Пряные ночи Асанды

Сангар Руки у Алесандра были холодные. Он сам был холодный и какой-то ясный, что ли?.. Рассудок покидал меня и снова возвращался. Я хорошо помнил, кто я и где нахожусь, но подробности терялись. Алесандр был рядом со мною каждый раз, когда я приходил в себя. Даже в беспамятстве я чувствовал его руки — то прохладные и сухие, то неожиданно влажные. — Ты проклятая русалка… — пробормотал я в полузабытьи. Алесандр заправил за ухо черную прядь. Жест был такой невинный и обыденный, но отчего-то сделал Алесандра еще более беззащитным. Думать не было сил. Я поднял руку, провел по краю его блестящей рубашки, потянул к себе. Стал целовать его — у него были холодные и упрямые губы, это было как пить ключевую воду после перехода по пустыне. Он не отпирался, не пытался отстраниться. Запустил руку мне в волосы. Прильнул ко мне, как будто сам этого хотел. Наверняка все это мне только казалось. Потом были лошади, песок и аханты, еще позже длинный караван на горизонте, он шел прямо вдоль неба, а я смотрел и знал, что это погонщики увозят мертвых, но мне — еще рано с ними. — А если навредишь? — прошипел Ланс где-то совсем рядом со мной. — А если он не доживет до ночи? — огрызнулся на него Алесандр. Веки у меня были тяжелые-тяжелые, их было никак не поднять. Я даже пальцем не мог пошевелить, и все думал о рассказах Ланса о тьме. Все это как будто случилось со мной. Хотелось разомкнуть губы, вздохнуть, закричать, но ничего не удавалось. Холодная ладонь погладила меня по щеке, Алесандр прошептал: — Тише-тише, Сангар, падай. И я падал. Алесандр чертил острыми пальцами что-то у меня на груди, Ланс проворчал ему под руку про гасерские штучки, Алесандр огрызнулся снова. А я все падал и падал. Вокруг меня была кровь, вся постель была в крови, одеяла, простыни и подушки, и ковер под кроватью и песок под ковром, и глубже-глубже — все одна кровь. Откуда ее столько, рана же была небольшая? — думал я. — Это кровь тобой убитых, Сангар, — произнес кто-то рядом со мной. Обернувшись, я наткнулся взглядом на усталое лицо. Суженые глаза, впалые щеки, губы дернулись, сложились в кривую ухмылку. Трехдневная щетина серебрилась от седины. Это я сам, только много старше. Неприятное лицо — внешне, может, красивое, но суровое и какое-то… жесткое. Мы стояли посреди пустыни. Не было ни постели, ни шатра, ни Ланса, ни Алесандра. — Когда ты последний раз улыбался, Сангар? — с другой стороны стоял Ру, в нескольких шагах от меня, и все лицо у него было в крови. Меня замутило, как бывает мутит от дурного предчувствия, я поднял было руку, чтобы коснуться его. Двойник перехватил мое запястье. — Мираж, — сказал он хрипло и сурово. Я уставился сперва на него, потом на Ру. Если мираж, то худший из всех, что со мною бывали. — Ему нужна помощь, — бессильно выдохнул я. — А тебе — нужно жить. Из-за плеча моего двойника вышел Алесандр. Но не тот, что был со мной в шатре — другой. Этот был выше и будто еще тоньше, волосы его совсем высохли от пустынного ветра, лицо заострилось. Под глазами лежали темные тени и сами глаза были серыми, как камень на солнце. Этими глазами он смотрел на меня одно мгновение, а потом опустил взгляд, как опускают его жены ревнивых мужей. На скуле у него был недавний порез — такой оставляет джарифский перстень с кровавым камнем, если ударить наотмашь тыльной стороной ладони. Шрам от такого удара есть и у меня — с тех пор, как осмелился давным-давно ослушаться Драгу. Но знакомый перстень, символ главы рода, теперь на руке моего двойника. — Ему