Пряные ночи Асанды

Ланс На рассвете в лагере всегда хорошо. Ночной холод уже отступил, темнота подобрала подол и бросилась прочь от яркой полоски на горизонте. Солнце еще не показалось, но небеса на востоке уже светлеют. Свежо, серо и очень тихо. Лагерь спал утомленный и растерянный. Все случившееся — короткий, скомканный мятеж и утренняя казнь — было как морок. Тела убитых — сторонников кэпа и противников — увезли хоронить в пустыню. Кровь у позорного столба вся ушла в песок. Ничего как будто не осталось от случившегося, но по тому, как солдаты иногда смотрели друг на друга, я знал, что каждый хочет спросить «Это правда было?». Пока трудно сказать, как будет дальше. Мятеж мог и укрепить кэпа, и пошатнуть. Но я мало верил, что найдутся охотники повторить судьбу Аршиза. Я обошел лагерь, как делал это всегда, заглянул на кухни и в конюшни, потом поднялся на голубятню и забрал почту. Письма мне нравились. Их писали много, подписывали с большой любовью. Многие были явно от женщин, это по почерку бывает видно. Одно, если мелкий, аккуратный, с завитками, другое — если деловитый, размашистый, строгий, или еще третье — дрожащий, старческий. От них веяло теплом. Мне таких уже давно не писали, но о тех, что были много лет назад, я всегда думал с нежностью. Кэпу женщины не писали, как и мне. Ему, впрочем, приходили письма из дворца, их приносили роскошные меченые голуби. Бывали от визирей, от советников, от старейшин из храмов. Бывали от самого султана. Иногда — очень редко — приходили письма от его брата. Такое письмо было всегда особенное, возьмешь в руку и как будто нож взял, такое оно холодное, острое и тяжелое. Кэп на них всегда морщился и мрачно говорил «Иди». Другие, даже те, что от султана, часто просил меня распечатать и прочесть вслух, обсуждал со мной, бывало, а письма брата — никогда. Но что-то мне подсказывало, что личного в них не было. Я не спеша разобрал письма — разделил на кучки для старших, чтоб раздали своим солдатам, письма кэпа взял сам и понес к нему в шатер. Из-за горизонта показался первый луч, стёк по крыше голубятни и лизнул меня в щеку. Вот-вот должны были трубить побудку. В шатре у кэпа было темно. Я оставил полог приподнятым, чтобы пустить немного света. Кэп и Алесандр спали вдвоем, обнявшись. Алесандр жался к кэпу сбоку, спрятав нос, как будто искал убежища. Кэп лежал на спине вытянувшись. На мои шаги даже не пошевелился. Только когда я кашлянул, открыл глаза. — А, Ланс, — зевнул он. — Заходи, чего у тебя? Алесандр рядом с ним заворочался. Перевернулся на другой бок и накрылся с головой одеялом. Кэп проследил за его движением глазами и улыбнулся. — Письма. — Из дворца есть что-нибудь? — кэп потянулся, сцепив руки. Вылезать из постели ему явно не хотелось. Он все поглядывал на Алесандра, и видно было, что не будь меня в шатре, уделил бы ему побольше внимания. — Есть. Кэп посерьезнел и от Алесандра отвернулся. Поднялся с постели. Застегнул рубашку, которая осталась на нем со вчерашнего дня. Зажег свечи на столе, сел в кресло, вытянул из пачки письмо с золотым вензелем на конверте и распечатал. Обыкновенно кэп либо велел мне сесть, если собирался поговорить, либо отпускал. Но тут распоряжения не было — и я остался стоять в ожидании. Следил краем глаза, как садится Алесандр в постели и как тянет тонкую руку за верхней рубашкой. — Нам нужен завтрак, — пробормотал кэп через некоторое время. Потом отложил письмо, потер рукой подбородок, глядя перед собой. Нахмурился. Пожевал губы. Спросить, что такое ему прислали, хотелось ужасно, но я молчал. — Нет, — наконец сказал кэп. — в бездну завтрак. Лучше собери с собой еды в дорогу. — Да, кэп. Он