Pandora's syndrome-2.

Четыре месяца назад.

Hess Is More-Yes Boss

      Женщины правят миром. Нет силы более могущественной. Она — высшая повелительница. Она является в самых разных обличьях и не гнушается никакими хитростями, чтобы найти путь к сердцу. Она мгновенно проникает везде, но терпеливо ждет своего часа. Она не отдается во власть страсти, как мужчина, но искусно управляет ею, как опытный наездник: если надо — натянет поводья, если нужно — отпустит. Как для талантливого полководца нет неприступной крепости, так для нее нет сердца, которое бы она не заполнила. Ты молод, твоя кровь играет огнем? Она будет неутомима в любви, ласки ее не иссякнут. Ты честолюбив? Она подстегнет твою жажду власти и укажет дорогу к вершинам славы. Ты устал, твои силы на исходе? Она даст тебе отдохновение. Ты споткнулся, упал? Она поднимет тебя и утешит, представив поражение блистательной победой. Лаская, поддерживая и утешая тебя, она часто лишь играет роль, преследуя свою собственную тайную цель, к которой ты не имеешь никакого отношения. Женщины правят миром. Ради них ведутся войны. Ради них мужчины расточают силы, дабы одарить богатствами. Ради них совершают подвиги и преступления. Ради них добиваются славы и власти, а женщина? Она рассеянно отворачивается и уходит к другому — ты ей больше не нужен.       С этими мыслями задумчиво вожу карандашом в скетчбуке, единолично оккупировав VIP-ложу одного из немногих ночных клубов Виндхука. Молоденький диджей играет что-то ультрамодное, народ на танцполе беснуется, подогретый алкоголем и, возможно, чем-то запрещённым. Басы лупят по ушам, но я всецело поглощена собственными мыслями, с ногами забравшись на большой белоснежный диван, неспешно потягивая пуэр и рисуя. Никогда не любила клубы — моя интровертная натура просто не понимала сути удовольствия от диких трясок, назойливой музыки и пьяных тел. Я не была ни мизантропом, ни муженевистником, но мне нравилось одиночество. Хорошо сидеть себе где-нибудь в закутке, курить и попивать. Я всегда была лучшей компанией самой себе. Но, тем не менее, я здесь, ибо мысли о Джареде не дают покоя в одиночестве и тишине гостиничного номера. Горькая обида на музыканта жжёт в груди словно перцовый пластырь. Я злюсь на него, злюсь на себя, злюсь на весь блядский мужской род. Ну почему? Почему я пляшу на собственных граблях раз за разом, не в силах уяснить одну простую истину — вечной любви не существует. Ясно же было, что для Лето моя персона была просто очередной игрушкой и он благополучно забыл о моём существовании, найдя себе новую блондинистую жертву, как только я уехала. И раз он позволяет себе радоваться жизни, с какой стати я горюю, устроив целибат? Эти полтора года, поглощённое переживаниями и депрессией, тело не подавало никаких признаков желания, начисто опровергнув свою сексуальность. Выставив внутренний барьер, я никого не подпускала к себе, зарывшись поглубже в раковину неуверенности, комплексов и тоски. Новое тело подливало масла в огонь: глядя в зеркало я совершенно не узнавала себя, скучая по большой груди, вкусному животику и круглым сочным бёдрам. Но время идёт и нужно жить дальше. — Добрый вечер, — поднимаю глаза и вижу перед собой мужчину. Элегантные туфли цвета змеиной кожи, лаконичный чёрный костюм сидит как влитой, белоснежная рубашка оттеняет гладкую кожу цвета воронова крыла, а часы и ремень говорят о значимости их хозяина в обществе. — Позволите? — спросив разрешения и отодвинув невесомую, кремового цвета занавеску, отделяющую меня от общего зала, он садится напротив, поставив на стол бутылку дорогого вина и пару