и дальше в солдатиков – посмотрим, сколько вы навоюете с такими офицериками. - Насколько я помню, - оправившись от удара, проговорил Репнин, - вы тоже офицер царской армии. - Если бы ты лучше дело мое изучил, то знал бы много интересного. Но рассказывать некогда. Он крикнул что-то чеченцам и выбежал прочь. Мишу отпустили и снова заперли. В сгущавшихся сумерках князю Репнину оставалось лишь винить себя – преступник столько времени был у него на глазах, а он так и не сумел разобраться. Прав Оленин, прав… Ему бы и дальше в штабе сидеть. Когда шумы, доносившиеся с улицы, стихли, а ночь поглотила последние остатки света в хижине, Миша услышал какую-то возню в темноте. А потом дверь открылась, и на фоне звездного неба четко обозначился силуэт высокого мужчины в папахе. Миша приготовился обороняться, решив, что теперь уж все – это по его душу. - К слову сказать, - произнес «чеченец» знакомым до боли голосом, - первое, что я сделал, едва ты исчез, это изучил все личные дела офицерского состава. И наткнулся на интересные сведения, на которые ты попросту не обратил внимания. А должен был бы, горе-сыщик. Петя Идаров придерживал коней, дожидаясь Корфа и Репнина. В последние дни ему пришлось основательно понервничать. Согласно придуманному Корфом плану, им пришлось проследить за капитаном Олениным, проникнуть в аул, где держали в плену поручика Репнина, переодеться в чеченцев (причем язык знал только Идаров, Корф изъяснялся лишь простейшими фразами), вывести оттуда князя и, незамеченными, убраться в крепость. В возможности претворения в жизнь последних двух пунктов Идаров сильно сомневался, но и перечить не стал. Будет, как будет. В конце концов, с Олениным у него были свои счеты. Это он руководил карательной операцией по усмирению горцев, когда Ниночка лишилась всей семьи. И как бы хорошо не вышло в последствии, боль и страх, который она тогда пережила, остался в ее сердце навсегда. Если бы не барон Корф, неизвестно, что бы с нею было. Петя был должником штабс-капитана Корфа, и прекрасно осознавал это. После исчезновения князя Репнина, Владимир добился разрешения пересмотреть все личные дела офицеров крепости, решив самостоятельно разобраться с заданием Михаила. И его насторожило дело капитана Оленина. Как оказалось, мать его была англичанкой, и много лет в юности он прожил именно там. Возможно, само по себе это не играло никакой роли, но места, куда направляли капитана Оленина, в скором времени подвергались серьезным нападениям неприятеля, а он выходил сухим из воды и отправлялся дальше. Этого горе-пьяница был далеко не так прост, как могло показаться. Та жестокость, с которой он расправлялся с горцами, поражала даже видавших виды офицеров. А если судить по делу с аулом, где нашли Ниночку, так нельзя исключить того, что Оленин таким диким образом заметал следы собственных преступлений. Искать доказательства того, что он британский шпион и помощь армии Шамиля – это соблюдение интересов Лондона, времени не было. Потому решили попросту проследить за ним. И не зря. Уже вторая вылазка привела их в ущелье, где располагался скрытый от постороннего глаза лагерь чеченцев. Там же, как они узнали позднее, и держали в плену русского офицера. В темноте глаза поручика Идарова разглядели приближающихся двоих молодых людей. Один в папахе – вылитый горец, немного прихрамывал (давало знать о себе ранение), второй был совершенно изможден – кожа да кости. И явно продрог. - Все готово, Идаров? – спросил Корф. - Так точно, господин штабс-капитан. Идаров протянул Репнину шинель, тот с благодарностью ее принял и поспешил одеться. - Этак вполне можно жить, - пробормотал Михаил, - благодарю вас, поручик. Они сели на коней и, быстро погоняя их, умчались прочь из ущелья туда, где их ожидал отряд, который в случае необходимости должен был