нужна помощь, — тихо повторил Алесандр мои слова, и невесомо коснулся плеча его. Тот рыкнул: — Рот тебе не для того, чтобы раздавать советы. Алесандр снова опустил глаза. Его покорность была невыносима для меня. Неужели мой гордый Алесандр может стать таким? — Он умирает, — тихо прошептал он почти без звука. Мой двойник дернул уголком губ: — Со всеми это случится рано или поздно, — а потом снова обратился ко мне, — Я слишком заинтересован в том, чтобы ты жил. Мальчишку нужно убить. Сейчас же. На удивление знакомым жестом, мой двойник достал меч из ножен и протянул мне. Налетел ветер, зашуршал песком, завил вокруг нас желтый вихрь и унесся дальше. Мой двойник стоял и смотрел мне в лицо с той уверенностью, которой я всегда гордился в себе. Она могла подчинять своевольные асандские войска. Холодная рукоять привычно легла мне в руку. Ру стоял напротив и не торопился ни оправдаться, ни защититься, смотрел мне под ноги. Он был совсем на себя не похож таким тихим и обреченным. Кровь, которая текла по его лицу, добралась до плеча и теперь расплывалась темным пятном по холщовой рубашке. Я взвесил меч в руке и встретился глазами с Алесандром. Он, кажется, ждал моего взгляда и, едва дождавшись, незаметно покачал головой. — Так странно видеть вас такими, — протянул я. Напасть? И если напасть, то на кого из них?.. — Нас, — поправил мой двойник. — Тебе следует говорить «нас». — И что это? Будущее? — Определенное настоящим, — усмешка была так похожа на ту, что я видел много раз в зеркале, что становилось жутко. — Это меня вряд ли устраивает, — я направил меч на своего двойника. В тот самый момент, когда лезвие должно было коснуться его груди, Алесандр ловко толкнул его под руку и увел из-под удара. Меч скользнул между ними. Мой двойник потерял равновесие всего на мгновение, а Алесандр схватил меня за руку: — Надо уходить, — прошептал он. — Я могу драться. Смутно знакомые глаза в паутине морщинок насмешливо прищурились. Алесандр молниеносно наклонился и швырнул горсть песка в глаза моему двойнику, как раз вовремя. — С собою же? Алесандр сделал несколько ловких пассов рукой, из песка вырос конь. Задавать вопросы было некогда, я вскочил в седло и подхватил Алесандра как раз вовремя, чтобы подол его сфаши выскользнул из рук моего двойника. — Возьмем Ру? — оглянулся я. — Здесь мы ему не поможем. Нам нужно в оазис, и быстрее. Почему из всех фигур этого миража я поверил Алесандру, трудно было сказать. Повзрослевший и даже постаревший, он выглядел несчастным, и в то же время как будто выточенным из стали. Будто он потерял за годы в пустыне всякое сходство с горным ручьем и стал похож на меч. Возможно, из всех он меньше всего был похож на себя. Несколько минут спустя я оглянулся, чтобы увидеть, как мой двойник, оставшийся позади, заносит меч над головой Ру. — Не смотри, — шепнул Алесандр. Он сидел у меня за спиной, обняв, я чувствовал тонкие руки у себя на животе и как он прижимается ко мне. — Это мираж? — спросил я. — Я не помню, как оказался здесь. — Хуже. Это твоя голова. Ты здесь всегда, — усмехнулся Алесандр у меня за ухом. У озера на источнике мы спешились. Алесандр легко соскользнул с коня, будто его тело ничего не весило. Из-под расшитого подола мелькнула голая щиколотка, я невольно скользнул по ней глазами. Интересно, сколько ему лет, этому Алесандру? Тридцать пять, может быть? — Может и больше, — ответил он на мои мысли. — Что я вижу? Себя, и тебя… мы станем такими? — Ты так думаешь. — Нет, не думаю. Он пожал плечами. — Мы в твоей