Красная шапочка

Он не заметил как задремал. Воспаленные глаза словно сами собой закрылись, и он провалился в темную яму сна, тяжелого, без сновидений. И наверное в любое другое утро он не почувствовал бы легких поцелуев проснувшегося Адама, но сегодня было совсем иное утро. Его выбросило из дремы стремительно и беспощадно, и вот он уже смотрит в синие глаза, а оборотень нависает на ним и улыбается: - Прости, я разбудил тебя? Ты так крепко спал, что я подумал - не проснешься даже если я тебя зацелую с ног до головы. Он улыбался как всегда обаятельно и, казалось, искренне. Он был явно после душа, судя по влажным волосам, свисающим на глаза, и запаху геля. Томми молчал и рассматривал его, чувствуя, как тяжело становится дышать. Как учащается бег разбитого вдребезги сердца. Адам недолго думая снова потянулся за поцелуем, но Томми в последний момент отвернулся. Губы черноволосого ткнулись ему в щеку, а сам он недовольно хмыкнул и осторожно поддел подбородок Томми пальцем, намереваясь все же добраться до губ упрямца. И получил смачный шлепок по руке. Ойкнул, однако даже не успел возмутиться. Томми вдруг спихнул его с себя, а сам порывисто сел, зачем-то хватаясь за подушку. Застыл так, пока черноволосый тоже принимал сидячее положение и тревожно вопрошал: - Малыш, ты меня пугаешь. Что случилось, Томми? Волк снова причинил тебе боль? Я проснулся рядом с тобой и... - Нет. Он ничего мне не сделал. Голос Томми прозвучал агрессивно и резко, а сам он, вцепившись в подушку, по-прежнему сидел, напряженно вытянув спину, и смотрел прямо перед собой. Избегал смотреть в лицо Адама. - Тогда что? Плохой сон, кошмар? Давай, я обниму и... - Не прикасайся ко мне! Томми, не удержавшись, вскрикнул. Шарахнулся от приподнявшегося было Адама к стене и теперь смотрел на него оттуда почти черными чужими глазами. Черноволосый оборотень протянул в успокаивающем жесте руку и снова попытался: - Томми, что не так? Я напугал тебя? Я... снова проснулся сегодня в крови и грязи, но похоже, в этот раз это моя кровь... Адам осекся и умолк. Блондин выглядел бледным и расстроенным, явно не слушал и кусал губы. Адам осторожно опустился обратно на кровать, стараясь сильно не тревожить раненный бок, и снова позвал Томми по имени. А Томми молчал. Не мог заставить себя выдавить ни звука. Он совсем по-другому представлял их утренний разговор. Почему-то ему думалось, он сможет вести себя спокойно, холодно. Сможет задавать вопросы, требовать правдивых ответов и вывести Адама на чистую воду. Но все пошло прахом, и его надуманное спокойствие и намеренная холодность, стоило заглянуть в эти чертовы глаза, стоило ощутить поцелуи проклятых порочных губ. Когда обманщик успел так основательно поселиться у него в сердце? Томми отложил подушку, слез с кровати. Сделал пару шагов к окну, а потом обернулся. Снова сердце прыгнуло куда-то в горло, когда взгляд упал на растерянное и такое непонимающее выражение лица Адама. Нет, невозможно это терпеть. - Что со мной случилось? Что с тобой случилось, Адам? Как вышло, что ты настолько бесчеловечно и легко играешь чужими жизнями? Сам научился или этому где-то обучают? Я среди прочих оказался, наверное, самым легковерным? Он выплевывал слова прямо в лживое красивое лицо и прятал руки в карманах, чтобы оборотень не заметил, как сильно его трясет. Нельзя доставить Адаму удовольствие лицезреть, насколько сильно ему удалось ранить. Пару минут Адам все также непонимающе взирал на блондина, а потом вдруг все переменилось. Искристые глаза потухли, а кончики красивых губы траурно опустились. Он немного побледнел и опустил темные ресницы. Достаточно долго молчал, словно раздумывая о чем-то, по-мальчишески теребил подол чистой футболки. Так и не поднимая глаза, тихо проговорил точно самому себе: - Значит, ОН видел больше, чем я думал. Жаль, что ОН рассказал об этом первый. Губы Томми дрожали: - Вот только не надо начинать историю о том, что ты собирался мне все рассказать! Я все равно не поверю, Адам. Хотелось сделать