Pandora's syndrome-2.

— Хочу поднять эту бутылку текилы за самую сумасшедшую девушку в моей жизни — Пандору! И пусть мы знакомы относительно недавно, ты навсегда покорила моё сердце своей непосредственностью, чувством юмора и конкурсом мокрых маек в том клубе Виндхука. До дна! — уже изрядно пьяненький Роберт опрокидывает в себя очередную порцию текилы, под шум аплодисментов. — Конкурс мокрых маек? — оживился Шеннон. — О даа. В общем, упылила как-то раз Уголёк в клуб... — Уголёк?! — А, вы же не знаете... — Роб хлопает себя по лбу. — Как-то раз... — Боб, заткнись, — несильно пихаю его пяткой по голени. Соорудив из пляжных зонтов подобие тени, мы большим ленивым прайдом валяемся на нестриженном газоне, сытые, разморенные солнцем и алкоголем. Пальчики бывшей сабы нежно ерошат мокрые после бассейна волосы, мягко щекочут за ухом, выводят причудливые узоры на шее, подушечками пальцев собирая блестящие капли воды. Томная нега разливается по телу, веки наливаются свинцом и призрак Морфея летает над нашей разношерстной компанией. Я лежу на коленях у По, она сидит у шезлонга, на котором расположился сытый Шеннон, в своих неизменных солнечных очках и широкополой шляпе. Тея и Йен плещутся в бассейне неподалёку. Чарли и Гринвуд, вооружившиеся водными бластерами (вместо воды в которые залита водка) носятся друг за другом по лужайке, радостно взвизгивая каждый раз, когда кто-то из двоих попадет в цель, то есть, в рот противника. Вот уж точно, адекват — не наш формат. Один лишь Джаред, трезвый и злой, сидит, нахохлившись, в нескольких метрах от меня, так же, как и брат, напялив на узкую переносицу очки. Они надежно скрывают глаза, но я кожей чувствую на себе его пронзительный, полный возмущения взгляд. Не обращаю внимания на этого индюка, поддавшись всеобщему духу веселья и беспечности. — Нет уж, нам интересно, — Чарли резко затормозил за что и поплатился: летящий на полном ходу фотограф, со всей дури врезался ему в спину и, спустя секунду, эта четырехрукая и четырехногая куча мала оказалась на земле, смешно брыкаясь и переругиваясь. — Всё, что было в Намибии, остается в Намибии, — шучу, но тон ясно даёт понять, что я не намерена посвящать друзей абсолютно во всё, некоторые вещи должны остаться тайной. Хватило того, что они и так вытрясли из меня четырёхчасовой рассказ о поездке. — Ну конечно, наша загадочная мисс Пандора прямо-таки окутана секретами с ног до головы. Не тяжело жить с таким багажом? — голос Джея сквозит глухим недовольством, оно срывается с губ, отталкивается от воды и рикошетит прямо по нервам. — А тебя что-то не устраивает, я не пойму? — Перечисление всего списка займёт остаток вечера, — он дёргает ногой, как разозленный кот — хвостом, вертя в руках бокал с безалкогольной Маргаритой. — Не устраивает — дверь там, — кивком показываю, потихоньку закипая. — Тебе просто слишком многое не нравится. — Мне бы всё нравилось, если бы ты не вела себя как... — ...Как кто, м?! — поднимаюсь на локти резким рывком, гневно сжимая руки в кулаки. — ВРЕМЯ ПОДАРКОВ! — Робин-Бобин как всегда спасает ситуацию, фонтанируя таким количеством позитива и энергии, что с его помощью можно запустить небольшой адронный коллайдер. — Я принесу, — нежно поцеловав ладошку По, которая успокаивающе гладила меня всё это время, направляюсь в дом, постоянно подтягивая сползающие шорты, едва держащиеся на похудевшей заднице даже при помощи ремня. Не забыть бы обновить гардероб. — Придурок. Кретин. Идиот, — бубня себе под нос ругательства словно мантру, нагружаюсь подарками. На глаза попадается клатч, в котором спрятана доза кокаина, и я, недолго думая, быстро снюхиваю две полоски, мысленно обвиняя Джареда в том, что сорвалась.       Вернувшись к друзьям и усевшись поудобнее, начинаю разбирать подарки. Всегда любила это делать. Сладкое предвкушение, пока разрываешь цветные обертки, не сравнится ни с чем. Словно тебе снова десять и в жизни нет никаких проблем и выносящих мозг бывших. — Чур, мой первый! Разворачиваю подарок. Первая часть — фотоальбом с фотографиями из поездки с трогательными подписями под каждым фото, не вызывает вопросов, а вот при виде второй половины, я разражаюсь хохотом, хватаясь за живот. Летя домой, мы завели с Робом разговор о ролевых играх и я пообещала ему, что станцую стриптиз в костюме стюардессы, если он купит мне его и если мы еще когда-нибудь