голове, не в моей. И нам нужно выбраться отсюда как можно быстрее, пока ты не придумал нам еще какой-нибудь кошмар. Алесандр пошел к водопаду не оглядываясь. Он скинул туфли и босиком стал взбираться вверх по скале, перекинув подол через руку. Я смотрел на изящные белые ступни с длинными пальцами, искавшие опоры на камнях, поросших мхом. Я невольно представил, как мой жестокий двойник обхватывает большими ладонями точеные щиколотки, чтобы развести в стороны забросить себе на плечи — и как Алесандр морщится, словно от боли. Что-то было в этом Алесандре такое, по-новому чувственное, как будто его оторванный от реального мира дух обрел наконец плоть и кровь. Нравилось мне это или нет, я еще не понял. Как часто этот Алесандр бывает близок с моим двойником? Тот мучает его? Я вспомнил ссадину на щеке от перстня: мучает, конечно, мучает. — Кстати, если бы ты думал, что в моем сфаши поменьше ткани, это было бы кстати, — перебил мои мысли Алесандр. — Хочешь сказать, я могу управлять этим? — Даже не пытайся. По первости у всех получаются жуткие химеры. — Но ты мог бы научить меня? Алесандр бросил на меня взгляд, полный недоверия. — Возможно. Чувствовать себя при нем назойливом учеником было странно. Но во всем, что касалось иных граней бытия, чем твердая материя, Алесандр был в десятки раз мудрее моего, это уж точно. И возраст тут, пожалуй, был совсем ни при чем. Когда мы добрались до пещеры, перекрытой водопадом, Алесандр скользнул внутрь и пошел по гладким камням. Я видел его мокрые следы, блестящие в тусклом свете, и свою широкоплечую тень рядом с ними. — Здесь должен быть источник, — сказал он. — Озеро или хоть колодец какой-то. — И это — выход? Алесандр пожал плечами: — Надеюсь. Ума не приложу, что мы будем делать, если нет, — поймав мой взгляд, он объяснил, — этот мираж работает по законам твоего ума. Ты, скорее всего, веришь, что я могу тебя отсюда вывести и вероятнее всего сделаю это при помощи воды. Но твой собственный разум не даст нам сделать все быстро и просто. По его мнению так не бывает. Он будет подкидывать нам кошмары, один за другим. Будто в ответ на его слова, в пещере раздался голос. — Какой же ты упрямый, капитан Сангар, — на камне на другой стороне озера сидел Мирар. Он, в отличие от Алесандра, был похож на себя настоящего чрезвычайно и совсем не выглядел постаревшим. Глаза его были равнодушными и цепкими, его взгляд хотелось сбросить с себя, как паука. Не торопясь, он оглядел нас с ног до головы. Губы его при этом тронула насмешливая улыбка. — Какая интересная получилась пара. Стареющая колдунья и ее ручной пес. И что же, Сангар, ты совсем не думаешь, что гасерец хочет убить тебя? Я оскалился. — Он — возможно, а ты — наверняка. Мирар лениво потянулся, как будто долго ждал нас. И я, и Алесандр напряженно следили за ним, не решаясь шевельнуться. — Я рад, что ты это осознаешь, — Мирар прошёлся по другой стороне озера, получая явное удовольствие от нашей настороженности. — Потому что именно это наделяет меня безграничной властью внутри твоего кошмара. Мирар небрежно взмахнул рукой и вода в озере закипела. — Вы, кажется, собирались сбежать через него? — спросил Мирар с вежливой улыбкой. Алесандр повёл рукой в сторону воды, намереваясь, видно, ответить колдовством на колдовство, но зашипел от боли и прижал ладонь к груди. — Похоже, в мои силы ты веришь больше, чем в его, — рассмеялся Мирар. — посмотрим, что ещё я смогу сделать. Пещера наполнилась жаром и влажным воздухом от кипящего озера. Я хотел бы обездвижить Мирара, но