бокалов. — Меня зовут Джеро Пьер-Мари. — Пандора Дав, — большие пухлые губы нежно касаются тыльной стороны моей ладони. — Вам нравится здесь? — откупоривает бутылку, наполняя ёмкости бордовым напитком. — Да, довольно неплохо. Хоть я и не любитель такого рода заведений, — пожимаю плечами, отложив альбом с набросками в сторону, заинтересованно наблюдая за собеседником. Выразительное, яркое лицо с огромными карие-шоколадными глазами. Густые, но аккуратные брови, ухоженная, чуть курчавая, борода, широкий африканский нос. Растительность на лице добавляет ему пару лет, но, взглянув ну руки и крепкую шею, понимаю, что ему едва ли больше тридцати пяти. Он двигается мягко и грациозно, как степная рысь, каждое движение или взмах руки выверены, нет ни одного лишнего жеста. Прямая спина, волевой подбородок, ладони с сеткой вздутых вен, которые я так люблю в представителях противоположного пола. От него веет спокойствием и уверенностью, видно, что он многого добился в жизни и спешить теперь некуда. Протягивает бокал, глядя из-под ресниц: — Рад, что вам нравится моё "заведение", — лёгкая улыбка касается губ. — За знакомство. Приподняв фужер в тосте, неспешно делает пару глотков и я, зачарованная, смотрю за тем, как двигается его кадык при каждом глотке. — Простите, не знала, что это Ваш клуб. Но будьте уверены — лести Вы бы всё равно не дождались. Всегда говорю то, что думаю, — тоже отпиваю немного, слизывая с нижней губы капельку терпкого напитка. Умные глаза внимательно следят за этим движением, опускаются ниже, оценивающе изучая скрытую лёгкой полупрозрачной блузкой грудь, бедра, обтянутые классической юбкой-карандашом и босые стопы с вызывающе-алым педикюром. — Это похвально, Пандора. Какими судьбами американку занесло в Намибию, да еще в одиночестве? — этот кошачий взгляд гипнотизирует, посылает невербальные намеки и скул касается румянец. — С чего вы взяли, что я американка? — верчу ножку бокала, не смея отвести глаза. — Вы слишком красивы, в отличие от местных девушек, имеющих корни немецких иммигрантов. К тому же, этот чудный акцент. Здесь так не говорят. — Вообще-то, я русская, но живу в Штатах, да. А здесь... по работе, — наблюдаю, как мужчина медленно расстёгивает ворот рубашки, дразня меня подкаченным телом. — Художница? — кивает на скетчбук, который я сунула под бедро. — Да. У меня небольшая галерея в Лос-Анджелесе и сейчас я работаю над большим проектом. — Позволите взглянуть? — утвердительно качаю головой и Джеро склоняется над низким столом в мою сторону, вытаскивая из-под задницы альбом. Глаза в глаза, обдавая меня запахом мускатно-древесного парфюма и своим собственным ароматом, кисловато-тягучим — визитная карточка всех афроамериканцев. По-паучьи длинные пальцы как будто случайно касаются моей ноги и кожа в этом месте вспыхивает огнем и, неожиданно для себя, я испытываю сексуальное возбуждение, уже забыв, что это такое. Собеседник же, как ни в чём не бывало, садится на место, с интересом рассматривая наброски. Мы беседуем о любимых художниках и направлениях, развитии современного искусства, отношении к перфомансам и авторских выставках. Мужчина оказывается хорошо подкованным в этой области, чем покоряет меня еще сильнее. Время летит незаметно, официанты порхают тут и там, украсив стол еще несколькими бутылками вина, фруктами и кальяном. Даже шум музыки, кажется, становится тише. Мы не говорим ничего конкретного друг о друге, позволив фантазии дополнить в голове недостающие фрагменты пазла. Болтаем о чём-то отвлечённом, зная, чем закончится сегодняшняя ночь. — Умная и красивая девушка. Потрясающая