оглянулся на постель, побарабанил пальцами по столу, потом добавил: — Два пайка, — смерил меня взглядом с головы до ног, — А лучше три. Вернешься, будут еще распоряжения. Иди. Пока я ходил за едой, меня никак не покидало радостное чувство. Может, это же чувствует собака, которую хозяин берет с собой в дорогу? Конечно, не было ничего ужасного в том, чтобы оставаться в лагере, когда кэп уезжал. Стая относилась ко мне неплохо, хотя иногда, может, не слишком уважительно. Если же находились те, кому я не нравился — тень кэпа охраняла меня даже в его отсутствие. Но все же без него в лагере была совсем другая жизнь. И даже среди тех товарищей, с которыми у меня сложились дружеские отношения, я, бывало, по несколько дней не произносил ни слова. И обычные свои дела делал механически — без любви. Лагерь продолжал жить: учения были, и бои. Вовремя трубили сигналы, готовили еду на кухне, кормили и выводили размяться лошадей. Приходили письма, приезжали обозы с продовольствием из столицы. Все шло своим чередом: тем же, который я так люблю в пустыне — только вот без кэпа все было не то. Когда я вернулся в шатер, кэп и Алесандр сидели за столом. На шорох полога оба оглянулись. Кэп протянул мне конверт. Он был запечатан так, будто и не открывали. — Ланс. Во-первых, забери письмо и отнеси обратно на голубятню, пока не протрубили побудку. Ты его не видел, я его не видел. Во-вторых, мы собираемся и уезжаем в столицу. Ты, я и Алесандр. Только теперь я взглянул на Алесандра. Он сидел на скамье перед столом подогнув одну ногу под себя. В расстегнутой переливчатой рубашке видна была другая рубашка, нижняя, тоньше, а по спине струились волосы. Я смотрел на него и думал: «Интересно, это все гасерцы так похожи на воду даже видом, или нет»? Мы выехали из лагеря почти сразу после побудки, я едва успел собрать пару заплечных мешков с провизией да нагрузить лошадей водой и предметами для ночевки в пустыне. Следующего за мной по званию помощника только хватило времени толкнуть в бок — дать краткие указания. Оставлять лагерь было неспокойно: в Асанде никогда не знаешь, как тебя встретит стая, когда вернешься, но кэп был решителен, молчалив и мрачнее тучи. Я терялся в догадках — что так гнало его в столицу. Первые пару часов мы ехали молча. Кэп как будто хотел преодолеть некое расстояние как можно быстрее — и сбавил ход лишь тогда, когда стены лагеря исчезли за барханом. После этого он резко взял вправо от привычного направления. Я держался все это время на полшага позади кэпа и Алесандра, но тут кэп позвал меня, и я воспринял это как предложение поравняться. Алесандр ехал от кэпа по другую сторону. Он был одет в форму асандских войск, гораздо более подходящую для верховой езды, чем его обычный наряд. Лицо он, как и все мы в пустыне, закрывал повязкой и волосы убрал в тюрбан — сейчас по нему было трудно сказать, что он не из наших, потому что край тюрбана бросал тень на глаза и не так было заметно, что они светлые и кожа тоже светлая. Но я все равно следил за его взглядом, как он нет-нет да и скользнет к кэпову лицу. Спросить хочет, как и я, но не спрашивает. А кэп молчал еще некоторое время между нами, хотя и явно знал, что мы готовы слушать. Наконец сказал: — Несколько дней назад, по дороге к лагерю на меня напали люди Мирара. Они были уверены, что убили меня — и в доказательство своего успеха забрали перстень с моей руки. Кэп продемонстрировал растопыренные пальцы — на одном из них он обыкновенно носил обручальное кольцо Алесандра. Алесандр взволнованно вздохнул, но ничего не сказал. — Я знаю, что для тебя важно это кольцо, — ответил ему кэп. — И я верну его на место в