Pandora's syndrome-2.

— Кажется, у кого-то обе ноги левые, — барабанщик, ехидно скалясь, не преминул подразнить, глядя на очередной косяк. — Зато мне двадцать три, а тебе уже почти полтос, — прячась за спиной Джа, показываю обидчику фак, беззвучно шепча "Отсоси". — Спину прямее, милочка! — Пандора. Меня зовут Пандора, — цежу сквозь зубы, в сороковой раз за утро услышав приторное "милочка" от Клэр, которая, кажется, страдает синдромом рыбьей памяти. Эта мерзкая старушка, возомнившая себя примой Королевского Балета, порядком действует на нервы, придираясь по поводу и без. — Роберт, еще раз со вступления, будь добр! — машет рукой сидящему за роялем Гринвуду, который с умным видом кивает, изображая из себя Моцарта, никак не меньше. Тоже мне, Большой Театр на выезде, блин. Джаред ласково касается позвоночника, и я послушно выпрямляю плечи, успокаиваясь от его улыбки. На душе спокойно и легко, я чувствую себя лепестком сакуры, плавающего на волнах умиротворенной глади голубых вод. Даже мельтешащий рядом Шеннон и мигрень не могут испортить приятное послевкусие ночи в образе сабмиссива. Взгляд Лето-младшего цепляется за искусанные ключицы, и глубоко посаженые глаза из лазурных становятся томно-синими, с поволокой. Он всё еще ведёт в танце, но ноги отказываются слушаться, когда мужчина как бы невзначай облизывает нижнюю губу, на мгновенье обозначив контур белоснежных зубов кончиком языка. Рука сползает ниже, расположившись на бёдрах, прижимает плотнее и я в очередной раз сбиваюсь с такта, уже не слыша что происходит вокруг. Он склоняется к уху и, мимолетно скользнув по нему губами, шепчет: — Какое на тебе бельё? Уткнувшись лбом ему в плечо, неожиданно для себя смущенно краснею, возбуждаясь. Скромно хлопаю ресницами: — Кто сказал, что оно на мне есть? — Лето сдавленно охает и выразительные глаза делаются еще больше, округляясь. — Ах ты... — восторженный шёпот щекочет щёку горячим дыханием, раззадоривая. Кое-как попадая в такт музыке, совершенно её не слыша, а двигаясь, скорее, по наитию, сексуально повожу плечом, так, чтобы лямка платья сползла ниже, подстёгивая и так слишком бурное воображение музыканта. Орган в штанах мужчины твердеет, заставив в очередной раз сбиться с шага. Мы смотрим друг на друга неотрывно, пристально, посылая невербальные намеки. Воздух тяжелеет, превращаясь в густые сливки. — Милочка, повнимательнее! — Джаред, следи за партнершей! — не слышим никого, замедляя темп танца, перестраиваясь из ритма вальса в ритм чувственной бачаты. Руки Джея уже бесстыдно шарят по фигуре, заставляя дрожать. — Я один это вижу? Кто-нибудь разнимет этих голубков? Они же прямо тут начнут брачный сезон! — саркастичный тон Роберта, вкупе с издевательской мелодией собачьего вальса, вырывает из персональной реальности и мы отстраняемся друг от друга, раздосадованные. — Шеннон, дружок, поменяйся с братом партнершами, — картавый голос седовласой преподавательницы снимает напряжение лучше кадки с ледяной водой. Если бы существовал конкурс "Самый отвратительный голос", будьте уверены, она победила бы ещё в отборочном туре. Тактично помалкивающая всё это время Полли многозначительно подмигивает, с умилением поглядывая на меня и младшего из братьев. — Она мне все ноги оттопчет! — Тогда я буду танцевать с По, — тянусь к ней и тут же получаю по руке. — Руки прочь! — Боишься, что уведу, "дружок"? — передразниваю тон Клэр. — Надо быть увереннее в своих силах. В сорок семь лет, варианта лучше моей малышки ты уже никогда не найдёшь. Ше медленно наливается багрянцем, которому позавидуют самые отборные томаты лучших ферм солнечной Италии, и тащит на себя, пыхтя как паровоз. — Намекаешь, что я старый? Огромные лапы стискивают так, что изо рта вырывается лишь хрип: — Намекаю? Боже упаси, прямо говорю. — Мелкая стерва! — Старый кофефил!       Ещё три часа проходят за мелкими склоками, шутками и смехом. Джаред и По, кажется, нашли друг друга как партнеры по танцам и не замечают никого вокруг, чем веселят меня и бесят ревнивого бородатого мишку. Лишь изредка ловлю на себе недвусмысленные взгляды музыканта и все приличные мысли покидают голову. Роб нет-нет, да и порывается наиграть вместо вальса что-то из Металлики, но седовласый танцевальный Цербер пресекает все попытки на корню, остужая его пыл высоким пронзительным фальцетом. В целом, занятия идут на пользу, но дело чести — отдавить ноги слишком разговорчивому сегодня барабанщику. Пусть скажет спасибо, что я не на шпильках. — Ну-с, друзья мои, на сегодня всё. Встретимся послезавтра, — мучительница, подхватив со стола сумочку, ретируется, оставив после себя ноющую боль в дрожащих ногах и стойкий запах духов наподобие "Красной Москвы", которыми пахнут все бабушки-вахтерши России. А еще, как преподаватель, завалившая на вступительном экзамене в художественную академию. Запах юности, мать его.