художница. В чём подвох? — пожимаю плечами, обнажая ряд белоснежных зубов, оставив вопрос без ответа. — Не хотите потанцевать? — диджей включил медленную композицию (в клубах играют медляки?) и собеседник вопросительно вскидывает брови. — О нет. Скажу по секрету — я совершенно, абсолютно лишена чувства такта. Но представим, что я просто отказалась, сославшись на слишком высокие каблуки, и Вы этого не слышали. — Будет слишком нагло, если я предложу взглянуть на свою частную коллекцию? У меня даже есть оригинал Энди Уорхола, — ему ничего не стоит просто подхватить меня на руки и унести, благо, рост и размеры позволяют, но наша игра в джентельмена и леди нравится мне больше. — Куда идти? — Джеро помогает мне подняться и, сунув ноги в лабутены, я следую на ним, слегка покачиваясь от выпитого алкоголя. Сопровождает до кабинета, притаившегося в конце длинного, малоосвещенного коридора. Провожает внутрь, щелкнув замком входной двери. Осознание интимной уединённости с красивым мужчиной в закрытом пространстве возбуждает еще сильнее, и между ног становится мокро. К шуму в голове от выпитого вина добавились звуки нежной мелодии, кажется, Шопен. Новый знакомый садится в кресло, рассматривая меня, а я рассматриваю кабинет, оформленный в черно-коричневых, нарочито мужских тонах. Мебель из лакированного массивного дерева, большой стол с глянцевой поверхностью, картины, удачно вписывающиеся в обстановку. Терпкий запах сигарет и древесины. Отвлекшись на произведения искусства, не замечаю возни за спиной. Мягкий, вкрадчивый призыв Джеро обращает на себя внимание: — Ты когда-нибудь нюхала кокаин? Обернувшись на голос наблюдаю, как мужчина аккуратно делить горку белоснежного порошка кредитной картой на четыре длинные дорожки. Отрицательно качаю головой. — Обходилась выпивкой и травкой. Я и правда никогда не пробовала кокс, считая это уделом богатеньких деток, зажравшихся кинозвёзд и Чарли Шина. Но упоминания о нём доходят до нашего слуха чаще, чем упоминания о чём-либо. Без него не обходится ни один выпуск комедийных шоу, ни одна модная книжка Пелевина или Бегбедера. Между тем, законы обращения с алкоголем мы впитываем практически с детства, скотское состояние запоя мы не раз наблюдали воочию. Этого нельзя сказать о кокаине. Он не вызывает атаксии и дизартрии, как алкоголь. Под ним не орут песен дурным голосом, не блюют под столом. Напротив, и процесс, и результат выглядят высокоэстетично: белоснежный порошок, зеркальце, беседы о вечном, сексуальный драйв, героические порывы. Алкоголь — это деградация, нищета и пропитой сосед-неудачник. Кокаин — это декаданс, гламур и Кейт Мосс. Соблазн велик, а наказание по своей расплывчатости кажется не сильно реальнее Страшного суда. — Попробуй, — протягивает мне свернутую в трубочку купюру и я, не раздумывая, склоняюсь над столом, снюхивая две сплошные. Сердце бьётся как пташка в клетке, пульс зашкаливает, приятный холодок бежит от затылка, вниз по позвоночнику. Спектр эмоций расцветает новой гаммой, всё вокруг становится объёмным и осязаемым и я завороженно наблюдаю за тем, как собеседник повторяет тот же ритуал, что и я минуту назад. Чёткость сознания поражает, поток мыслей, кажущихся раньше просто бессвязной кашей, сейчас представляется гениальными идеями и мне хочется скорее записать их, чтобы не забыть, когда наркотрип покинет голову и тело. Расширенные зрачки скользят по полотнам на стене. Они словно ожили, зазывая маня в свою реальность. — Кафедральная колонна. Потрясающе, — шепчу, вперив взгляд в картину Уорхола. Одна из любимых моих работ теперь выглядит по-другому. Словно