одновременно две вещи. Бросится вон из комнаты, чтобы не видеть, как задумчиво хмурит брови Адам и все так же прячет глаза. И бросится с кулаками на него, заставить говорить, заставить смотреть на себя, оправдываться, просить прощения, делать хоть что-то, только чтобы он не сидел с таким отрешенным видом, словно ничего не происходит, словно они говорят о какой-то ерунде, не стоящей его, Адама, волнения! А может он вовсе и не волнуется? Если он лишь играл, забавлялся, то чего ему волноваться? Игрушка стала непослушной - сменит на новую. Адам, наконец, подал голос. Убрал невысохшую челку с глаз и, едва слышно вздохнув, проговорил: - А в чего ты поверишь, Томми? Скажи, я попробую тебе ответить. Блондин скрестил руки на груди, точно защищаясь. Усмехнулся: - Я не буду тебе помогать и подсказывать, как выбраться из ситуации, в которую ты попал. Скажу лишь - я все знаю. Знаю о том, что ты тут вовсе не сидел в одиночестве, а таскал несчастных жертв для своего развлечения. - Жертв? Адам поднял голову и посмотрел Томми прямо в глаза. Даже слегка улыбнулся. И эта улыбочка окончательно вывела Томми из себя. Шагнул к черноволосому оборотню ближе и выпалил: - Ты считаешь, это смешно? Похищать людей и удерживать их против воли? Запугивать, ломать, играться их чувствами? Правда, ведь смешно! Обхохочешься! Синие глаза оборотня, наконец, немного ожили. Адам тоже поднялся с места и встал ровно напротив Томми. Голос его звучал глухо: - А ты считаешь, такой как я заслуживает одиночества? Томми даже задохнулся: - Никто не заслуживает. Но то, что ты делал, это... Подло! - А что я такого делал? Расскажи мне, раз ты все знаешь. Синие глаза теперь горели раздражением и каким-то наигранным весельем. Томми смотрел на черноволосого и не узнавал его: с вызовом вскинутые брови, стальной блеск глаз, презрительно изогнутые губы и резкий низкий голос. Неожиданно, впервые, блондин заметил, насколько хищной является красота оборотня - он злился сейчас и походил одновременно на себя и на свое ночное воплощение, только вздыбленной шерсти на загривке не хватало и белых торчащих клыков. Блондин в отчаянии запустил пятерню в свои спутанные волосы. Попробовал в очередной раз взять себя в руки и хотя бы попытаться нормально говорить, а не кричать. - Я расскажу, раз сам ты слишком труслив, чтобы говорить самому. Ты говорил все время о своем одиночестве, а сам, оказывается, занимался похищением людей. Было это? Оборотень молчал, по-прежнему чуть насмешливо улыбаясь. Смотрел прямо в глаза Томми и не отвечал. Блондин скрестил руки на груди, точно обороняясь: - Будем считать молчание - знак согласия. Мне продолжить? Кивок черноволосой головы. Ладно... - Ты влюблял в себя, пользуясь своей внешностью и вызывая к себе сочувствие. Строил из себя ангела во плоти, потакал всем желаниям, чтобы завоевать, вызвать симпатию, привязать к себе! Но играть вечно нельзя, так ведь, Адам? И тебе надоедали собственные "игрушки". Тогда ты шел и избавлялся от них, меняя на другие. Это они научили тебя всем этим фокусам в постели? Неплохо, однако. Адам открыто усмехнулся, тоже явно заводясь. Вдруг взял и нахально подмигнул Томми: - Я еще многого тебе не показал. Тебе бы понравилось! Едва успел договорить, как ладонь Томми наотмашь хлестнула его по лицу. Блондин дрожал: - Ты больше не коснешься меня, сволочь! Я думал, ты что-то ко мне испытываешь. Я повелся на твою доброту, я испытывал к тебе жалость! А ты, оказывается, методично делал из меня послушную шлюшку из своей коллекции? Адам откинул упавшую на глаза челку. Посмотрел на Томми долгим изучающим взглядом и скорее выплюнул, чем сказал: - Сколько интересного я сегодня узнал. Оказывается, ты меня всего лишь жалел. Очень мило. Но мне не нужна ничья жалость! Последние слова прозвенели злостью. Однако, Томми не отступил и не испугался. Теперь только до конца! Он должен узнать все. - Да, я пожалел тебя, но вижу, ты совершенно не нуждаешься ни в сочувствии, ни в жалости. Скорее, нуждаются те, кого ты использовал и