прийти на помощь. Присоединившись к нему, они отправились в крепость. Однако небо над Nском пылало заревом. Что-то внутри сжалось тугой пружиной. Петя с ужасом взирал, на открывавшуюся им зловещую картину. И ничего не мог с собой поделать – по всему телу расползался коварным змеем страх. Что за безумная ночь? - Анна! – закричал Владимир, пришпоривая коня. У Идарова оборвалось что-то в сердце. Ниночка… Нет, нет, нет! Этого не могло быть! Только не с нею! Он не должен был, не имел права оставлять ее одну! И стало вдруг совсем неважным его собственное существование – кем угодно… другом… братом… лишь бы она жила. Зачем он не сказал ей этого раньше? Зачем смолчал, когда она говорила о любви? Думал нельзя. Думал, сделает хуже. Да и думал ли? «Ведь любовь... она… выше» Владимир мчался во весь опор к Nску. Если бы у него были крылья, он взметнулся бы над землей, чтобы быстрее преодолеть это расстояние. Город был в огне. Оставалась надежда, что Анна успела добраться до крепости, но он понимал, что если она в городе, то едва ли кто-то пощадит ее. Почему-то так нелепо вспоминалось, как Оленин разгромил горный аул, а он сам пожалел черкесскую женщину с такими пронзительно несчастными глазами. За спиной раздавался топот копыт и тяжелое дыхание коней. - Корф, погоня! – кричал Репнин. Но это было словно из другой жизни. Весь он устремился туда, где зарево пламени поднималось в небо. Потому что там была его судьба. Впереди был пожар и разграбляющие город чеченцы. Позади погоня – куда ни кинь. Часть их отряда осталась, чтобы отразить нападение соперника. И впервые в жизни Владимир понимал, что он ничем не может помочь своим солдатам. С ними остался поручик Идаров. «Нахо! Там же еще Нахо!» - было следующей мыслью барона. Что ж, он сам на себя взвалил этот груз. Они с Репниным подъезжали к горящему городу, готовясь к самому худшему – что придется сражаться, что неизвестно сколько солдат они еще положат здесь. Готовились видеть горы трупов. Однако чеченцев уже не было – те покинули город совсем недавно. Владимир чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от запаха гари. Ехали по обезлюдевшим улицам. Где-то раздавались стоны и плач. Солдатам был отдан приказ немедленно начать оказывать помощь раненным – нужно было доставить всех несчастных в госпиталь, спасти всех уцелевших. Этот город больше не оживет. Это так ясно представлялось обоим друзьям, что оба были уверены в этом. Города больше нет. И отстраивать его заново в этом месте больше никто не решится. Он увядал все эти шесть лет после прошлого пожара. Второй раз не умирают. Смерть приходит лишь единожды. Владимир повернул свою голову в сторону дома, где жила Анна. Черт! Там же были раненные! - Володя, если там кто-то остался, они все мертвы, - хрипло проговорил Миша. В доме от пожара обвалилась крыша, но он все еще продолжал гореть. Зрелище было настолько жутким, что он отвернулся. Михаил Репнин не желал слушать треска, доносившегося от пожара. Вместо этого в его ушах почему-то отчаянно и настойчиво раздавался «Поцелуй», который когда-то давно пела Анна у Потоцкого. Пение соловья посреди адского пламени. Он вспомнил ее одухотворенное лицо, и то, сколько жизни и света было в ее глазах – тогда он полюбил ее. Той любовью, которая остается навсегда светом в памяти, даже тогда, когда угасает в сердце. Анна Ивановна Корф… Его давешняя мечта, которая так и не стала былью. Миша чувствовал, что не выдержит, что никогда не сможет сказать Лизе: «Анна умерла». Потому что сама мысль об этом кощунственна. Корф сжал зубы и направил лошадь к пылающему дому. - Нужно проверить, вдруг там… Не договорил. Спрыгнул с коня и помчался к воротам. - Ты с ума сошел, Корф? – заорал ему вслед Миша, едва оправившийся от собственного потрясения, понимая, что тот непременно войдет в