течение нескольких дней. У меня накопилось немало вопросов к Мирару, и я собираюсь задать их все. Поэтому — мы едем в столицу. — Кэп, но вы же наверняка ошиблись, — пробормотал я, не сдержавшись. — Как может быть, чтобы ваш родной брат!.. — Ланс, — строго оборвал меня кэп. — Выбрось из головы эту чушь про мой благородный род. Я тоже не могу понять, в чем его выгода. Пока не могу, и это мучает меня. Вас я взял с собой потому, что сегодня утром получил письмо от султана — он отправил в лагерь мастера пыток. — Мастера пыток? — переспросил я. О дворцовом мастере пыток ходило много неприятных, кровавых слухов. Говорили, этот человек властвует над людьми удивительным образом и заставит любого сделать все, что будет угодно султану. — Именно, — кэп кивнул, упершись взглядом в холку коня. — Они там во дворце разумно предположили, что сам Алесандр не напишет домой письмо с просьбой о помощи, и что я не стану его заставлять. Кэп сделал глубокий вдох и взглянул наконец на Алесандра: — Алесандр, я должен тебе признаться, что наш с тобою брак был затеян с целью развязать войну между Гасеррой и Асандой. — А то я не догадался, — фыркнул тот, но взгляд сохранил внимательный и настороженный, как и раньше. — Я не желаю ни войны, ни твоего знакомства с мастером пыток. Поэтому я счел благоразумным взять тебя с собой в столицу. Я разберусь с Мираром, а после заявлю султану, что ты теперь Джариф, находишься под моей защитой, и ни о каких интригах речи быть не может, — пообещал кэп и мрачно добавил: — И ему придется меня послушать. Я вздохнул. Кэп часто говорил о том, как не любит близко общаться с властью и ввязываться в тонкие дворцовые игры. То, что он готов был сделать это ради Алесандра было мне отрадно, чего скрывать. Но сердце было не на месте: когда дело к войне, слишком много больших людей бывает завязано. Вставать против них в одиночку, как хотел кэп — опасно. Алесандр Прямота Сангара купила меня. Никаких полумер. Он говорил «я не хочу войны», я слышал «я защищу твой дом». Он говорил «я не дам тебе встретиться с мастером пыток», я слышал «я никому тебя не отдам». Он говорил «ты находишься под моей защитой» я слышал… о, нет, этого я не мог произнести даже в мыслях. Через несколько часов дороги все тело у меня ныло. Под тюрбаном и в закрытой одежде было невыносимо жарко, я чувствовал, как по спине и шее катится пот, постепенно пропитывая рубашку. Глаза слипались от однообразного пейзажа. Иногда налетал пыльный ветер, обжигал и царапал песком открытую половину лица, как не пытайся спрятать ее за широким рукавом. Кони пошли медленнее, Ланс снова тактично отстал от нас на несколько шагов. Сангар все молчал и молчал, потом вдруг потянулся и коснувшись моей руки сказал: — Я теперь обязан тебе жизнью. Это звучало весомо и важно. Я молчал, не находясь, что можно ответить. Наконец я неловко спросил: — Рана не болит? Глаза Сангара над повязкой весело сощурились: — Нет никакой раны. — И внутри не больно? — Нет. Все прошло, будто и ничего не было. — Я рад, — я не был уверен, что Сангар понимает, как много это для меня в самом деле значит. Наверное, это было к лучшему. Во мне бурлили эмоции от пережитого прошедшим днем, я боялся того, что испытывал теперь к Сангару — но как можно не привязаться к человеку, с которым вместе ходил по снам, по самому краю смерти? Я помнил, каким Сангар был в минуту опасности. Каким собранным, сосредоточенным становился. Какие у него были цепкие глаза. Иного человека в тонких мирах еще надо заставить осознать, что происходит, «проснуться во сне», как говорят в Эрихепе. Но Сангар в тонком мире совсем не отличался от себя наяву. Мне льстила та