кто-то плеснул кровью на чёрный холст и она растеклась, приняв причудливую форму величественного парижского собора. — Нравится? — горячее дыхание обжигает ухо, и я вздрагиваю от неожиданности, покрываясь мурашками. Длинные пальцы неспешно скользят по плечам, талии, обводят бёдра, останавливаясь. Под кокаином иначе думаешь, чувствуешь, осязаешь. Каждое прикосновение болезненным возбуждением отдаёт в паху. Он целует меня в шею, прикусывая кожу, ведет языком от самого уха к ключице, мягко прижимая к себе. Закрыв глаза, тону в новых ощущениях. Прикусываю губу и во рту появлялся железистый привкус, дыхание становится глубоким. Вселенная сжимается до одного чувства — необузданной жажды секса. Почему мы всегда боимся своих желаний? Почему прикрываем потребности высокопарными речами? В основном мы высказываем друг другу очень причесанные мысли. На самом же деле, внутри мыслим гораздо проще, жестче и откровеннее. Эти наши жесткие простые мысли и есть наши настоящие мысли и наше сердце. — Возьми меня. Джеро не нужно просить дважды. Словно пушинку подхватив одной рукой, он бережно кладёт меня на стол. Расстёгивает блузку, безмолвно глядя в глаза. Степная рысь и его жертва. Его зрачки такие же огромные, как мои сейчас, две черные дыры, втягивающие в себя планеты, звёзды и галактики. Задирает юбку, открывая миру кружевное нижнее бельё. Медленно, дрязняще гладит меня, любуясь, словно произведением искусства. Снимает туфли и чулки, целуя каждый пальчик на ногах, чуть посасывая. Откидываясь спиной на стол, закрываю глаза, слушая собственное сбивчивое дыхание. Эта ночь стала одной из лучших. Больше мы с Джеро не виделись.

***

Сексуальное желание, разбуженное после многомесячной спячки, будто костёр, в который плеснули бензина, терзало изнутри, толкая меня на еженочную охоту. Всё по сценарию: две дорожки в туалете какого-нибудь клуба, призывные взгляды, секс в темном углу или гостинице, возвращение домой под утро. Мужчины, женщины, пары. Я не запоминала их имен и лиц, да и ни к чему — ни с кем из них я не встречалась больше одного раза. Словно отъявленная нимфоманка, вампир, жажда которого заключалась не в крови, а в грязном, необузданном сексе. И чем жестче, тем лучше. Таким образом я мстила всему мужскому роду, Джареду, доказывая, что я и без него могу прекрасно существовать. Что бы там ни говорили, всем нужна любовь. Но не такая, которую практикуют большинство и которая ничего не дает. Только не мне. С каждым новым партнером пустота в груди разрасталась, превращаясь в черный провал в душе, который не заштопают уже никакие нитки. И этот страшный сосущий провал год от года будет только гноиться и заполняться нечистотами. В лучшем случае, покроется чуть розоватым и пористым замещающим жирком. Я позволяла им всем терзать меня, измываться над телом, как захочется, хлестать по щекам и унижать, радуясь тому, что хотя бы боль я могу ещё чувствовать, уяснив для себя простую истину: пока ты чувствуешь боль — ты жив. Когда ты на самом деле плох, ты не кривляешься, ты просто такой есть. И мне нравилось быть сукой. Нравилось быть вне времени, пространства, общества. К двадцати пяти годам большинство людей уже становились полными кретинами. Целая нация болванов, помешавшихся на своих автомобилях, жратве и потомстве. Я не такая. Утешал тот факт, что я и не стремилась кем-либо стать. И, несомненно, в этом преуспевала. Попытки быть хорошей делали меня слабой. — Эй, Белоснежка, куда идёшь? — бреду в гостиницу после ночного рейва, едва перебирая ногами. До рассвета еще далеко, но головная боль, возвращающаяся каждый раз, когда эффект