он был на другой стороне, отделённый водой, до него было не добраться. Я скользнул глазами к входу в пещеру, можно было выйти через него и поискать способ попасть на ту сторону. Словно в ответ на мои мысли послышался грохот и вход в пещеру завалило камнями. Другой вход был за спиной у Мирара, через него пробирался последний свет. И стоило мне посмотреть туда, как там показалась знакомая фигура моего двойника. Сапоги его были забрызганы кровью. Он напал на Мирара сзади, они вдвоём покатились по камням в опасной близости от кипящей воды. Неверное движение — и сварятся оба. И — я хорошо знал нас — ни один не отпустил бы другого. — Прекрати! — закричал я. — Я не братоубийца! — Поговорим через пару… лет… — ответил не оглядываясь мой двойник. Алесандр решительно взял меня за руку, отвлекая от них. Заставил смотреть на себя, коснулся мягкой рукой щеки: — Я знаю, что ты себе не доверяешь, Сангар, — сказал он очень серьёзно. — Но сейчас нам надо выбираться, пока Мирар не опомнился. Ты веришь мне? Я кивнул. Алесандр глянул на озеро. — Все это в твоей голове. Я, ты, Мирар, пещера, озеро и вода. Только ты здесь хозяин. Тебе придётся очень хорошо представить, что вода не причинит тебе вреда. Мы нырнём. На другом берегу зависли Мирар и мой двойник. Они душили друг друга на самом краю каменного берега. — Если они упадут у нас совсем не останется шанса, — предупредил Алесандр. — Нырять надо сейчас. — А если у меня не получится? — я покосился на озеро. Кипело очень натурально. Алесандр взял меня за руку и решительно ответил: — Получится, — и сделав вдох решительно прибавил: — Я не оставлю тебе выбора. А потом он оттолкнулся от берега и нырнул вниз головой в кипящую воду. Рубашка сверкнула, как чешуя. У меня не осталось выбора: я закрыл глаза и нырнул вслед за ним. Сначала все тело невыносимо обожгло, а потом я почувствовал холодные руки у меня на щеках; — Еще немного, Сангар, еще немного… Ланс Вот уж каким я нашу птицу не видел еще ни разу! Да и помыслить не мог, что тихий Алесандр, текучий как ручей, мог обернуться такой бурей. На все мои попытки что-нибудь уточнить или возразить или еще как усомниться, Алесандр сверкал на меня глазами похлеще самого Сангара в гневе. Мне осталось только сидеть и смотреть, как он мечется по шатру, сверкая подолом своей рубашки и достает какие-то вещицы — чернильницу, порошки, бусы из камней с золотыми буквами. Это была россыпь безделушек, но я был из маленького аула в песках, нас всех в детстве учили отличать ведьмины вещи и ни в коем случае их не касаться. Весь алесандров вид выражал, что он, мальчишка, знает что делать получше, чем я и может даже лекарь. Я сомневался конечно, что это так, но видел одно ясно: Алесандр перешел ту черту, после которой он Сангара никуда от себя не отпустит, в том числе и на тот свет. Алесандр был влюблен. Его любовь, на удивление, оказалась не тихой и холодной, как родник в горах. Его любовь была яростной и могла спасти жизнь. Эта мысль отчего-то меня успокоила. Эти двое поладят, в который раз получил я подтверждение. И все сложится так, как хочет богиня. Не может ведь богиня хотеть для нас плохого? Алесандр подобрал подол рубашки, взошел на постель, сверкнув голыми ногами, и уселся Сангару на ноги. На бедра, вернее. Поза была такая непристойная, что я, смутившись, отвел взгляд. А всегда скромный Алесандр — наоборот, даже не заметил, казалось. Деловито, как лекарь, расстегнул на Сангаре рубашку. Мазнул пальцами по открытой ране у Сангара в боку, поднял их, в крови, согнал