внимательность, с которой он ловил вчера во сне каждое мое слово. И то, как беспрекословно он следовал моим распоряжениям. Как будто приказам. Этого было, пожалуй, достаточно, чтобы я очаровался. Трудно ждать от асандского командира, что он уступит руководство не сказав поперек ни слова. Он легко признавал во мне равного там, где я действительно был ему равен, и также легко, без малейшего раздражения, признавал во мне первого там, где первенство было за мной. И от этого все между нами как будто поменялось. А уж когда Сангар вдруг спросил «Ты мог бы меня научить?», я и вовсе потерял дар речи. Я знал его как воина, полководца. Я мог бы предположить, что он интересуется строительством, коневодством, оружием, да хоть бы и гончарным делом. Но желание научиться ходить по снам… Это было так непохоже на все, что я слышал об асандцах. Это было так непохоже на все, что я видел в лагере асандского войска. И так похоже на Сангара. Я не хотел, чтобы он знал о моей привязанности. Потому что любой асандец, и даже такой необычный, как Сангар, сделал бы неправильные выводы. Но кажется, мне наконец начал открываться смысл моего путешествия в Асанду. Судьба привела меня туда, где мои заблуждения насчет людей в целом и асандцев в частности просто не могли не рассеяться. — Как ты спасся? — вдруг вспомнил я. — Из пустыни? Все были уверены, что ты мертв. Сангар фыркнул: — Мои убийцы тоже, — потом он подался вперед и погладил по шее своего коня. — Его зовут Ибис. Мы вместе последние десять лет. Каждое утро я кормлю его. В жаркие дни — купаю. Вывожу размять ноги. Я бы сказал, мы с ним друзья не хуже, чем с Лансом. Сравнение коня и человека неприятно резануло мне уши. Сангар явно ставил их в один ряд безо всякого стеснения, как будто это было естественно. Спустя какое-то бесконечное время мы, наконец, сделали привал. В животе громко урчало от голода — позавтракать перед отъездом мы не успели, но мысль о еде была невыносима. От жары не хотелось даже пить, только лечь в песок, закрыть глаза и умереть мгновенно. Если бы Сангар не объявил привал — я бы наверное, через некоторое время потерял сознание от усталости и невыносимой боли в спине, по крайней мере, так мне казалось. Но просить помощи было немыслимо: я боялся выглядеть неженкой и замедлять все наше путешествие. В конце концов, Сангар взял меня с собой из милосердия, и только. — Как ты? — спросил Сангар, затыкая пробкой фляжку. Я пожал плечами: — Все в порядке. — Если тебе станет нехорошо, скажи. — Угу. В лагере, где я был на особых правах по сравнению с другими, было легко сохранять самоуважение. Но едва я попал в равные условия с асандцами, моя уверенность в себе растаяла, как лед на песке: и следа не осталось. Я чувствовал себя маленьким, беспомощным и слабым, в то время как Лансу и Сангару дорога не доставляла видимых неудобств. Это мучило меня: все мое богатство лежало в области умственной. О теле же меня учили заботиться настолько лишь, чтобы оно не мешало уму и украшало жизнь. О том, что когда-либо мне придется совершать переход через пустыню верхом, никто и подумать не мог. Может быть, ни один гасерец вообще не предполагал, что человеку может понадобиться подвергать себя таким испытаниям. Теперь это казалось мне смешным. При всей остроте своего ума, мои наставники знали лишь то, что было на бумаге. Мир за границами Эрихепа был для них только картой, Асанда — главой из монографии «Многообразие традиций народов мира», а сами асандцы героями сказок о варварском невежестве. Остро отточенный ум мог ограничивать. Когда ум сталкивался с реальностью, границы его не сужались, как меня пугали, а наоборот: рушились. Перед своим