с ним встретимся. Ну не знала же я, что Бобби окажется братом Лето и мне придётся видеть его рожу едва ли не каждый день. И теперь у меня на коленях лежит наряд из секс-шопа, сшитый из крохотных лоскутков, которые едва ли прикроют часть даже самой крохотной задницы и груди. — Гривуд, ты — олень. — Я знал, что тебе понравится, — сияя, как новый пятак, друг целует меня в нос и заговорщицки шепчет. — Позвонишь, как разучишь танец. — Теперь наш, — вожак прайда, то есть Ше, лениво разлепив глаза, тычет пальцем в две упаковки, в одной из которых оказалось безумно красивое колье из белого золота от Веры Вонг, а во второй — картина, нарисованная моей малышкой. Её почерк я узнаю из миллиона. Полотно в нежно-розовых тонах, на котором изображены две девушки, сплетенные между собой так, что если отойти на пару шагов, можно увидеть что они составляют одно целое. Очень символично. — Детка... — нос щекочет от кокаина и подступивших слез, и я целомудренно целую ее в губы так, чтобы не дать Шенималу лишний повод для ревности. — Я тебя люблю. Спасибо.       От Теи и Чарли мне достались выходные на Гавайских островах в лучшем спа-отеле, от Йена — целая коробка украшений в стиле бохо, в которых я души не чаю. Подарок Лето-младшего я специально оставила напоследок, и вот уже целую минуту гипнотизирую коробку взглядом, боясь распаковать. — Ну давай уже, Дора! Нам всем интересно, что подарил Джей, — парень нетерпеливо топчется рядом, а я сижу по уши в красочной бумаге и верчу коробку во взволнованно подрагивающих руках. — Еще раз меня так назовёшь, и про танец развратной стюардессы можешь забыть. — Понял. Молчу, — закрыв рот на невидимый замок и выкинув невидимый ключ в бассейн парень затыкается, и мне не остается ничего, кроме как распаковать. — Надеюсь, внутри нет отрезанных ушей, куклы вуду из твоей бороды и спор сибирской язвы? — бросаю взгляд на Лето. — Открывай. Первое, что бросается в глаза, когда темно-синяя обертка летит в сторону — я сама. На плотном картоне, который служит упаковкой для винила, отпечатано то самое фото из мастерской, когда мы с Джа дурачились и пачкались красками. Это и правда я. Только еще длинноволосая и беспечная. Нельзя не заметить, как сверкают мои глаза, как сияет улыбка на пухлых губах, будто бесценный алмаз, как мне хорошо в тот момент. Сердце падает в пятки, а голос бывшего звучит как будто сквозь тягучую пелену. — Это единственное издание нашего сингла в таком варианте. Знаю, что ты его не слушала. И что любишь чистый звук, — он внимательно всматривается в моё лицо, а я не могу сказать ни слова, будто онемев в одночасье. — Так это ты на обложке диска! Я знал, что где-то тебя видел! Знал! — радостный возглас над ухом приводит в чувства, и я быстро отвожу глаза в сторону, не в силах выдержать этот пронзительный взгляд. — Видимо, я. Пару лет назад, — пожимаю плечами, скользя по рисунку дрожащими пальцами, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти его контуры. — Вау. Ты... другая... — Гринвуд задумчиво чешет заросшие щетиной щеки. — Вот почему я тебя не узнал. Волосы, фигура...чёрт, Панда, да ты была просто секс-бомбой! — То есть, сейчас я не очень? Ну спасибо. — Да я не это имел в виду... — Забей, — отмахиваюсь. — Это еще не всё, — Джаред подталкивает к моим ногам еще одну коробку.       Во второй коробке оказывается телескоп и это добивает меня окончательно. Он помнит о моей детской мечте. Он всё помнит... — Какие бы преграды ни встречались на твоём пути, какие бы демоны ни сбивали с него, следуй своим мечтам. Будь сильной. Всегда, — мужчина говорит это шепотом, но тишина вокруг стоит такая, что я слышу даже шелест крыльев пролетающей бабочки. — Мне нужно... в уборную... — лепечу срывающимся голосом и шесть пар глаз провожают мою фигуру до самого дома. Успокоиться. Мне нужно успокоиться. Ручейки ледяной воды льются за шиворот по шее, остужают пылающие щеки, холодят дрожащие пальцы, смешиваются со слезами, льющимися из глаз. Картинки из прошлого мельтешат перед глазами, больно режут по обострённым чувствам, душат ностальгией. Никакие наркотики не помогут мне забыть то, что я так тщательно пыталась стереть из памяти. Из отражения зеркала на меня снова смотрит сломленная и испуганная девочка, сбежавшая от собственных чувств два года назад. — Всё хорошо? — прислонившись крепким плечом к дверному косяку, вопрошает