Красная шапочка

Странное дело, но в этот раз испугался именно Адам. Испугался и даже не смог скрыть этого. Испугался слишком сильного желания накрыть своими губами губы прекрасного пленника. Испугался сладкого томления, вдруг затеплившегося внизу живота. Испугался пристального внимания, с которым смотрел на него неестественно спокойный Томми - изучающе смотрел большими карими глазами и крепко сжимал длинными пальцами край одеяла. Оборотень отстранился от блондина, опустил черные ресницы и даже закусил губу, наказывая себя за неумение притворяться. Буркнул под нос: - Я принесу тебе кувшин с водой, чтобы на всю ночь хватило. Почти бегом выскочил из комнаты, оставив блондина задумчиво смотреть ему вслед. Томми в этот момент переживал совершенно полярные эмоции, причем настолько сильные, что в какой-то момент вообще отключился от реальности происходящего. Он старался дышать глубоко и размеренно и, едва оборотень исчез в дверях, встряхнул головой, точно это могло помочь избавиться от атакующих мыслей. Помогло не особо. И он смиренно расслабился на постели, уставился в потолок. Итак, дело - дрянь. Во-первых, похоже, Адам хочет его не только будучи оборотнем. Только что так пялился, что его, Томми, бросило в жар от такого откровенного желания. Томми не смог припомнить, чтобы кто-нибудь когда-нибудь позволял себе так на него смотреть. Ощущение, будто смотрел и при этом ласкал без спроса, трогал и гладил без разрешения. При этом в глазах оборотня была такая сучья похоть, что у Томми задрожали пальцы - пришлось цепляться за одеяло, чтобы не показывать своей реакции, своего страха. Страха, смешанного с возбуждением. Томми тихо застонал. Запрокинул голову сильнее и сунул руку под одеяло, коснулся пальцами приподнявшегося члена. Вот же сволочь! Вот ведь блядь... Кому были адресованны ругательства Томми точно не мог сказать - то ли Адаму, то ли ему самому, то ли неожиданно похотливому Томми-младшему. Ругнулся про себя, потом еще и еще. Вытащил руку из-под одеяла, постарался успокоиться. Выходило странное "во-вторых". Странное и невероятное для понимания. Он, Томми, пойманный, запертый, раненный и беззащитный, похищенный и грубо изнасилованный, только что возбудился на своего мучителя. Возбудился, когда смотрел в его блестящие выразительные глаза, на его влажные полуоткрытые губы, на голую шею и плечи. Возбудился, когда тот был так близко - от жара и запаха его тела. Когда слушал его частое и сбивчивое дыхание, когда ощутил всю силу его желания. Сам задышал так же судорожно и часто и не смог отвести взгляда от дьявольски красивого лица. И было еще одно обстоятельство. Одна мысль, которая посетила Томми при наблюдении за тем, как оборотень испуганно отстранился, так и не осмелившись поцеловать. Это мысль пришла точно озарение и теперь крутилась в голове, не давала думать ни о чем ином. А мысль была такова - Адам, похоже, сам испугался такого своего желания. Поэтому шарахнулся в сторону, так ничего и не сделав. Не хочет казаться животным при свете дня? Не хочет брать силой? Но явно испытывает желание к нему, к Томми. Может, даже больше, чем желание? Может, и в самом деле, влечение? Он же говорил что-то подобное. А что это значит? Значит, оборотень имеет слабое место. А это, в свою очередь, значит - он, Томми, нашел лазейку для спасения! Когда вернулся Адам, успокоившийся и немного смущенный, Томми заставил себя улыбнуться ему. Заметил, как моментально вспыхнули глаза оборотня, как он весь точно ожил и, направившись к столику у постели больного, затараторил в своей, похоже, обычной манере: - Вот, теперь тебе не придется каждый раз звать меня, когда захочется пить. Нет, мне, конечно, приятно, что ты зовешь... Еще могу принести сока, правда он не свежевыжатый. Я не слишком люблю фрукты. Как твоя температура? Как рана? Можно обработать? Я немного умею. Он плюхнулся на кровать, снова слишком близко, и вопросительно уставился на блондина. Томми, все еще обдумывая свой план, отрешенно кивнул волку и сцепил зубы покрепче, понимая, что ступает на "опасный путь". И тогда оборотень мягко потянул одеяло на себя. Приспустил до Томовых бедер, потянулся и бережно откинул полы расстегнутой рубашки в стороны, оголяя торс блондина. На секунду замешкался, пытаясь не отвлекаться на подтянутую белую грудь пленника, на упругий живот, а потом склонился над раной. Ловко отклеил пластырь, удерживающий бинт на ране, и мягко скользнул пальцами