несколько капель в свою чернильницу. Принялся бормотать заговор, прикрыв глаза. — А если навредишь? — тихонько спросил я, когда он замолк. Может мне показалось это только, что чернила поменяли цвет. Алесандр оглянулся на меня, посмотрел странными глазами, чужим и недобрым взглядом, и прошипел: — А если он не доживет до ночи? И мне нечего было ответить. Из лица кэпа, казалось, ушли все краски — оно стало болезненно желтым, сухим как бумага, и глаза быстро метались под веками. Он был очень далеко от нас в ту минуту, и вряд ли там было хорошо. Алесандр двумя ладонями очертил грудь кэпа. Бесстрастно скользнул глазами по обнаженной коже. Вдохнул, выдохнул. Обмакнул пальцы в чернила и принялся рисовать на коже круг с шипами, а в нем — незнакомые мне символы и буквы. Я боялся лишний раз вздохнуть. Весь воздух вокруг Алесандра был наполнен магией и его собственным желанием спасти Сангара. Желанием этим можно было обжечься. Передо мной творилось могущественное колдовство. Я смотрел и умолял Богиню, чтобы у Алесандра получилось. Прошёл час или около того, когда Алесандр медленно повалился рядом с кэпом и остался лежать, прижавшись к нему. Я поднялся со стула и подошёл взглянуть. По движению глаз за веками я догадался, что Алесандр, может быть, добрался туда, где был кэп. Никаких чернил на груди у кэпа больше не было, на их месте был светлый след, как будто давно заживший шрам. Но это без сомнения было оно, Алесандрово заклинание — круг с шипами и буквы в нем. Я остался дежурить около них, но ни один, ни второй так и не очнулись до самого вечера. А ночью, когда пришёл лекарь, он глянул на них и спросил: — Ну и кому из них нужна помощь? — Обоим, наверное. Когда лекарь увидел белый круг на груди кэпа, он присвистнул. Но мне ничего не объяснил. Осторожно обошел кэпово ложе, поправил круглые очечки с вытертой позолотой. Коснулся пальцами венки на шее кэпа, потом Алесандра. Постоял, подумал, пару раз на меня покосился и наконец сказал: — Я не буду вмешиваться в колдовство. Когда гасерец закончит, позови меня снова. Если вообще понадобится. Чего таить, мне было боязно уточить, что он имеет ввиду. Не понадобиться ведь может по разному поводу. И отпускать его не хотелось тоже: ожидание было невыносимо. Но пришлось, такая у меня была роль — охранять. Прошло еще несколько часов, а я все сидел в дальнем углу шатра на сундуке, привалившись к опоре, и смотрел на них, смотрел, различал ровное дыхание и искал движение. Движения все не было и не было, и мое сердце устало заходиться болезненной дрожью от страхов. А потом веки Алесандра дрогнули и открылись. Он некоторое время не шевелился: так и лежал щекой на груди у Сангара, как будто прислушивался. А потом вдруг улыбнулся и удовлетворенно закрыл глаза. Я поднялся и тихо подошел. Знал, что Алесандр услышит даже самый тихий шаг, хотел показать, я здесь, я могу помочь, если нужно. Алесандр распахнул глаза, глянул на меня снизу вверх с постели и сел. Я стоял перед ним, как мальчишка, с робостью и благодарностью. Вся моя жизнь принадлежала кэпу — не стало бы кэпа, не стало бы и меня. Я это точно знал, сердце о таких вещах не врет. Если Алесандр его спас, то и меня, значит, спас. А может и всех нас. Я бы не осмелился сказать все это вслух, ни за что. Алесандр посмотрел на меня недолго в тишине, протянул тонкую свою руку — книжную руку, которая не знала никогда ни палящего солнца, ни рукояти меча, ни тяжести плуга, ни упругого движения вожжей. Коснулся моей ладони, посмотрел нежно. Тихо сказал: — Иди, Ланс. Тебе