обманывал. Сколько их было Адам? Как много до меня? Адам вскинул голову: - Это так важно тебе? - Да. Пожал плечами: - Их было трое. Ах, нет. Четверо. В итоге, пять вместе с тобой. Томми закрыл на секунду глаза, чувствуя непреодолимое желание съездить по смазливой физиономии снова. Попытался успокоиться - было так стыдно показывать Адаму свое расстройство, свою изломанную веру. Открыл глаза и холодно продолжил: - Может, хотя бы попытаешься рассказать для чего весь этот фарс? Так, чтобы я понял. Адам вдруг вполне искренне удивился: - А ты правда хочешь понять? Я-то думал, ты уже все насчет меня решил. Вынес вердикт, который не подлежит пересмотрению. - Ты веселишься. Тебе весело? - Если честно, не очень, Томми. Я не знаю, чего ты ждешь от меня. Блондин тяжело вздохнул. Снова вернулась ушедшая было дрожь в пальцах. Даже себе он никак не мог признаться в том, насколько ему страшно. Страшно узнать о том, что он так сильно ошибался. Едва слышно вымолвил: - Я жду, чтобы ты сказал мне правду. Это все, чего я хочу. - Хорошо. Адам вдруг странно спокойно согласился. Опустился на краешек Томовой кровати. Пару мгновений сидел и молчал, снова теребил свою футболку, пока Томми возвышался над ним и кусал губы, не в силах отвести взгляд от красного следа на лице оборотня, оставшегося от удара. Почему-то ему самому было больно, и лицо горело, точно это не он ударил, а его... А потом Адам начал рассказ. - Они все... Они мне были нужны. Очень сильно. Каждый из них помог мне, и жаль, что я заставил их страдать. Если бы не они, я бы здесь спятил, спился от одиночества или покончил бы с собой. Знаешь, одиночество странная и страшная штука, Томми. У одиночества тысячи оттенков и крайностей, как у разбитого зеркала. Оно может с насмешкой отразить твою красоту, необыкновенную, но никому не нужную, или поранить тебе руки, просто чтобы напомнить, что ты еще живешь на этой земле. Что по твоим венам еще бежит горячая кровь. Не знаю, знакомо ли тебе одиночество в той же мере как мне, но я могу тебе рассказать - я изучил это чувство в полной мере. Есть прекрасное время дня - утро. Не знаю, любишь ли ты это время суток, а вот я люблю. Не раннее утро, а именно позднее, когда солнце уже нагрело твою комнату и прямо-таки силой вытаскивает тебя из кровати. Ты улыбаешься этому теплу, встаешь, идешь в душ, потом спешишь поставить чайник и заглядываешь в холодильник. Стоишь за шипящей сковородкой, готовишь себе завтрак и слушаешь радио. Радуешься любимым песням, хохочешь над шутками диджеев, грустишь от новостей об убийствах и войнах. Садишься за стол, принимаешься за завтрак, а потом... Обнаруживаешь себя сидящим за остывшим омлетом и глядящим в одну точку. Куда-то делось все настроение, куда-то пропал аппетит, куда-то исчезло желание слушать музыку и болтливых ведущих. А это просто вдруг вспомнилось, что на многие мили вокруг ты совершенно один. И вся эта суета, утреннее предвкушение чудесного дня - все это глупость, все это несусветица, все это для нормальных людей, у которых не отрастают по ночам уши и хвост. Ты сидишь и не знаешь, для чего все это - этот дом, эта музыка из динамиков, телефон и трещащий новостями телевизор. Это все видимость, это все твое дикое желание казаться таким, как все! Это не твой мир. Миру до тебя нет никакого дела. Бродишь по дому, как привидение, пытаясь вспомнить, зачем куда-то поутру торопился. И так из месяца в месяц, из года в год, пока однажды ты не плюешь на все это и не остаешься в постели, зарывшись по уши в одеяло. Зачем куда-то идти, что-то делать, зачем слушать голоса из нормального мира, когда ты не имеешь к нему ровно никакого отношения? Когда не с кем обсудить любимые песни, некому пожаловаться на подгоревший омлет, некому тебя похвалить за вкусно сваренный кофе. Бывали дни, когда я не вставал с постели до вечера - лежал и смотрел в потолок, представляя себя обычным человеком. У которого есть друг, любимый, вторая половинка - как угодно назови. В общем, тот, кто спасает тебя от