кокаина выветривался, нарушила мои планы веселиться до утра. Толпа темнокожих парней позади свистит мне в след, пытаясь нагнать на тёмной улице ночной столицы Намибии. Почему-то не страшно, хотя я наслышана о местных хулиганах и насильниках, падких на белокожих туристок. Но мне всё равно. Даже не прибавляю шаг, лишь сильнее кутаясь в кашемировый кардиган, дрожа от мерзкого отходняка. — Я к тебе обращаюсь! — предводитель банды, низкорослый, широкоплечий африканец хватает меня за локоть, притормаживая. — Чего тебе? — вяло взбрыкиваю. — О, да ты просто красотка! — одобряющий свист. — Куда путь держишь? — В гостиницу. — Может проводить? — похабно улыбается, катая во рту зубочистку. — Не нужно, спасибо. — Да не парься, мы хорошие парни, — дружный гогот и меня пытаются прижать к стене, бессовестно облапав. — Я сказала не нужно, спасибо, — цежу сквозь зубы. Кричать и сопротивляться бесполезно. Ночь глуха и их больше. Изнасилование? Отлично, Панда, такого с тобой еще не было. — Милая, вот ты где! Я давно тебя ищу! — взявшийся будто из ниоткуда автомобиль тормозит рядом и из него выходит долговязый парень, направляясь прямо к нам. Чуть не ляпнув, что он обознался, вовремя прикусываю язык, понимая, что парень просто меня спасает. Хулиганы отступают, разочарованные тем, что добыча ушла из-под носа. Парень белый, значит мы вместе, значит может заявить в полицию, а проблемы им не нужны. — Твоя куколка? — Моя. — Горячая штучка. Не отпускай её больше гулять одну. Мало ли, кто может пристать ночью, — хлопнув моего спасителя по плечу, банда уходит, оставив нас наедине. — Садись в машину, пока не нашла еще приключений за свою прекрасную задницу, — тащит меня за руку, озираясь по сторонам. — Может ты тоже маньяк? — Издеваешься? Я только что тебя спас! — запихивает в авто, да я особо и не сопротивляюсь. — Я Роберт, — длинноногий, слегка худоват, смешно торчащие в разные стороны волосы и раскосые глаза с лёгким прищуром. — Поздравляю, — фыркаю, вместо того, чтобы сказать "спасибо". — Куда тебе? — улыбается во все тридцать два, нисколько не смущенный моим хамством. — Отель Хилтон. — О, нам по пути, — выруливает на основную дорогу, закурив. — Так как тебя зовут? — Пандора. — А где Эпиметей? — хохочет, зажав сигарету зубами. — Слушай, если ты будешь и дальше так идиотски шутить, но лучше высади меня здесь, — меряю его уничтожающим взглядом. — Всё-всё, прости. Просто у тебя редкое имя. И красивое. — Спасибо. — За что? — За то, что спас меня. — О, так ты всё же умеешь благодарить? — его хорошее настроение меня бесит и я отворачиваюсь к окну. — Мы нигде не могли видеться? — Сомневаюсь, — не могу быть уверена, ибо за короткое время я перетрахала полгорода, но всё же, кажется, с ним не встречалась. — Просто у тебя смутно знакомая внешность. Я определенно где-то тебя видел, — сосредоточенно кусает губы, пытаясь вспомнить. — Если ты так пытаешься подкатить — это провал, парень. — Ты красивая. Но сейчас выглядишь, мягко говоря, не очень. Тебе бы поспать. Прости. И я точно где-то тебя видел. Ты не актриса? — Нет. — Фотомодель? — Боже упаси. — Стриптизёрша? — Судя из твоих умозаключений, в твоём окружении лишь актрисы, модели и танцовщицы. Занятно. Сам-то ты кто? — Я фотограф. Роберт Гринвуд, — не отрываясь от дороги тянет руку для рукопожатия. — Пандора Дав. Художница, — пожимаю её. — Рад знакомству. Ну вот, приехали. — Спасибо, что подбросил, — пытаюсь сунуть ему денег, но он возмущённо машет руками, недовольно хмурясь. — С ума сошла? Лучше выпей со мной завтра чашечку кофе. Я изголодался по общению. — Посмотрим. На всё воля Марса.