с мазью по воспаленной коже. Томми тихо зашипел, но скорее не от боли, а от неожиданного этого касания. По коже побежали мурашки, и он, раздражаясь своей реакции, схватил руку Адама в свою, сжал и прошипел: - Аккуратнее... Адам вскинул глаза: - Прости, надо обработать - эта мазь снимет отек. Все еще больно, да? - Нет. То есть... Немного чувствительно. - Я постараюсь аккуратнее. Перевяжу, хорошо? Спросил, не поднимая глаз. Боялся, что пленник снова накричит, прогонит, а ему так хотелось хоть чуть-чуть загладить свое безоговорочную вину. Но, когда Томми вдруг выпустил его руку из захвата и спокойно, почти не раздумывая, произнес: "Да, хорошо.", радости Адама не было предела. Взялся за дело уверенно и сноровисто. Придвинулся чуть ближе, принялся легкими касаниями наносить противовоспалительную мазь, стараясь причинять минимум боли. В какой-то момент склонился так низко над Томовой раной, что черные пряди челки коснулись груди блондина. Коснулись и защекотали, снова насылая тысячи мурашек. Томми изо всех сил напрягся, пытаясь абстрагироваться от происходящего. Но выходило хреново. Он, почти голый, в одной рубашке и под одеялом, накинутым на бедра, лежал сейчас перед Адамом, а тот трогал горячими пальцами его тело, склонялся так низко, что не только мягкие волосы дразнили чувствительную кожу Томовой груди, но и горячее дыхание оборотня. Томми смотрел на голые плечи черноволосого, на грудь, которая была отлично видна в разрезе майки оттого, что Адам так низко склонялся. Смотрел на темные бугорки сосков, на гладкую, совершенно белую кожу - белую, словно обмазанную сметаной. Или обсыпанную мукой. Какое-то сумасшествие! С трудом вдруг вспомнил о своем "гениальном плане" и в ту же секунду сообразил, что, похоже, можно начинать воплощать его в жизнь прямо сейчас. - Адам... Можно спросить? Откуда такие познания в лечении? Ты случайно врачом нигде не работал? Так ловко у тебя выходит. Адам даже головы не поднял. Буркнул из-под челки: - Нет, я не врач. Просто пару раз видел ножевые раны, и как их обрабатывают. Ну, обеззараживание, перевязка и все такое. Осторожно приложил бинт к ранке и вскинул голову, когда Томми под его рукой вздрогнул от боли. - Прости... Потерпи, по-другому никак. Я почти закончил - только пластырем чистый бинт закрепить осталось. Вглядывался в побелевшее лицо Томми, а тот, разлепив пересохшие губы, в ответ даже попробовал пошутить: - Так-так... Похоже, рано я тебе комплимент отвесил! До искусства доктора тебе еще надо опыта поднабраться. Но Адам в очередной раз не понял шутки. Серьезно взглянул в темно-карие глаза, казавшиеся на бледной коже почти черными, и мотнул головой: - Не хочу учиться такому. Точнее, это, конечно, хорошо - уметь, но... Например, близкому человеку ты не сможешь помочь - слишком это страшно и больно, и руки не слушаются. Заклеил последний пластырь и выпрямился на постели, тогда как Томми во все глаза смотрел на него. Откровенность? Адам только что говорил о прошлом? В голове опять пронеслась мысль о верности своего плана. Наверное, игра началась вот прямо сейчас - надо только действовать аккуратнее, чтобы оборотень не догадался. Чтобы не заметил притворства. Следующий вопрос Томми задал сразу, опасаясь, правда, что волк разозлится. Но не задать не мог. - Ты кого-то уже спасал, как и меня? Ну, в смысле, ты только что сказал про близкого человека и помощь ему. Ты спас его? Адам опустил взгляд на свои руки, пару секунд смотрел на них, а потом отрицательно мотнул головой. Больше они в тот вечер не говорили. Адам почти сразу ушел из спальни, предварительно заварив Томми горячего чая и велев еще раз померять температуру. Томми, странно себя чувствующий из-за неожиданного прикосновения к жизни чужого человека, лежал и пытался продумать детали своего замысла. План был прост, но требовал достаточного тонкого и неспешного исполнения. Ко всему прочему план был еще очень ненадежен и сложен эмоционально. Но, как следует рассудив, Томми решил, что лучше так - рискнуть, поставив на карту все, бороться до последнего, чем истерить или беспомощной жертвой сносить прихоть похитителя. Однако, то ли от болезни, то ли от эмоционального напряжения последних суток, мысли Томми то и дело соскакивали на детали, вовсе не касающиеся непосредственно побега. Перед слипающимися от усталости глазами вдруг возникли образы-отрывки его жизни - причем возникали калейдоскопично и совершенно несвязно, и