пылающий дом. Далеко бежать не пришлось. В дом заходить не пришлось тоже. У ворот лежала скорчившаяся женская фигура, обрывки серой юбки привлекли его внимание, и Владимир почувствовал, что каждый шаг дается ему с трудом. Но продолжал идти. Шел и молился. Только бы не она. Только бы не она. Бог услышал его молитвы. Это была мадмуазель Дюбуа. Обгоревшая и с проломленной головой. Наклонился над учительницей пения. Присел рядом. В ногах сил больше не было. В душе тоже. Он чувствовал, что сам горит в этом аду. Тошнота усилилась. - Володя, пойдем, - Репнин взял его за руку. - Я не смогу без нее, - хрипло проговорил Владимир, - я не смогу… я так сильно ее люблю… И почувствовал, как из груди вырывается рыдание. Анна нашлась в крепости. - Анна, бегите! – шептала француженка, глядя, как рушатся стены дома, и как пламя перекидывается на ее платье. - Нет, Жанна, я вас не брошу, - рыдала Анна, пытаясь оттащить старую женщину от порога. Солдаты, находившиеся в ее доме, были найдены убитыми, когда они с мадмуазель Дюбуа вернулись из госпиталя поздним вечером. На улице было непривычно тихо, что настораживало обеих. А потом были трупы. Кровь, размазанная по полу. Перерезанные глотки. Анна не кричала. Ей казалось, что это дурной сон. Что этого не может быть. И эти красивые смеющиеся лица никак не могут выражать то, что они теперь выражали – темную бездну, которая затягивала и ее. Анну охватывал липкий ужас, и на подкашивающихся ногах она бросилась к соседнему дому, понимая, что если и найдет там что-то, так это смерть. Откуда-то издалека доносился топот копыт. И теперь уже вопли раздавались отовсюду. А потом услышала, как позади нее что-то начало резво потрескивать. В доме разгорался пожар. Мадмуазель Дюбуа потеряла сознание и уронила свечу на пол. Не соображая, что делать дальше, Анна, не помня себя, побежала назад. Она отчаянно тащила из дыма тело старой учительницы, но едва достигла порога дома, на них обрушилась балка, больно ударив ее по руке. Анна почувствовала, как по лицу начинают катиться слезы. Она подняла глаза на мадмуазель Дюбуа. Лицо старушки было залито кровью, однако она еще дышала и умоляла оставить ее здесь и бежать. Анна попыталась отбросить балку, и с третьего раза это ей удалось. Когда она с этим справилась, мадмуазель Дюбуа была уже мертва, а всадники приблизились настолько близко, что Анна поняла, что бежать ей не удастся. Все было кончено. Стоило ехать на Кавказ, чтобы найти здесь собственную смерть. И свою любовь. Стоило! А потом она увидела во главе отряда Уварова. Тот отчаянно жестикулировал, требуя, чтобы она немедленно отошла от рушившейся крыши дома. Но Анна продолжала упорно тащить за собой тело учительницы. Пока не лишилась чувств. - Аня… Анечка… Губы на ее губах. Она уже и забыла, какие они. Теплые. Твердые. И такие мягкие. Любимый, самый родной голос шептал ее имя. Но она так не хотела открывать глаза, понимая, что это сон. Что этого не может быть. Господин Березин констатировал у нее нервное истощение. Да к тому же серьезно пострадала рука от удара балки, множественные ожоги. Она не приходила в себя более суток. Затем ей дали снотворное, и еще сутки она проспала. Вокруг что-то происходило. Что-то далекое и неважное. Арестовали Оленина. Тот повесился на другой день в камере, потому узнать, был ли он шпионом британской разведки, а если нет, по какой причине сделался изменником, так и не удалось. Это было большим ударом по самолюбию Репнина, но сделать ничего было нельзя. Все решил случай и личные решения Оленина. Как бы ни было, в этой малой схватке он одержал верх. Город был разрушен. Крепость выстояла, сегодня выстояла, но совершенно обветшала, и могла не выдержать следующего набега горцев. Полковник Тейлье вздыхал о том, что еще немного, и ее попросту упразднят. А там и отставка не