Pandora's syndrome-2.

***

Slipknot – Snuff

      Не знаете, чем заняться в вечер пятницы? Займитесь самобичеванием. Последнее употребление кокаина — девяносто один час назад. Последний разговор с Джаредом — восемьдесят пять часов назад. Последний выход из дома — восемьдесят три с половиной часа назад. Не знаю, отчего мне хуже: от взрывной мигрени, от молчащего телефона или же от собственного идиотизма, благодаря которому всё это и произошло. Сознание смазано как никогда, отсутствие стимулятора до предела обостряет все чувства. А ещё порядком мутит и я убаюкиваю себя, свернувшись эмбрионом на ставшей слишком большой для одной постели. Стрелка будильника словно нарочно прилипла к циферблату, лишь изредка сдвигаясь немного вперёд, будто делая одолжение. Осознавать вину и признавать вину — вещи кардинально противоположные. Упрямство всё ещё является основополагающей эмоцией, а гордые и независимые верхние никогда не звонят после ссоры мужчине первыми. Про сверление мобильника взглядом в личном кодексе доминантов ничего, вроде, не сказано. Поэтому, ещё немного, и к резюме можно будет добавить пункт "в совершенстве владею телекинезом". Либо, не выдержав щенячьего скулежа, трубка заимеет искусственный интеллект и сама вызовет нужного абонента. В любом случае, выбираться из кровати я не собираюсь.       Но у кого-то другие планы на мой досуг. Входная дверь тихо хлопнула, а следом две пары ног зашагали через гостиную и, судя по отсутствию возни, — прямо в обуви по белоснежному ковру. Два мужских голоса негромко собачатся между собой, поднимаясь прямиком на второй этаж. — Только давай помягче? — Не обещаю. Она здорово меня разозлила. — Можно подумать, ты не злил Джея и Констанс в своё время, — мягкий тенор насмешливо фыркает. — Я был молод и горяч! — возмущённо вторит ему хриплый баритон. — Ага, а Панда у нас старая и ледяная. Напомню: ты с байка на машину пересел всего пару лет назад, и то, потому, что статус требует. — Я смотрю, нос кому-то уже не болит? — голоса слышаться всё отчётливее, половицы слабо скрипят под весом. — Болит. Кстати, бить брата — кощунство. — Кощунство — выгораживать наркоманку. Пандора, ты дома? — короткий стук в дверь спальни. — Нет, меня нету. Приходите завтра. А лучше вообще не приходите, — негромко откликаюсь, зарываясь в одеяло, накрыв голову подушкой. Меньше всего на свете мне хочется сейчас с кем-нибудь разговаривать и слушать нотации. Пошли прочь, я в печали. Бесцеремонные визитёры нагло вваливаются в комнату. Один, судя по просевшему матрасу, — Шеннон, присаживается на край кровати. Второй же широким жестом раздвигает плотно сомкнутые гардины, впуская в помещение последние лучи вечернего солнца, отчего я шиплю, как вампир, и прячусь в одеяло-подушковые катакомбы ещё глубже. — Так я и думал. Вы даже депрессуете одинаково. Вылазь, — крепкая рука тянет край одеяла, но я отрицательно мычу и стойко отвоёвываю его, наугад лягнув пяткой обидчика. Судя по заковыристому проклятию, удар пришёлся прямиком в цель. — Смотри-ка, ни одной бутылки, и перегаром не пахнет. Я был прав. Ты торчишь мне сотню, — довольный смешок фотографа раздаётся над самым ухом, и уже в четыре руки они-таки лишают меня тёплого убежища, со второй попытки зафиксировав в сидячем положении. — Пошли к чёрту, узурпаторы бородатые. Что надо? — отфыркиваю со лба медную чёлку, разглаживая нечесаные волосы, которые свалялись на затылке от трёхдневного лежания и теперь больше похожи на собачью шерсть. — Открой рот, — старший из Лето всё ещё пытается выглядеть грозно, но в кошачьих глазах нет того угрожающего блеска, что так меня напугал. Да и депрессивные страдашки не могли не растопить доброе сердце такого грозного с виду мужчины. Не успеваю даже возмутиться, как в давно не чищенную полость суётся какая-то лакмусовая бумажка. — Тест