Томми, находясь в какой-то полудреме, был не в силах с этим бороться. Вот он видит себя в офисе - одетый с иголочки, красивый и вкусно пахнущий, слегка надменный. Идет по коридору и ловит на себе взгляды сослуживцев - взгляды разные, но, в основном, приветливые. И лишь начальник, тучный некрасивый очкарик, смотрит на него с неприязнью и сквозь зубы приветствует. А вот он ночью в клубе, в расстегнутой рубашке, с галстуком, болтающимся на обнаженной шее; пьяный, перемазанный чьей-то помадой, с челкой, прилипшей к лицу. Пьет как рыба - точно утро никогда не наступит, висит на каком-то парне. А теперь он дома - завтракает и прячет глаза от этого самого парня, который сидит напротив. Его ночного увлечения, имени которого, он как ни напрягается, не может вспомнить. А вот воспоминание с мамой: она сидит у него в гостях и, то краснея, то бледнея, пытается намекнуть, что ему, Томми, надо бы сходить к психологу. Мама все ждет, когда сын полюбит прекрасную добрую девушку. А вот он, Томми, пьет чай с коллегой по работе и лучшим другом Монте. Тот с восторгом описывает звук и дизайн новой гитары, продажами которой вскоре займется он, Томми. Томми слушает и понимает, что чего-то в его жизни не достает - вроде день его забит под завязку работой, периодическими тусами и ночными сеансами кино, но какое-то все это пустое, незначительное. Завидует тому, что Монте, кроме того, что является отличным компьютерщиком, еще и умудряется высококлассно играть на гитаре. И даже периодически выступать по клубам! Он, Томми, тоже же бы так хотел. Быть может, так и будет - вот только надо время найти... А вот его комната. Его спальня и одновременно домашний кинотеатр. Какое-то кино, яркая картинка... Но он не смотрит. Сидит, зажав в руках бокал с виски, и стеклянными глазами глядит в окно. Никого рядом. Нет ни души. И вдруг перед ним появляется Адам. Подходит, садится у ног и восхищенно смотрит сначала на губы Томми, а потом на его руки. Говорит о том, что такие руки созданы для музыкальных интструментов. А потом Томми видит его лицо всего в паре сантиметров от своего собственного. Светлые бездонные глаза все ближе и ближе, и Томми сам приоткрывает губы. Встречает красные губы Адама... Какие сладкие! Мягкие и вкусные. И язык... Шершавый, юркий. Бесстыжий совершенно! Черт... Томми вздрогнул и проснулся. Похлопал ресницами и схватился за челку, прилипшую к мокрому лбу, убрал ее с глаз. Быстро окинул комнату взглядом. Фух... Твою мать, что это было? Что за хрень? Перевернулся на бок, потом на другой. Потом поерзал и снова лег на спину. Недовольно и шумно выдохнул, чувствуя, как горит лицо от жаркого поцелуя в своем видении. С трудом подавил непреодалимое желание отхлестать самого себя по щекам за то, что... ха, за то что, Адам ему приснился? А может, это чертового лесного колдуна надо отхлестать по щекам? Какого хрена он смеет сниться? И тем более лезть с поцелуями? Интересно, кстати... А что бы получилось, если бы они познакомились при других обстоятельствах? Тут Томми и взаправду шлепнул себя по щеке. Это же надо - о чем он думает? Может, все-таки рана виновата в том, что он то собирается обмануть и выдать своего похитителя полиции, то грезит о поцелуе с ним во сне? Определенно, виновата рана. И антибиотики. - Ты чего? Ты... в порядке? Голос черноволосого заставил Томми подскачить на кровати. Адам стоял у двери и удивленно таращился на взъерошенного блондина: - Томми, ты чего себя по лицу бьешь? Смотрел, как щеки пленника моментально окрасились в малиновый цвет, слушал его запинающуюся речь: - Я... у меня просто... Голова закружилась. Ну, я испугался потерять сознание и шлепнул себя. А чего такого-то? Томми выглядел крайне забавно - с пунцовыми щеками, нервно мнущий одеяло в руках и запинающийся на каждом слове. Но Адам почти не обратил внимания на его замешательство, думая о своем. Несмело шагнул в комнату. Остановился в паре шагов от кровати блондина и постарался говорить спокойно: - Томми, я ужин приготовил. Немного картошки и сельдь из банки, салат зеленый. Ты как, непротив? Удивился, когда блондин, всего лишь мгновенье поразмыслив, кивнул. Согласился без скандала! Быть может, снова голоден? Адам даже переспросил, боясь ошибиться: - Ты непротив? Точно? Окей, но... Замялся, не зная, как продолжить. Но красивые карие глаза вопрошающе смотрели из-под пушистой белой челки, и Адаму пришлось разом выдавить из себя невеселую правду: - Я