бракосочетанием я смотрел на Ланса и Сангара с высокомерием и холодностью. Сегодня, побывав с каждым из них на краю смерти, я знал, что у меня нет права быть презрительным. Ланс готов был отдать свою жизнь, выполняя приказ. Он был предан Сангару, да. Но не только это. Он почти слепо верил в мудрость своего командира: если Сангар велел делать так, значит так нужно. И даже если он думал, что Сангар уже мертв, это никак не меняло дело. Это было мощное чувство. Возможно, нечто похожее мои соотечественники испытывали к своей Родине. Но я никогда не думал, что подобное можно испытывать к человеку. Служба Сангару была для Ланса чем-то большим, чем выбор. Это была как будто часть его самого. И еще кое-что. В тот день, когда я только прибыл в лагерь. Я еще не знал, какими бывают глаза у асандцев. Злыми и как будто голодными. Но Ланс был другой. Он желал мне добра и старался мне помочь — хотя едва ли мое высокомерное молчание могло его расположить. Я думал об этом и смотрел, как Ланс отвязывает от бока лошади несколько палок, втыкает их в песок и споро сооружает навес. От жаркого воздуха это не спасало, но мы хотя бы могли поесть, спрятавшись от палящего солнца и от пыльного ветра. Сидя на цветных подстилках, мы руками ели лепешки, вяленое мясо и финики. Передавали друг другу большую флягу с душистым чаем. — Тебе нравится пустыня, Алесандр? — улыбнулся Ланс. — Нравится? — насмешливо переспросил я. — Я сражен. Сангар рядом рассмеялся: — Ланс, он маг воды, ему трудно в сухом воздухе и песке. Я нерешительно кивнул. Пусть Сангар думает, что хочет, лишь бы не знал правды о моей слабости. Сангар посмотрел на меня прищурившись и объяснил: — Для асандцев пустыня почти божество, Алесандр. Суровое божество, но справедливое. Пустыня может разрушить целый город за считанные дни. Но именно она делает асандцев асандцами. — Пустыня обнажает правду, — вдруг сказал Ланс. — Расставляет все по своим местам. Я ничего не смог ответить. «Обнажает правду». «Расставляет все по своим местам». В асандской мифологии было что-то мне недоступное. В Эрихепе мы учились скрывать. Не допускать лишних мыслей. Отказываться от лишних слов даже тогда, когда кажется, что жизненно важно их сказать. Было ли это подвигом, победой над своей природой, или же просто лицемерием? О чем я говорил с отцом в день своего отъезда? Никто тогда и помыслить не мог, как сложится моя судьба. Отец отпускал меня почти на смерть. В глазах у него стояли слезы — я так хорошо помню это! Но губы его не дрогнули. Я сказал ему: «Что бы ни случилось, я исполню свой долг». Он пожал мне руку, как пожимают ее соратнику. Это была большая честь, я не был больше ему сыном, я был ему равен. Рукопожатие было последним, что между нами случилось. После я повернулся к нему спиной, и больше не оглядывался. Обнажить свой страх было бы подло. Мне доверили спасти свою страну. Я не имел права бояться. Тогда, между моим отъездом из Эрихепа и путешествием в Асанду, я провел три дня в родовом замке. О чем мы говорили с отцом, глядя на море? Только о долге, о чести, о спасении своей родины. Почему мы не говорили о любви? Почему я не сказал ему: «Я буду скучать»? Почему не говорил: «Мне страшно», «мне больно», «я не хочу туда ехать, и каждый раз, как я лишь подумаю об этом, к горлу подступает тошнота»? Было ли это мужеством — мужеством пережить свои неважные чувства самому, не ранив отца? Или наоборот, трусостью — не признать эти чувства и не заглянуть им в глаза? Воспоминания о трех последних днях дома закружились вокруг меня как сияющий белый вихрь. Раскаленные от солнца перила, синий шелк моря на горизонте. Я помнил, как иду по библиотеке, веду