на наркотики, — верно интерпретирует недоумение в заплаканных глазах. — Каждую неделю. Если ты, конечно, по-прежнему хочешь, чтобы Джаред ничего не знал. И все нычки отдаёшь мне. Вынимает изо рта бумажную полоску: — Чисто, — удовлетворённо кивает. — Круто, — безэмоционально бормочу, потихоньку сползая в лежачее положение. Поджимаю колени к груди и бросаю быстрый взгляд на тёмный экран телефона. Тишина. Парни странно переглядываются между собой и, словно договорившись с Шенноном о чём-то ментально, Гринвуд с промедлением кивает. Хватает под руки и ловко перебрасывает через плечо, не особо беспокоясь о том, что я, возможно, буду против. — Бро, на тебе ужин. Хладный труп я беру на себя, — широко шагает в сторону ванной комнаты, больно шлёпнув по заднице, когда я предприняла попытку выбраться из борцовского захвата. — Верни на место и укрой как было! — понимаю, что вялые взбрыкивая вряд ли остановят человека, в жилах которых течет упрямство клана Лето. — Это ради твоего же блага. — Вы, американцы, всегда прикрываетесь демократией. А потом удивляетесь, что ваши небоскрёбы бомбят, — получаю ещё один вполне заслуженный шлепок и затыкаюсь в попытке прикинуться мертвецом, надеясь на то, что хоть тогда меня вернут в мою уютную берлогу. От монотонного шага укачивает, и Роб вовремя ставит на землю, точнее, прямиком в ванную. Не спешу раздеваться, сложив руки на груди. Пятки холодит прохладное дно и, пошатнувшись, я тону в мгновенно окутавшей тьме, теряя сознание. — Воу-воу-воу, Панда! — если бы он замешкался хоть на секунду — слабая черепушка встретилась бы с довольно крепким акрилом. — Ты как? Что-то болит? — Голова... Осторожно придерживает за талию, чуть встряхнув: — Когда последний раз ела? — Не помню... — позволяю себя раздеть и Гринвуд охает, с тревогой оглядывая стояющую перед ним фигуру. Впалый живот, чётко выделяющийся корсет рёбер, слишком явно выпуклые тазовые кости. — Я не Джаред, но у даже у меня стойкое желание тебя выпороть. Так нельзя, милая, — помогает сесть, стаскивая с себя футболку, чтобы не забрызгаться. — Угумм, — тёплая вода понемногу приводит в сознание, и друг осторожно, будто боясь меня сломать, намыливает спину, руки, подмышечные впадины. Пенная вода приятно ласкает тело, согревает и расслабляет. — Зачем вы пришли? — Лично я не мог больше смотреть на постную рожу страдающего братца, слишком гордого, чтобы набрать один-единственный номер. Никого не напоминает? — зелёные глаза лучатся смехом, а длинные губы растягиваются в улыбке. — Понятия не имею, о ком ты, — пожимаю плечами. Чувство стыда всё ещё жжёт изнутри. Немного помолчав, добавляю: — Он очень злится? — Не-а. Злился он первые пару часов. Расколошматил пару Шенноновских декоративных черепов, счесал кулаки о стену и успокоился. Сидит в своей комнате теперь, пялится то на телефон, то на "Непокорённую" и стоит из себя грустную собаку Баскервилей, — хохотнув, шмыгает распухшим носом. Что-что, а кулак у Ше тяжёлый. — Мне так стыдно, Ро... — всхлипнув, роняю голову на колени. — Я опять всё испоганила... В последнее время я рыдаю, как умалишённая. Никогда не влюбляйтесь. Слышите? Никогда. — Никто не идеален, Дора. На тебя уже никто не сердится. Мы все волнуемся, как ты не понимаешь? — ласково гладит по мокрым волосам, качая головой. — Прости... — тычусь в его плечо, закрыв глаза. Под веками пляшут чёрные точки, а с первого этажа доноситься запах еды, кофе и хриплое ворчание. — Эй. Ты не у меня должна просить прощения. Хватит быть гордой задницей, ты знаешь, что нужно делать, — смыв пену, как пушинку вынимает из ванной, кутая в большое и пушистое махровое полотенце. В порыве крепко обнимаю за шею, встав на носочки, чтобы поцеловать в бородатую щёку. — Спасибо. — Одним "спасибо" ты не отделаешься. С тебя уже два приват-танца. Как только я тебя откормлю, конечно, — чмокает в макушку. — Идиот длинноногий, — вымучено улыбаюсь, испытывая к нему в этот момент безграничную благодарность и тепло. Что бы я без вас делала? — А вот и моя девочка, — удовлетворённо цокает языком. — Давай, одевайся и спускайся ужинать. Пойду Ше помогу, пока он тебе дом не сжёг. Им с Джаредом только волю дай!       