бессмысленности каждый божий день. Мне представлялось, что он на работе, а я жду его, чтобы вечером встретить на пороге и пригласить его на прогулку. Иди я представлял, как накрываю нам ужин и откупориваю вино, расставляю красивые бокалы. Представлял наши ночи, обнаженные тела, наши нежные слова друг другу... Я реально мог провести в грезах целые дни! Этот путь вел меня прямиком к сумасшествию, и однажды, когда я не смог вспомнить несколько последних дней, я остановился со своими фантазиями. Я попробовал воплотить их в жизнь. Устроился на работу в городе. Работал днем, а вечером ходил по клубам, мечтая встретить там свою половинку. Но смешно вышло. Я мог тусить лишь до момента как сядет солнце, а дальше мне следовало ехать домой. Забавно, да? Как в старой сказке о Золушке, которой нужно бежать с бала, когда начинается все самое интересное. В общем, "нормальным" у меня почти получилось стать, но я по-прежнему был одинок. Потом был период пьянства - я тебе как-то говорил, что не хотел бы помнить себя того периода. Я пил как рыба, до скотского состояния, тратил почти все заработанные деньги на выпивку. Мне хотелось забыться, не помнить, не думать, перестать себя ненавидеть хоть на время. Мне хотелось нравиться самому себе. Мне хотелось нравиться другим людям, тусить с новыми друзьями, обсуждать сиськи их подружек, заглядываться украдкой на симпатичных парней, и мечтать, мечтать, мечтать... О будущем. И вот однажды, будучи в дугаря пьяным, я чрезвычайно осмелел и утащил с вечеринки приглянувшегося паренька. Ну, как утащил... Его звали Дейвом, и он доверчиво ушел со мной. Был теплый вечер, мы оба были абсолютно пьяны и абсолютно влюблены друг в друга - по-крайней мере в тот момент нам так казалось. А когда пришла ночь и я немного протрезвел, то запер его в этой комнате, чтобы спасти от волка. И утром я... не смог его отпустить. Просто не смог и все. Я был так счастлив, проснувшись. Я точно сошел с ума от радости. Я был в доме, и не один! Здесь, рядом, еще одно живое и теплое существо, которому я смогу подарить свое сердце, свою заботу, свою жизнь в конце концов. У меня точно выросли крылья. Мне снова захотелось слушать музыку, готовить объемный вкусный завтрак, варить какао, накрывать на стол. И говорить. Боже, мне хотелось говорить с Дейвом о тысячах вещей! О нем, о его жизни и его увлечениях. О тысячах мелочей - о шмотках, о тв-шоу, о любимых актерах, о путешествиях, в которых он бывал. И столь же приятное во всем этом - слушать. Слышать его голос, его интонации, смотреть в его миловидное лицо. Впервые за долгое время я ощутил себя "обычным". И я даже представить себе не мог, что это так здорово. Он замолчал, обрывая рассказ. Все так же не поднимал головы и лишь дышал словно через силу. Томми смотрел на оборотня снизу вверх и не знал, то ли плакать ему, то ли смеяться. - А как же тот же Дейв, Адам? Ты не подумал, что ему не очень хочется быть запертым в четырех стенах и служить тебе домашним питомцем? У него была своя жизнь: близкие, друзья, работа. Ты взял и лишил его всего просто потому, что тебе этого хотелось! Это ненормально, понимаешь? Черноволосый, наконец, поднял глаза. Как-то вымученно улыбнулся и ответил: - Понимаю. Но... я не знаю, как тебе объяснить. Я был так счастлив, что был был уверен - и его я сделаю его счастливым. Конечно, надо было лишь приложить некоторые усилия. - Ага. Соблазнить его, задурить ему голову, не давая возможности спастись от тебя. Несколько жестоко, не находишь? - Да, есть немного. Но была еще одна ошибка, о которой я узнал лишь время спустя. Томми не смог не съязвить: - Да ты что? Только одна? Однако, Адам, погруженный в свои мысли, даже ухом не повел. Продолжил, снова опуская длинные ресницы: - Я не подумал, что совсем не знаю его. Его характер, душу, его мысли. Я не подумал о том, что пока он влюбляется в меня, я сам могу и не влюбиться. Все же желание не быть одному и любовь - это слишком разные чувства! И однажды услышав от него признание, я вдруг понял, что не