***

Meds — Brian Molko, Alison Mosshart

Легкий ветерок, созданный сквозняком, мягко шевелит подол шёлкового платья-кимоно, приятно холодящего изнывающее от жары тело. Жаль, что плавящиеся и требующие дозу мозги тоже нельзя опустить в чан со льдом, чтобы хоть как-то унять зуд изнутри черепной коробки. Теряясь в длинных коридорах немалого по размерам коттеджа, ищу Лето, час назад ушедшего говорить по телефону. Блуждаю в лабиринтах белоснежных стен, как Алиса, совершенно не различая абсолютно одинаковые двери, поочередно заглядывая в каждую из них. После восьмой или девятой, всерьёз задумываюсь над желанием иметь карту Мародёров как у мистера Поттера. С первого этажа слышаться голоса друзей, а вот второй безлюден и безмолвен, лишь звон браслетов на моём запястье разрушает эту идиллию. Открыв очередную дверь, сперва не узнаю спальню хозяина дома. Если дом в чистоте, то здесь — царство хаоса и беспорядка. Черные бархатные гардины, слишком похожие на театральные кулисы, не дают ни шанса рвущимся снаружи солнечным лучам проникнуть внутрь. Лишь в узкую щель между ними пробрался один счастливчик, роняя тень на усыпанный вещами, вырванными из тетради листами с набросками и нотами, пол одинокую полоску света. Игривые пылинки задорно кружатся в тяжелом воздухе, щекоча нёбо и ноздри. Огромная кровать, разобранная, со смятыми простынями и разбросанными подушками, занимает почти две трети всего пространства, оставив совсем немного места примостившимся в углу гитарам и стеллажу с книгами во всю стену. — Джаред, ты тут? — находиться здесь слишком интимно даже для меня, но любопытство сильнее. Собирая кончиками пальцем пыль, глажу переплёты книг: "Илиада", "Фауст", "Декамерон", "Божественная комедия". О, "Евгений Онегин", да ещё и в оригинале? Неожиданно. — Они сошлись. Волна и камень. Стихи и проза, лед и пламень, — голос за спиной смешно каверкает русскую речь. Оборачиваясь, попадаю в плен обжигающих губ, даже не успев возмутиться. — Тут, — плотным кольцом обвив конечности вокруг талии, захлопывает дверь пинком, не оставив ни шанса на побег. Отрывисто целует, пригвоздив к стене. — Джаред, там... ох! — рука бесстыдно задирает подол платья, стремясь вниз по животу к лобку, поддевая и отодвигая тонкое кружево трусов. Возмущённый и насмешливый взгляд: — Лгунья. Я надеялся на отсутствие белья. — Кажется... тебя... это... не... ммм! — горячая ладонь ласкает между ног, а я, едва держась на дрожащих после танцев ногах, отрывисто выдыхаю каждое слово в улыбающиеся губы. — Что, прости? Я не расслышал, — подавшись вперёд, насаживаюсь на пальцы, часто хватая воздух. — Какой хорошенький ротик, — свободная рука заправляет длинную чёлку за ухо, обнажив контур пылающего румянцем лица. Скользит по приоткрытым губам и, когда я смачиваю слюной фаланги, намеренно делая процесс похожим на минет, грубый рывок ставит на колени, за затылок прижимая к выпуклости в районе паха, обтянутой тугой джинсовой материей. Прохожусь по ней влажными устами, очерчивая выпирающий силуэт, медленно избавляя любовника от одежды. Пульсирующая плоть целиком заполняет полость рта и на глаза наворачиваются слезы неожиданности. Давлюсь, но не протестую, позволяя двигаться ещё глубже, подогретая сладким хрипом Джея, с доминантной напористостью проталкивающего возбужденный член в глотку. Он держит лицо в крепких тисках ладоней, заставляет смотреть в глаза и металлическая пряжка ремня ритмично стучится от шею, царапая её. Помогаю себе, скользя по всей длине руками и пирсингованным языком, вылизываю налитую кровью головку, прежде чем эрегированный орган снова вторгнется внутрь, заставляя капать слюной на пол. Мужчину трясёт от возбуждения и удовольствия, живот его сводит напряжением, открывая взору рельефность пресса и сексуальность вздутых паховых вен. А на меня это зрелище действует сильнее любого в мире афродизиака, и влажность между ног близка к неприлично критической отметке. Тянет за волосы, поднимая, впиваясь поцелуем в распухшие губы, смешивая слюну и смазку. Одним движением разрывает исподнее и развернув лицом к двери нетерпеливо входит, требовательным шлепком заставив шире раздвинуть ноги и прогнуться. — Джааа, — всхлип. — Рееед... — собственный стон режет горло и рот затыкается ладонью, лишая возможности слишком громко стонать. Долго, горячо и грубо. От гортанного рыка бросает из жара в холод. Крепкие зубы впиваются в загривок, подрагивающее тело методично втрахивается в стену, а одежда мешает чувствовать под кончиками пальцев желанную плоть. Воздух пахнет потом, нашими парфюмами и животной похотью, застревая в лёгких. Хватаюсь за дверные косяки, загоняя под ногти занозы. Выпячиваю зад, о который с глухими шлепками стучатся узкие мужские бёдра, с каждым новым толчком приближая к взрывному оргазму.