Телефон под подушкой заливается трелью и я не глядя жму на "приём": — Джей? — Ола, белла! Кто такой Джей? Твой парень? — этот акцент я не спутаю ни с чем. Разочарованно вздохнув, отмахиваюсь, будто бы собеседник может это увидеть. — Неважно. Что ты хотел, Чино? — Звучит так, будто ты не рада меня слышать, — хмыкает в трубку. — Прости, просто ждала звонка. — Мне тут птичка напела, что ты успела познакомиться с сержантом Гонсалезом. Надеюсь, твой славный ротик не сболтнул ничего лишнего? — в голосе проскакивает едва уловимое волнение. Будь я главной банды, тоже боялась бы за свою задницу. — Нет, всё в норме. — Не сомневался в тебе, чикита. Хотел похвалить — тебе всё же удалось меня сделать. — Спасибо, — это разговор тревожит. Хаверьер никогда не звонит просто так. — Я вот что подумал. Как насчёт персонального заезда? Только ты и я. Победитель забирает байк. Так вот, в чём дело! Не скажу, что удивлена. Я ожидала чего-то подобного рано или поздно. Что же. Чем быстрее разорву отношения с ненужными людьми и вещами — тем быстрее смогу жить спокойно. — Может, я просто отдам тебе свой байк и мы разойдёмся? — Пандора, дело не в мотоциклах. Мне нужен реванш. Парни смеются над тем, что меня обыграла девушка, — упоминание об этом немного подстёгивает гордость. — Я не могу. Мне нужно завязывать. — Белла, но мы же оба понимаем, что так просто с такими вещами не завязывают, правда? — вкрадчиво и негромко. Перед глазами тут же всплывает длинный шрам и опасная улыбка. Латинские Короли никогда не отпускают своих жертв без потерь. — Окей, — у меня нет выхода. Я должна разобраться со всем этим дерьмом раз и навсегда. — Но это последняя гонка, Хавьер. — Перфекто, белла, перфекто. Встретимся через две недели. Время и место я сообщу.

***

Утро следующего дня Если вы умеете нормально извиняться, я искренне вам завидую. Привычка всё решать самостоятельно, держать язык за зубами и драться до последнего кочует со мной прямиком из детства. И чем старше я становилась, тем сложнее было находить общий язык с людьми, книги и картины заменили друзей. Грустная история одного маленького социофоба. Кухня Лето находится во внутренней части дома, далеко от спален, а большое окно выходит прямо во двор на чарующий красотой и ландшафтным дизайном сад. Помещение большое и светлое, но видно, что все многообразие техники и приборов редко используются хозяином. Холодильник забит овощами-фруктами и едой, не требующей особой готовки. Покопавшись, нахожу в глубине его джем, хлеб и ореховое масло. До шефа Рамзи мне как пешком до Марса, но тосты и чай изобразить сумею. Аккуратно нарезаю треугольниками поджаренные тосты, стараясь не шуметь. Утреннее стрекотание сверчков заглушает даже собственные мысли, нараспев растягивая свою песню, они радуются появлению нового дня. — Что ты здесь делаешь? — дёргаюсь от испуга, и лезвие ножа, звякнув о серебро кольца, соскакивает прямо на палец, оставив глубокий порез. — Ай! — большая капля крови падает на тост, растекаясь бордовым пятном по золотистой корочке. — Порезалась... Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, сунув пораненную фалангу в рот, который тут же заполняется слюной и кровью с привкусом железа. Пара пронзительных голубых глаз с недоумением и немым вопросом упирается в лицо, которое от волнения тут же бледнеет. Чёрт. Кажется, без спроса влезть на кухню к Джа и пытаться накормить его завтраком, надеясь таким образом вымолить прощение — не самая удачная идея. Какой идиот сказал, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок? По-моему, качественный минет быстрее и гораздо эффективнее. Мужчина порывается сделать шаг навстречу, но, сообразив, что это всего лишь порез и моей жизни ничего не угрожает, застывает на месте. Плохо скрытая тревога теряется в глубине глазниц, а на место её вновь возвращается обида. Шеннон был прав, в угнетённом состоянии мы выглядим одинаково: неряшливый вид, осунувшееся лицо, тёмные тени под глазами. Такое ощущение, что Джаред не спал много дней и что-то подсказывает мне, что так и было. Непередаваемая тоска и нежность сжимают сердце, но осознание собственных ошибок и остатки гордости не позволяют броситься ему на шею, ища объятий и поддержки. — Ну так? — нарушает затянувшуюся паузу, потирая ладонью бедро. Узнаю этот жест. Он всегда так делает, когда волнуется. — Готовлю завтрак, — бубню, высасывая из ранки кровь. Порез глубже, чем я ожидала, и мне приходится сунуть руку под напор холодной воды, чтобы хоть как-то остановить кровотечение. — Что ты делаешь на МОЕЙ кухне? — жестом указывает на верхний ящик кухонного гарнитура, туда, где находится аптечка, но не спешит помогать. Проглотив такое холодное равнодушие, самостоятельно обрабатываю рану, морщась, когда перекись неприятно жжёт и пузырит кровь. Зато это позволяет создать иллюзию деятельности и не смотреть в глаза. Пара минут проходит за вознёй, но, стоит наклеить пластырь, как это заканчивается. Тяжело вздохнув и набрав побольше воздуха в лёгкие, начинаю: — Пришла мириться. — Кто сказал, что я хочу? — Джей-Джей отличный актёр, но я, наверное, единственная, кто умеет распознавать его правду и ложь. Вот и сейчас он отвечает слишком быстро и смотрит в переносицу, избегая прямого контакта глазами. Маленький лгунишка. — Твои старший и младший братья, — пожимаю плечами, нервно теребя край чёрного кардигана-мантии, скрывающего болезненную худобу. — Джаред, прости. Пожалуйста... Сейчас мы похожи на двух школьников. Оба прекрасно понимаем, что не можем друг без друга. Понимаем, что обида давно прошла, но глупое упрямство не позволяет решить вопрос по-взрослому. — Я очень, очень зол на тебя, Пандора. — Я знаю, — ковыряю носком кроссовка плитку на полу, кусая губы. — Но мне очень стыдно и я хочу всё исправить. — Как я могу тебе верить? Откуда мне знать, что ты не соврёшь снова? — Хватит говорить моими словами! — возмущённо бормочу, лишь сейчас осознавая, как больно ему было слышать такое. Ну и стерва же ты, Панда. — Дай мне один шанс. Я обещаю исправиться. Не помню, в какой момент я приняла любовь как данность. Не помню, когда перестала насмехаться над милыми парочками в парках и отпускать едкие шуточки в их адрес. Это громадное чувство навалилось на плечи, как лавина, затмило собой мой пресловутый сарказм и язвительность, превратило из самодовольной сучки в нежную и покорную девушку. Раньше такие метаморфозы непременно ужаснули бы, но сейчас они даже нравятся, открывают новые грани личности, новые горизонты. Я никогда не встречала таких как ты. Меня и раньше приятно поражала экстраординарность и непохожесть на других, но лишь узнав поближе я поняла, насколько ты отличный от других. Таких невозможно забыть. Таких и не хочется забывать. Только сейчас мне стало наконец понятно, как же сложно меня любить. И каждый день рядом — это практически подвиг. Маленькие уступки, компромиссы, жертвы, на которые никогда бы не пошёл ради других людей. Трепетные прикосновения, редкие, но ласковые слова на ушко, чтобы никто не услышал. Ночные кинопросмотры или поздние прогулки вдалеке от ненужных глаз. Говорить о наболевшем, не боясь, что тебя не поймут. Как же ты много делаешь для меня... И как же мало я даю в ответ. — Каким образом? — Я тут вспомнила, что у нас с тобой ни разу не было нормального свидания...