могу вымолвить и слова. Я не люблю его. Я не смог полюбить. Томми укусил себя за губу так, что аж почувствовал металлический вкус крови во рту. Теперь его всего с ног до головы потряхивало. - И ты не боялся, что он может рассказать о тебе? Что любой их них может сдать тебя властям? - Боялся, конечно. Но... В общем, никому из них я не стал врагом. Никто из них не узнал о том, что он гостил у меня не первый. Они грустили по мне при расставании, а я грустил о том, что не смог полюбить ни одного из них по-настоящему. - И все равно ты каждый раз начинал по-новой. Скотина. Бездушная к тому же. - Начинал. Я искал и... Я нашел тебя! - Адам! Умоляю, не надо. Голос Томми оглушил даже его самого. Поморщился, как от зубной боли, и взглянул в лицо оборотня. Тот теперь сидел и блестел глазами, собираясь продолжить свои, по мнению Томми, лживые признания. - Ладно, давай дальше. Ты избавился от Дейва, а потом нашел нового, так? А однажды ты слишком заигрался, слишком сильно привязал к себе человека. Русоволосого, кудрявого, с орехово-зелеными глазами. Помнишь такого? Адам вздрогнул, точно от удара. В потемневших глазах появился страх смешанный с удивлением. Прошептал одними губами: - Откуда ты... - Я видел его там, на балкончике. Он снился мне, приходил раза два. Он говорил и грустил по тебе. Я был им, я страдал вместо него. И я падал... Как ты мог, Адам, мать твою? Ты довел парня до самоубийства? Адам, белея на глазах, вскочил. Метнулся к двери, но замер на пороге. Потом развернулся к Томми. Некоторое время смотрел на него, думая о чем-то своем, а потом вдруг сказал нечто непонятное: - Он приходил к тебе? Призрак Никки? Это... странно. Все это очень странно. Видимо, твоя история, твой этот... за спиной, привлекают к тебе и другие неупокоевшиеся души. Это становится опасно, черт. Адам косился куда-то в сторону от Томми, а у того окончательно закончилось терпение: - Что ты несешь? Что ты мне мозги крутишь, Адам? Черноволосый выглядел взволнованным и немного испуганным. Шагнул к Томми и затараторил: - Я понимаю, сейчас я вижусь тебе чудовищем и уродом, и ты не слишком веришь мне, но... Томми, твое самоуничижение из-за смерти отца, в которой ты считаешь себя главным виновником - это привлекает к тебе потустороннюю недобрую энергию! Томми недоверчиво глянул, а потом истерически хохотнул: - Ты решил и имя моего отца вплести? Прошу, не ковыряйся в моих ранах, Адам. Это уже перебор. Но Адам не отступал. Схватил блондина за предплечья, заставляя слушать себя: - Послушай, Томми, это серьезно. Я сейчас не вру тебе! Томми, я не знаю почему, но я вижу призрак у тебя за спиной. Увидел сразу, как только ты появился здесь. И я думаю, это... твой отец. Он находится почти постоянно рядом, и он пришел с какой-то целью. Я думаю, он здесь для того, чтобы ты простил себя - я даже в этом уверен. Но это неправильно, что мертвая энергия касается тебя, это опасно! Он словно пометил тебя, выделил, и кто знает, чем это может кончится - вон, к тебе заявился мой Никки и... - Господи, Адам, замолчи! Заткнись! Ты совсем ненормальный? Томми не выдержал этой пытки. Скинул руки черноволосого с себя и отпихнул его, а потом вдруг шагнул следом. Карие глаза его горели настоящим страданием. - Ты свел с ума своего Никки, а теперь за меня взялся? Я не псих, и я не настолько влюблен в тебя, чтобы верить всему, что... Господи, что я говорю. Я вообще не люблю тебя! Как можно любить такое двуличное создание, как ты? Он выкрикнул последние слова, чувствуя как внутри что-то протестующе вспыхнуло, загорелось, зажглось. Зажгло вдруг в горле, в носу, в глазах - и он не сразу понял, что плачет. Слезы разочарования и обиды текли по раскрасневшимся щекам, а сам он стоял и с силой вжимал Адама в стену, зажав его футболку в кулаке. Пухлые знакомые губы оказались так близко, а красивые синие глаза в обрамлении густых ресниц смотрели с такой тревогой и печалью, что несчастный блондин почувствовал - еще секунда, и он сорвется в истерику и разрыдается от боли прямо