рукой вдоль полок, задеваю пальцами корешки. Я думал о мудрости? О моих предках, оставивших славные книги о магии, морали, этике и торжестве духа? Или я думал об отце, который сидит внизу и не поднимется ко мне потому что… Тогда казалось очевидным: осужденный на смерть должен побыть один перед своей казнью. Но сейчас я был почти уверен, что мы оба были малодушны. От этих сомнений небесный свод над моей головой готов был расколоться надвое. И страшно было представить, что взглянет на меня сквозь разлом. — Алесандр? Сангар протягивал мне половину лепешки. Я несколько мгновений смотрел на его руку. Он разломил лепешку надвое — сухими грязными руками. Я невольно взял ее. Мои руки были не чище. Еще совсем недавно я бы скорее умер от голода, чем стал есть в таких условиях. Мы были как кочевники пустыни: в посеревших от пыли одеждах, с уставшими лицами. Мы сидели так близко друг к другу, пили из одной фляги и ели руками. «Обнажает правду»? «Расставляет все по своим местам»? Я умирал от усталости и боли в спине, хотел помыться и поспать, а лучше всего — окунуться в море. Вместо этого я держал путь в столицу диких асандцев в компании самого безумного зла, какое только было известно Гасерре — их непобедимого главнокомандующего. Было ли мое место здесь, посреди пустыни под навесом, между Сангаром и Лансом? Было ли ужасно, что я не испытывал к этому месту никакого отвращения? Пока я размышлял о своем, трапеза кончилась. Ланс некоторое время внимательно косился на Сангара, потом спросил: — Едем? Сангар покачал головой: — Пусть лошади отдохнут еще часок, Ланс. Я знал, что он заботится не о лошадях. Ланс После еды и отдыха дорога пошла веселее, как оно всегда и бывает. Алесандр был молчалив и собран, будто полон решимости выдержать все, что ему эта дорога преподнесет. А кэп явно обдумывал свои претензии к брату. Мирара Джарифа я видел несколько раз в столице. Он был статный, как и вся кэпова родня, и глаза — холодные как клинок. За ним по пятам ходила смерть, и было не разобрать, то ли она влюблена в него без памяти, то ли служит ему как джинн, попавшийся в ловушку лампы. Вероятно, брат кэпа был не из тех, кому захочешь доверить свою жизнь. У меня под его взглядом и вовсе неприятно ныло сердце. Но султан, говорили, был им очарован и поверял ему все свои тайны. Бывало, даже посылал за ним ночью, чтобы посоветоваться. Впрочем, это и с кэпом случалось. Султан вообще питал к Джарифам слабость. Их отцы были соратниками. И не известно еще, кто бы нынче правил Асандой, если бы Джарифы тогда остались в стороне от войны Великого Султана. Нынешний же султан был моложе кэпа лет на десять и доверял ему безоговорочно, как доверяют людям, к которым привыкли с детства. Впрочем, дело было не только в этом. Кэп умел располагать к себе людей. В нем была такая уверенность, которая как будто может остановить песчаную бурю. Может и брат его владел даром вызывать у людей похожие чувства, просто не тратил его понапрасну. Но как бы там ни было, султан не прогадал: оба брата Джарифа были исключительными слугами Асанды. В этом не могло быть никаких сомнений. Так повелось из самой древности. Столько, сколько была страна Асанда посреди песков пустыни, ею правил султан, а трон его охраняли два Джарифа: воин и визирь. В один век ранг их был пониже, а сияние тускнело, в другой — награды и почести лились рекою. Но верность Джарифов Асанде не знала границ. Отсюда за знаменитым родом шла кровавая слава. Кэп, конечно, не был лучше брата: ему случалось и убивать людей, и пытать их. Но про него я знал точно: смерть он предпочитает дарить в равном бою, а пытки презирает. Ру тоже как будто носил печать