хочу, чтобы ты поужинал не здесь, а у себя... то есть наверху, в комнате. Я накрыл тебе там пару минут назад. А что хочешь из напитков? Сок, чай, кофе или что-то алкогольное? Едва успел договорить, как Томми гордо вскинул острый подбородок. Насмешливо прищурился и тряхнул челкой: - Быстро я тебе надоел - убираешь меня с глаз подальше? Еще и запрешь, да? Адам снова приложил усилие, чтобы отвечать как можно спокойнее и беззаботнее: - Нет, ты мне не надоел, не говори глупости! Мне приятно с тобой общаться, да что там - мне приятно просто на тебя смотреть. Ты такой... необыкновенный! Красивый, изящный, сексуальный. Да ты и сам знаешь, наверное. - Тогда в чем дело? Зачем гонишь наверх и запираешь? В эту минуту Адам по-настоящему себя ненавидел. Так сильно, что с трудом смог расцепить челюсти для ответа: - Томми... За окном - ночь. Я перекинусь в любую минуту. И даже не смог поднять голову на своего пленника. Не хотел видеть на его прекрасном лице наверняка появившуюся гримасу отвращения и страха. Просто шагнул ближе и торопливо объяснил: - Луна уже на небе, и я чувствую сильную сонливость. И как только отрублюсь, появится он, волк. Ты же ранен и слаб, и не сможешь оказать ему достойного сопротивления. Я унесу тебя наверх, и ты запрешься изнутри. Здесь, в моей спальне, так не вышло бы - ненадежный замок. А там, наверху, крепкий замок и хорошая дверь. Если вдруг волку вздумается тебя искать, он не попадет туда. Хотя, может, он сразу сбежит в лес. Я не знаю, что он сделает сегодня. Я вообще никогда не знаю, чего от него ждать. В общем, такие дела. Договорил. Робко глянул на молчащего блондина и почувствовал, как сердце еркнуло от увиденного. Томми сидел, поджав ноги и задрав голову, смотрел на Адама огромными испуганными глазами - бледный, как рубашка на нем. Вцепился в одеяло и заметно дрожащим голосом произнес: - Н...не надо меня нести. Я сам могу дойти. Только дай мне мою одежду. Адам кивнул и вышел из комнаты. Спустя пару минут вернулся, протянул Томми что-то похожее на пижамные штаны. Глянул виновато: - Я кинул в стирку твое белье и джинсы с футболкой. Но вот эти штаны должны быть как раз. Я отвернусь, а ты переодевайся. Только... поторопись, хорошо? Но Томми не надо было торопить. Что-то в глазах Адама, что-то странно светящееся, с желто-золотистым отблеском, заставило Томми, игнорируя боль в боку, поспешно слезть с кровати и, как только волк отвернулся, спешно натянуть пижамные штаны. Однако, резкое движение не прошло даром - заставило побелеть от боли и сдавленно вскрикнуть. Перед глазами вдруг все расплылось, и пол поехал из-под ног. Но упасть ему не позволили. Адам, услышав тихий вскрик, развернулся и мгновенно оказался рядом с блондином. Успел подхватить его худенькое тело, поднял на руки. Проворчал почти ласково, глядя, как Томми медленно приходит в себя: - Ну, вот, а ты собирался идти наверх по длинной лестнице! Я сказал, что понесу тебя - расслабся и отдыхай. Ободряюще улыбнулся слегка порозовевшему блондину, развернулся и понес его через комнату. С пугающим удовольствием почувствовал, как тонкие руки обвились вокруг его шеи, как нежно коснулись пряди белых волос его голого плеча. Спрятав взгляд за черной челкой, тайком рассматривал хорошенький профиль своего пленника. Даже один раз споткнулся на лестнице, засмотревшись, и сразу испуганно зашептал: - Ой, прости! Не больно? Но белокурая голова отрицательно качнулась, и оборотень снова принялся подглядывать. Красивый... Такой совершенный. И он, Адам, причинил и причиняет этому совершенному творению вред. Видимо, правильно его Томми назвал уродом. Заторопился со своей драгоценной ношей на руках. Сердце, чувствующее черную ночь и яркую луну на небе, убыстрило свой бег. Адам переступал по ступенькам и ощущал, как невыносимая, неестественная сонливость забирается в голову, в мышцы. Запахи стали острее, зрение четче, а краски наоборот размылись. Он с трудом перешагнул последнюю ступеньку, едва удерживая Томми в слабеющих руках. Донес до кровати, опустил, чуть не уронив, и дрожащей рукой вытер со лба проступивший от проклятой слабости пот. Запинаясь, проговорил: - Вот ужин. А еще вода и вино. И ключи. Закройся сразу же, как только я выйду, и не открывай мне, что бы ни случилось! И Томми... Посмотрел сверху на точно онемевшего блондина - сидит, послушный, как ребенок, растерянно хлопает длинными ресницами - и улыбнулся ему. - Увидимся утром, Томми...