Pandora's syndrome-2.

Hozier – Take Me To Church

      Обычно я пишу картины, стоя у окна с мольбертом, чтобы словить больше света, либо же сидя на полу — так удобнее. Но сейчас безвыходная ситуация. Ноги ещё дрожат после трёхчасового занятия с Клэр, задница саднит после "свидания", а коленки стёрты почти в кровь от долгого стояния на четвереньках. Нелестно шестеря всех "мучителей" и обложившись подушками, я кое-как всё же нашла относительно удобную позу, примостившись в итоге на тёмно-дубовом паркете мастерской. Лицо и руки давно испачканы масляной краской, но это не замечается, вдохновение приходит, как всегда, стихийно и напрочь отбивает все мысли кроме тех, что о работе. Калифорнийские сумерки очень светлые: даже несмотря на то, что сейчас уже совсем вечер, нужды в ламповом освещении нет. Немалых размеров полотно почти закончено, осталось буквально несколько завершающих штрихов, а значит, дополнение к свадебному подарку будет готово вовремя, и я остаюсь крайне довольна собой. Игнорирую долго и взвинчено жужжащий мобильный, желая закончить поскорее, чтобы картина успела подсохнуть. Телефон и правда замолкает ненадолго, но уже через минуту у дома паркуется чей-то байк. Ревущий звук мотора никогда не спутаешь со звуком мотора автомобиля. Требовательный стук тяжёлого ботинка о входную дверь тоже трудно не узнать. — Привет, Тей, — от неё так разит перегаром и сигаретами, что я невольно отшатываюсь. Блондинка едва стоит на ногах, цветом кожи сливаясь с серостью стен. Про зрачки вообще молчу. — Алоха, детка. Скучала? — Поверишь, если скажу "да"? — затаскиваю обдолбанное тело в лофт. Ещё не хватало чтобы вездесущие папарацци, жаждущие подробностей личной жизни Джареда, увидели рокершу-наркоманку в таком виде у моих дверей. Она опирается на меня, звеня при каждом шаге серебряными цепочками и кольцами. Кое-как усадив, накидываю на плечи свой вязаный кардиган и развожу камин. Даже думать не хочу, как Момсен добралась сюда в таком состоянии. Девушку мелко трясет, словно к ней провели оголенные провода. Потирает левую руку на сгибе локтя, пряча отметины, но я и так вижу что живого места на коже уже нет. Она сплошь и рядом покрыта красными мелкими точками после уколов. Получить кайф от спибдола по-другому нельзя. — Что, презираешь меня? — блондинка как всегда проницательна. — Вижу, что презираешь. Так вот, не нужно. Ты бы тоже стала такой, если бы не твои обожаемые Лето. Злобно выплёвывает слова, подобрав под себя длинные, красивые ноги. Ничего не говорю, присев рядом. Долго всматриваюсь в её прекрасное, но измученное лицо; в бордовые от помады губы; в глаза, лишенные сейчас радужки. И узнаю в ней себя. Свою темную сторону. Ту, кем и правда могла бы стать. Тянусь, зарываюсь ладонью в спутанные волосы, оттягиваю их, впиваясь в наглый рот. Презрения нет. Есть жалость. — Если тебе нужна помощь — я могу помочь, — на издыхании, негромко. — Что, засунешь меня к рехаб? Ха! Не строй из себя мою мамочку, Пандора. Мне нихуя уже не нужно. Ни-ху-я, — киваю, отстраняясь. Клиника могла бы помочь, если бы певица хотела бы вылечиться. Но она не хочет. И я её понимаю. В такой образ жизни втягиваться гораздо проще, чем кончать с ним. Проблемы? Бутылка водки решит их. Назойливые фанаты? Две дороги, и тебе уже плевать. Мерзкие продюсеры и обязательства? Смесь героина и кокса по вене — и вот ты уже на другой планете, где нет никого, кроме тебя или наркотрипа. — Тебя знобит. Тей не отвечает, лишь сильнее сжимает свитер с длинных пальцах, откинувшись на спинку дивана. Порывшись в баре, приношу бутылку виски, лёд и бокал. Наполняю стакан до краёв. — Пей, — беспрекословно подчиняется, осушая ёмкость несколькими большими глотками. Повторяю действие ещё два раза. Она хмелеет, и веки, налившись тяжелым свинцом, потихоньку закрываются. Отходняк можно перебить только так, в отключке. Укладываю и помогаю стянуть обувь. Пригладив выбившуюся прядь, целую в лоб. Прибавляю дров к камин. — Панда... — М? — Спасибо... — Спи. Утром гостиная встречает пустотой. Лишь пустая бутылка на столе да дотлевшие угли говорят, что это был не сон.