Джаред, сверля мою сгорбленную над раковиной спину взглядом. Киваю, всхлипнув. — Мой подарок настолько ужасен? — разрывает расстояние между нами в пару шагов и осторожно, будто спрашиваю разрешения, обвивает руки вокруг талии. Не сопротивляюсь. — Он прекрасен. Ты умеешь давить на больное, — выключаю кран, отфыркиваясь от воды. — Так ты всё же еще умеешь чувствовать? Я боялся обратного... — флёр его парфюма окутывает плотным коконом, закрыв глаза я мысленно возвращаюсь во времена, когда между нами всё было хорошо. — Что ты хочешь, Джаред? — Тебя. Это всё, чего я хотел всё это время, — шепот щекочет нервы, и по телу бегут мурашки. — Ну так возьми, — открыв глаза встречаюсь в отражении с двумя бездонно-голубыми океанами. — Что? — опешив от такого ответа, Лето недоверчиво хмурит брови, думая, что это очередной хитровыдуманный план. — Ты же хочешь. Возьми, — развернувшись к нему, оказываюсь лицом к лицу со своей бедой. Голубоглазой, вкуснопахнущей бедой. Завтра я пожалею об этом решении, но сейчас оборона сломлена и из-под крепкого хитинового панциря показалось нежное беззащитное тельце, всё еще нуждающееся в любви. — Панда... — Пока я не передумала. Пожалуйста, — для храбрости набрав полную грудь воздуха, встаю на цыпочки и тянусь к желанным губам, заключив на них девственно-чистый, нежный поцелуй, закрыв глаза и начисто отгородившись от реальности. Он стонет сквозь поцелуй, словно ему мучительно больно, и до хруста сжимает тощую фигуру в сильных руках, лишая ничтожных остатков воздуха. Прикосновения губ и правда болезненны, будто кто-то подвел оголенные провода к напряженным телам, и нас бьёт тысячевольтным напряжением. Но вместе с тем, это самое сладкое и желанное ощущение, сводящее низ живота. — Как же я зол на тебя. Ненавижу... — подхватив под зад, сажает на столешницу, покрывая быстрыми, горячими поцелуями лицо и шею, быстро и нетерпеливо, боясь что меня в любой момент могут отобрать. — Взаимно... — кусаю выступающие ключицы, тяну, рву мешающую одежду. Джей одним рывком стаскивает с меня шорты вместе с ремнем и нижним бельем, оцарапав кожу металлической пряжкой. Ходящими ходуном руками расстегивает ширинку, подстегиваемый несдержанностью, понимая, что терпения и времени избавиться от одежды у нас нет. Шире развожу ноги, обвиваю ими узкую мужскую талию, уперевшись спиной в холодящую поверхность кафельной стены. Приспускает джинсы и моему взору предстаёт уже эрегированный, подрагивающий член, покрытый сеткой вздутых вен, совсем как руки его хозяина. Облизываю губы, завороженная таким зрелищем. Словно издеваясь надо мной, любовник не спешит переходить к более активным действиям и, прижавшись лбом к моему лбу, медленно вводит два пальца в уже влажную промежность, глядя исподлобья взглядом опасного хищника. — Ммм, — Лето пожирает взглядом, быстро двигает пальцами, разгоняя смазку и, спустя пару минут, смазав член моими же соками, грубым рывком вторгается внутрь, заткнув рот полным желания и страсти поцелуем. Чувство заполненности сводит с ума, его орган будто создан для меня, повторяет каждый изгиб и линию, и я чувствую себя переполненным океаном, через края которого выплескивается эндорфины и похоть в самом чистом их проявлении. Мы сплетаемся в причудливом танце, двигаемся и дышим в унисон, сметает на пол всё, что попадается под беспокойные руки, в желании зафиксироваться на уплывающей из-под ног поверхности. Рычим сквозь стоны ругательства и проклятия, шипим и воем от неподдельного удовольствия, отдавая в этом безумном танце друг другу поцелуи, страсть и частички разбитых душ. Всё на свете перестает иметь значение, когда Джаред с животным остервенением трахает так, что я уже спустя пару минут срываю голос в молящих криках, до крови раздирая неприкрытые футболкой рёбра. Все на свете становится неважным, когда я кусаю его пухлые губы сквозь череду жалобных хрипов, прижимаясь к мокрой груди каждой клеточкой трясущегося тела. Всё на свете кажется пылью и чепухой, когда мы одновременно кончаем, сплетаясь в этот момент не только телами, но и душами. — Волчицаааа... — кое-как отдышавшись и приведя себя в порядок, он выдыхает мне в спину, грея лопатки горячим дыханием. — Не думай, что это что-то меняет. — Что? — Ты сказал мне быть сильной. Я и ей буду. Пойдём, нам пора, — выхожу первая, оставив ошарашенного Джей-Джея в одиночестве.