у своего мучителя на груди. Будет просить о прекращении этой пытки, о поцелуях, о немедленном расставании, о немедленной жаркой ласке... Не сможет выбрать, чего же он на самом деле хочет, и снова сдастся на милость своему соблазнителю. Этого никак нельзя допустить. Пора с этим всем заканчивать. Он глубоко вздохнул и отстранился. Отпустил футболку Адама, провел по своему лицу рукой, утирая постыдные горькие слезы. Поднял покрасневшие глаза на оборотня и тихо проговорил: - Я хочу уйти. Немедленно. Оборотень замотал головой: - Но Томми, это опасно! Ты помнишь, что мы ждем сегодня новостей о Кристе, жене Рисса? - Помню. Если, конечно, ты с ней в самом деле говорил, а не наплел мне "с три короба", чтобы я считал себя обязанным тебе. Голос Адама обиженно дрогнул: - Не надо так. Я бы никогда не соврал тебе в таком деле. И вообще я не врал тебе, я просто умалчивал о... - Я хочу уйти. Так ты отпустишь меня? Томми смотрел прямо в лицо черноволосому. Тот был бледен и хмурил брови, а глаза потемнели почти до черного. Его ответ почему-то не удивил блондина. - Нет. Томми вскинул подбородок и усмехнулся: - Адам, твои чары больше не подействует на меня теперь, когда я знаю, что ты из себя представляешь. Отпусти или я превращу твою жизнь в ад, а я могу быть просто невыносимым! Теперь Адам усмехнулся. Усмешка вышла сухая и кривоватая, а голос снова звучал глухо: - Моя жизнь и так давно уже ад. Я барахтаюсь в нем из года в год, с утра до ночи, и никак не пойму - почему? Ведь в аду наказывают за грехи? А я наказан потому, что просто родился? Томми, я не хочу тебя отпускать только потому, что наш разговор еще не закончен. Я вижу, ты страдаешь и я знаю, что виноват. Давай сейчас разойдемся ненадолго, остынем, а потом еще раз попробуем поговорить, хорошо? Блондин удивленно хлопнул длинными ресницами. Открыл было рот, собираясь сообщить, что не намерен ждать, пока он, Адам, опять выдумает какую-нибудь драматичную ложь. Но черноволосый уже отстранился от стены и поспешно шагнул в коридор. Обернулся, стоя на лестнице: - Отдохни. Я сделаю нам чай. Если захочешь, спустись, позавтракай. Я не буду тебя смущать своим присутствием, но если вдруг понадоблюсь, то буду в своей комнате. Он грустно смотрел в спину Томми - тот и не думал принимать приглашение. Через два часа хмурый и осунувшийся пленник, полностью одетый и запасшийся двумя острыми пластинами, одними из тех, которые он когда-то попрятал по всему дому, стоял у лестницы. Сердце гулко отдавалось в висках, ему было жарко и душно, и казалось, он дышит так шумно, что его слышно по всему дому. Оглянулся в последний раз на свою "темницу", на свой красный плащ, который грел его самыми страшными ночами в его жизни, и шагнул на первую ступеньку. Покрался аккуратненько, ежеминутно прислушиваясь, пытаясь по звукам определить, где в доме находится Адам. Осторожно высунул нос из коридора в гостинную - никого. Покрался дальше и застыл у закрытой двери оборотня. Неужто не обманул? Сидит в своей комнате, как и обещал? На мгновенье вдруг возникло почти непреодолимое желание схватиться за ручку двери и войти к нему. Увидеть прекрасное, уже такое родное лицо, обвить руками длинную белую шею, поцеловать в сочные мягкие губы и позволить ему говорить, говорить... Пусть снова утянет в свои хитросплетенные сети, пусть, улыбаясь, скажет, что никого никогда так не любил как его, Томми. Пусть ласкает и согревает своим теплом, а он, Томми, попробует поверить, что никогда не наступит тот момент, когда выяснится, что он тоже всего лишь очередная игрушка оборотня в его стремлении спастись от одиночества. Он с трудом оторвал взгляд от двери Адама и бесшумно пробрался в прихожую. Остановился у того самого окна и ловко оттянул конец выбитой Уолтом доски в сторону. Пролез через достаточно широкое отверстие, уселся на подоконник и оттолкнулся. Аккуратно приземлился на мягкую землю, и вернул доску на свое место, в точности, где она раньше и была. И почти бегом бросился через заросший одичавший сад.