за горами. Идаров вернулся в крепость – раненный, но героем. Теперь Нахо, находившаяся все это время в госпитале, не отходила от него ни на шаг. Владимир увидел ее счастливый смех, понимая, что оживает. Объяснение с Уваровым. Его скупое: «Разбирайтесь сами!» В сущности, он так и остался неразгаданным и непонятым. Что его связывало с Анной? Собственные фантазии о любви или воспоминание о прошлом и прекрасной польке, на которой он когда-то был женат? Они так и не узнали этого. Через неделю его перевели под командование генерала Граббе. Уваров был убит в Ичкеринском лесу на возвышенности Кожалг-Дук в мае 1842 года. Но ни Корф, ни Репнин, ни Тейлье не застали этих событий, вернувшись с Кавказа. Бурная история с медальоном, разгоревшаяся с ошеломляющей силой. Репнин не без гордости продемонстрировал Владимиру портрет его собственной матери, обнаруженный у Тейлье. Удивление полковника: «А ведь верно! Немца и впрямь Корфом звали!». Воспоминания, сопоставление известных обоим фактов – отъезд поручика Тейлье на Кавказ и рождение Владимира в 1816 году ровно через 7 месяцев после этого события. В период, когда был зачат мальчик, как вспоминал полковник, Иван Корф был в отъезде, потому либо младенец был недоношенный, либо… Испорченные отношения между Верой и Иваном Корфами после появления на свет их первенца и последующее сближение барона с крепостной, появление в их доме Аннушки, и слезы матери в уголку, чтобы никто не заметил. Это ее несчастное: «Я сама, сама во всем виновата», врезавшееся в память маленького Володи. Неверие и непринятие открывшейся тайны в первые минуты. Ощущение гадливости к правилам света – ведь внешне все было вполне пристойно. И все-таки неверие. А потом Миша просто подвел обоих к зеркалу и велел внимательно посмотреть друг на друга. Первой все поняла госпожа Тейлье. «Милостивый Господи! – вскрикнула она. – А ведь князь прав, Павлуша! Володя – твой» И бросилась обнимать едва соображавшего штабс-капитана. Шумная радость полковника, признавшего сына в самом нелюбимом из своих офицеров, смущение и искренние поздравления Аглаи Дмитриевны. И слезы Владимира, которые он пытался скрыть ото всех. Но от Михаила не скроешь. Князь Репнин помимо радости за лучшего друга, получившего, наконец, возможность воссоединиться с возлюбленной, испытывал торжество и удовлетворение. Да, он не сумел вовремя выполнить задание Его Высочества, да, это не он раскрыл шпиона. Но зато разгадал старую тайну, едва не стоившую счастья двум близким ему людям. «Когда ты догадался, прохвост? – спросил Владимир позднее. «Почти сразу» «Так отчего же молчал?» «Доказательств не было» Веселый и беззаботный смех Корфа. Вернее, теперь уже, вероятно, Тейлье-младшего. А теперь его губы на ее губах. Анна открыла глаза. Его серебристый взгляд светился счастьем и спокойствием. И почему-то виски тоже были серебристыми. Этого она не помнила, этого не было прежде. - Ты будешь моей женой, - тихо проговорил он в ее сонное лицо. Не просил руки, нет. Просто сказал это, как утверждение. Просто поставил в известность. Она снова засыпала, думая, что это всего лишь сон. Потому что этого никогда не могло бы быть в жизни. Грех-то какой, Господи… И все-таки в эти минуты она была счастлива, зная, что проснувшись, почувствует всю тяжесть навалившейся на нее действительности. Ведь не может же быть все просто и хорошо. «Люблю тебя, Володенька» - сказала или нет? Кажется, он все-таки услышал - то ли мысли ее, то ли слова. Впрочем, во сне это было неважно. Ведь счастливая и странно спокойная улыбка заиграла на его губах. - Спи, родная моя, спи, - шептал он, глядя на нее. Судьба? Да, судьба. Как невыстреливший пистолет на дуэли когда-то очень давно. Владимир пережил это. Чтобы просто смотреть на нее спящую, зная, что теперь точно все будет хорошо. С ними.