нужно поспать. Я кивнул, и знал, что выгляжу жалким, беспомощным, потому что всегда так бывает, когда в горле встанет тяжелый ком. Застрявшие слова — про страхи мои, про любовь, про благодарность, про преданность — было не высказать и не проглотить. Я снова кивнул, не глядя в лицо Алесандру, и вышел из шатра. Алесандр На Ланса было больно смотреть. Но сил помочь ему у меня уже не было. Тяжелый полог опустился за его спиной, и я наконец позволил себе взглянуть на Сангара. Тот лежал, лицо его изменилось — стало спокойным и живым. Я одержал, наверное, самую большую победу из всех. Никогда еще руки у меня так не дрожали, а мысли так не путались. Я не хотел, чтобы Сангар умер в ту ночь. Хотя знал, что для меня его смерть значила бы дорогу домой. Опасную — может быть. Но на опасность я теперь смотрел совсем иначе, чем дома. В Гасерре чувство защищенности было с тобою всегда. В Гасерре просто не могли случиться многие вещи. В Гасерре можно было не беспокоиться почти ни о чем. Тогда меня разумно пугала Асанда, пугали возможные беды, которые могут здесь случиться. В лагере Сангара чувство опасности и вовсе было обыденным — как я теперь понимал, для всех. Даже для самого Сангара, которому, чуть стоит дать слабину, грозила смерть. И я тоже испытывал его постоянно, это чувство, и теперь, кажется, смотрел на него со спокойствием и некоторым презрением. Задумавшись, я свернулся рядом с Сангаром, накинул на замерзшие ноги меховое одеяло. Гасерская столица была перед моими глазами в любой момент — залитая жарким солнцем, цветущая, белая. А на горизонте, если смотреть из окон отцовского замка, море — такое яркое, что слепит глаза, такое ласковое, что с ним можно разговаривать. И лодки в бухте видно: с горы они кажутся маленькими, как скорлупки, качаются на волнах. Все ярких, чистых цветов, как будто праздник. У нас, если лодка облупилась, надо сразу покрасить заново, потому что некрасивая лодка — это неуважение к морю. Я думал об этом — и о том, как гуляли по выгоревшей добела мостовой вдоль песчаного берега, в запахе роз. Облокотившись о парапет, я смотрел на мальчишек, что красят лодки, а слуга держал надо мной белый зонтик от солнца. С воды летел ветер и бесчисленные слои сфаши мягко хлопали по ногам. Быть там, во влажном морском воздухе, в радостном и спокойном быту, когда занятия можно перемежать неспешной прогулкой, чтобы глаза отдохнули от мелких букв, хотелось невыразимо. Все сердце мое желало бы открыть глаза и быть там, на этом берегу, или в соломенном кресле на террасе замка, будто бы я всего лишь задремал. Но это было невозможно. Я был здесь. Шатер смотрел тяжелыми складками, в них клубилась чернота. Вокруг шатра спал лагерь, клыкастая волчья стая, которую мне сегодня удалось обмануть. Я не отдал им Сангара. И смерти я его тоже не отдал. Он лежал рядом — вымотанный борьбой, пропахший кровью и потом. Грязными, звериными запахами, но я не думал, что они неприятны. Он был живой. Нестерпимо, пряно живой. От такой жизни хочется драться, есть руками горячее мясо и запивать крепким хибуди, чтобы голос громче и голова кругом. Я лежал, прижавшись к Сангару, чувствовал, как вздымается и опускается его бок — на котором больше не было рваной раны. И я думал, что знаю, наконец-то знаю, почему он такой, этот невыносимый асандец. Грубый. Властолюбивый. Эгоистичный. Жестокий. Злой. Со «злой» хорошо рифмовалось «мой», я усмехнулся сам себе, потерся носом о плечо Сангара и закрыл глаза. После хождений по снам всегда бываешь чуточку не в себе.