***

— Я у мамы Курт Кобейн? — одёргивая платье и поправляя причёску, застаю Шеннона на кухне, увлеченно тычущего дулом пневматической винтовки себе в лицо. — А? — Я говорю, убери оружие. Тебе уже давно не 27, поздно умирать молодым. — Что, ведьма, голос прорезался? — хитрый оскал. Кажется, нас слышал весь дом. — Метла между ног не натирает? — Я тебя сглажу, Шевотное, — показываю двумя пальцами ему в глаза, сощурившись. — Кстати, зачем тебе ружьё? — Я придумал идею для мальчишника! — прихлебывая кофе, всё еще разглядывает пневмат, вертя его так и эдак. — ...Стрелять по выпрыгивающим из торта стриптизёршам? — выразительно так фыркает, не желая посвящать в подробности. Ну и ладно. — Шеннон. Ты нужен мне как мужчина, — протискиваюсь мимо него к кофе-машине. — Это то, о чём я подумал? — Ага, для полной коллекции Лето-бразерс мне только тебя не хватает, — Ше озадаченно крякает и, кажется, смущается. Губы складываются в удивленное "О", а брови вразлет ползут еще выше. — А как же Джей? — Ой, да расслабься. Я же не Лара Крофт: расхищением гробниц и мумиями не интересуюсь, — получаю щелчок по носу и возмущение (типичная гримаса для сегодняшнего дня) вновь возвращается на своё законное место. — Что ты знаешь о мотокроссе? — Достаточно. Что конкретно тебя интересует? — Конкретно — спидвей и гонки без правил. Ленивая вечерняя духота города ангелов медленно крадется по улицам, как большая кошка, лижет асфальт и газоны горячим языком, загоняя людей и живность в кондиционируемые помещения. Томная жара забирается под одежду, увлажняет потом тела, иссушает горло жаждой. Лучи заходящего солнца игриво бегают по длинным ресницам музыканта, отражаются в глазах цвета виски манящими бликами, щекочут шелушащийся от загара нос. — Это плохая идея, — щурится, по обыкновению шаря в карманах в поисках солнцезащитных очков. — Почему? — Потому. В молодости я знавался с одной бандой байкеров. Вначале это круто, не спорю. Но ничем хорошим это не кончается. — Почему? — повторяюсь. Телефон коротко вибрирует, извещая о сообщении, но даже не глядя туда, я знаю, что это Тейлор, с сообщением о времени и месте встречи. Шеннон хмурится, погружаясь в воспоминания. — Я был молодой и горячий. Сперва дали выиграть пару раз. Дали почувствовать вкус победы и денег, — его глаза загораются былым азартом. — А потом... Проигрывал раз за разом, уязвленное самолюбие не давало остановится. Я считал себя лучшим, считал своим долгом доказать всем, что не лузер! Когда деньги закончились, стал брать в долг. Потом воровал, вскрывая соседские автомобили и всё равно приходил вторым или третьим, но никогда первым. Я был так близок! Удар кулака по столу заставляет вздрогнуть. — В последний раз я проиграл байк. Остался без всего, с кучей долгов и парнями, которые не очень любят, когда платежи задерживают. В общем... первый в своей жизни гонорар Джа отдал за мои долги, — отводит глаза в сторону, будто ему до сих пор стыдно за это. — Не ввязывайся в это, Пандора. Не повторяй ошибок. — Ше, кофе... — прижимаю ладонь ко рту. Один из любимых запахов, аромат кофе, что рассеивается во всему периметру терпким флёром, сейчас больше напоминает запах разлагающегося трупа. — Эй, — парень взволнованно придерживает за плечи. — Ты в порядке? — Да. Это всё твоя отвратительно пахнущая дрянь, — стараясь не дышать, киваю, пока он проветривает комнату. Так не вовремя появившийся Джаред с непониманием в глазах застывает в дверях. — Детка? — Ну, мне пора, — стремглав вылетаю из дома, но Джа нагоняет у машины. — Ты куда? — На работу, — вру, не краснея. То, что мы теперь вместе, еще не означает отказ от старых пристрастий в виде сабжа, мото и белокурой бестии. — Так поздно? — недоверчиво сужает глаза, придерживая дверь Шевроле. — Ну, да. Мы, художники, заложники музы, ты же знаешь, — перебив неприятный запах в ноздрях мятной жвачкой, коротко целую в губы. — Ты сегодня ночуешь у себя? Кажется, в голосе слишком много надежды. — А что? — Просто не знаю, когда вернусь. — Тогда у себя, да. Мне стоит волноваться? — шершавая подушечка пальца касается старого шрама на щеке, поглаживая. Отрицательно качаю головой, поворачивая ключ зажигания.