***

      Я люблю самолёты. Люблю запах искусственной кожи кресел, затертые подлокотники, шум в ушах, когда стальная птица набирает высоту. Люблю рассматривать людей в салоне, оживлённых, нетерпеливых, в предвкушении отдыха. Или уставших и хмурых, возвращающихся из долгой командировки. Люблю ощущение полёта, осознание того, что техника дошла до того, что теперь ты беспрепятственно можешь пересечь сотни километров по воздуху всего за пару часов, уподобившись пернатому. В небе всё просто. под тобой лишь тысячи облаков, пушистых и сахарных, бескрайнее небо и ревущие турбины. Это волшебно. Насладиться полётом удалось бы, если бы не мигрень такой силы, что зубы вот-вот сотрёшь в порошок, сжимая их до скрежета. Перелёт долгий, мучительный, с пересадкой в немецкой столице. Поспать удаётся лишь пару часов, но и этого достаточно — сладкое предвкушение бьётся где-то в затылке, прогоняет усталость и тревогу. — Вот мы и дома, — подставляю лицо порыву балтийского ветра, крепко сжимая ладошку По. — Сразу к родителям? — Да. — Тогда давай заедем за цветами. Шипы сотни роз колют колени сквозь джинсовую ткань. Глядя на улицу сквозь приоткрытое окно такси, я грустно улыбаюсь собственным мыслям, а сердце щемит непонятной грустью и тоской. Моя северная Венеция. Величие царских дворцов, редкая зелень припавших дорожной пылью крон деревьев, несчётное количество мостов и набережных. Только в Петербурге студенты могут потратить всю стипендию на книги, пару косяков и билеты в театры. Только здесь можно сполна надышаться воздухом Финского залива, потеряться в тёмных переулках домов-колодцев и увидеть как пара старичков исключительно интеллигентного вида спорят о раннем творчестве Ахматовой. Почему я отсюда уехала? Что меня держит в приторном городе падших Ангелов? Оборачиваюсь в сторону задумчивой и притихшей Полли. Вот что. — Остановите здесь. Спасибо, — колоритный таксист с идеальными манерами, гладко выбритый,в выглаженной рубашке, помогает нам выбраться из авто и уезжает, лишь когда мы скрываемся за невысокой кованой оградой. Прошлогодние листья шуршат под ногами, вековые дубы прячут и так редкие для культурной столицы солнечные лучи. Основная тропинка теряется меж десятков протоптанных троп, а опавшая листва золотится от каждого проблеска светила. Немного побродив между древних статуй и монументов, натыкаемся, наконец, на нужное место. — Мам... пап... привет, — голос малышки дрожит. Присев на колени возле могил, осторожно кладёт охапку кроваво-красных роз на надгробие. Дрожащая ручка с трепетом стирает пыль с эпитафии. Девушка сжимается, худые плечи опускаются, я не вижу, но знаю, что она плачет. — Я оставлю вас, детка...       Одиночество ей сейчас необходимо. Выплакаться, высказаться о всём, что накипело за четыре года отсутствия. Как бы ни хотелось — помочь я уже никак не смогу. Никакие слова не помогут унять или преуменьшить боль от потери родителей. Присев на лавочку неподалёку, сбрасываю с плеч рюкзак, устало вздохнув. Хлёсткий порыв ветра как пощёчина. Небо впереди почернело, а тянущаяся по всей территории кладбища тропинка исчезла. От неё теперь отделяла непроницаемая чёрная стена, мрачная и гнетущая, как моё настроение. За спиной ещё ярко светило солнце, грело лопатки, а там — примерно в сотне метров, не больше — уже вовсю хлестал ливень. Удивлённо замираю, стаскивая с переносицы солнечные очки. Первая, одиночная капля, будто спрашивая разрешения, неуверенно капнула на кончик носа. Спустя бесконечно долгую паузу, когда уже начало казаться, что я так и останусь на границе между солнцем и дождём, упала ещё одна. А потом ещё и ещё. Снова ветер, и уже через секунду я абсолютно мокрая, от кончиков волос до пальцев стоп. Ну вот, другое дело. А то я уже было решила, что северная столица решила сменить гнев на милость и не травмировать вновь прибывших своей отвратной, практически Лондонской, погодой. Завороженно облизав губы, оборачиваюсь. Чернота распространялась стремительно, рывками, быстро поглощая оставшееся светлое пространство, не оставляя ни шанса на побег. Солнце прощально блеснуло среди крон и исчезло, позволяя ливню захватить свою территорию. Ему было плевать на всё. На планы людей, на бедных прохожих без зонтов, на всемирные законы тяготения. Он с презрением обрушивался на головы не только сверху, но и, казалось, что снизу, слева, справа. От дождя невозможно было укрыться нигде и он знал это, а крупные капли выстукивали мелодичный смех. Границы тела и сознания размыты этой небесной карой, я плохо осознаю происходящее, всецело поглощенная мыслями. Ручейки воды стекают по рукам, закручиваются в воронки в потоках вод под ногами. Часто моргая, смахивая с ресниц капли, смотрю на Полли. Отсюда не слышно что она говорит, да и шум дождя перекрывает любые звуки, поэтому я просто наблюдаю как шевелятся её губы-вишни. Не знаю, сколько времени прошло, кажется, целая вечность. Холод пробирает насквозь и уже не ощущается. Пропускаю тот момент, когда она оказывается рядом. Сплетает пальцы, поднимая меня. Утыкается влажным лбом в лоб: — Пойдём, — дождь смывает слезы, сливается с ними, делая невидимыми, но раскрасневшиеся глаза выдают. — Как ты? — осторожно смахиваю большую каплю с её нижней губы, смазанным движением растерев её по щеке. — Хорошо. Теперь хорошо.