рода вместе с рубиновой серьгой. Как сказать это словом, не знаю, но иногда бывает, взгляну на него и вздрогну: будто смерть уже коснулась его лба костлявой рукой и оставила свою метку. И никто уже не в силах Ру спасти, а он безо всякой надежды бросается в танец на краю пропасти. Алесандр же будто застыл в шаге от своей судьбы. И хоть кэп называл его своим супругом, и говорил перед всеми, мол, Алесандр теперь часть его семьи, это было не совсем так. Правда и неправда одновременно. Как будто смерть ходила след в след за Мираром, закрывала Сангара черным крылом в бою, и уже коснулась Ру, а перед Алесандром стояла в сомнениях. Я думал об этом, когда в сумерках кэп объявил привал. Четверти часа не прошло, как стало темно и холодно. Мы напоили лошадей и поели горячей еды. За ужином я беседовал с Алесандром о его стране — невозможной стране, такие бывают только в сказках про эльфов и сильфов. Между Асандой и Гасеррой всего-то горы и лес, а как послушаешь Алесандра, так это другой мир. А после, я сидел у огня, скреб котелок песком и то и дело смотрел поверх пламени на бледное лицо Алесандра — тот помогал Сангару раскатывать теплые подстилки на песке. Джарифом смог бы стать не каждый. Разделить ношу этого рода, всю его кровь и всю его страсть, мог только человек, не знающий ни страха, ни сомнения. Два благословленных брата унаследовали и силу, и ум, и удачу от славных предков. Ру хватило бы обреченного нахальства встать на любой путь. И пройти его так, будто он устлан лепестками роз, а не битым стеклом. Но Алесандр… сердце мое сжималось, когда я думал, сколько опасностей ему еще придется встретить за годы жизни в Асанде. Мне представлялась то хищная улыбка кэповой матери, то холодные глаза его брата, то зловещий шепот, тянувшийся за мастером пыток. Солдатский бунт, дворцовые интриги и в конце концов война. Все ведь знали, что война с Гасеррой будет. Не в этот год, так в следующий или через два. А против этого — тонкая фигура Алесандра, как случайный мазок белой краски на пейзаже пустыни. — Ланс? Я вздрогнул. Алесандр смотрел на меня. — Да? — У тебя такой вид, будто ты увидел призрака, — ласково улыбнулся Алесандр. — Все в порядке? Я поспешно замотал головой: — Задумался. Алесандр отвернулся от меня и снова заговорил с Сангаром. Я отложил давно чистый котелок и уставился в темноту, лишь бы посмотреть хоть куда-нибудь. Сангар Только к ночи я вернулся из своих мыслей о Мираре. И за вечерней трапезой у костра вновь заметил, что с нами Алесандр. В нем многое поменялось с того дня, как мы встретились. В лагерь его привезли в повозке, как наложницу, а уезжал он сам, верхом, как воин. Верил он в это или нет, пустыня выпивала из него все силы. Он будто стал ещё тоньше и белее. Иногда мне казалось, что он вот-вот свалится в обморок. Но Алесандр и не думал просить помощи. Он держался великолепно, хотя наверняка последние его силы уходили на это. Я смотрел на него, и в животе что-то приятно сжималось. Такого слабого и такого гордого, я хотел его ещё больше. За ужином Ланс развлекал Алесандра какой-то беседой, а я позволил себе только смотреть. Я следил глазами белый профиль на фоне чёрного неба. Сейчас лицевая повязка висела вдоль шеи — так, как носили все мои солдаты в часы отдыха. Алесандр улыбался Лансу, рассказывал ему что-то про русалок и глаза его сверкали, отражая пламя костра. Он был расслабленный и как будто даже веселый. Впервые он показался одним из нас. Но на ночной стоянке в пустыне он все равно сверкал, как бриллиант. Его можно было одеть в солдатскую форму, посадить на коня, увести в пустыню, научить есть асандскую еду и говорить с нами, смеяться нашим шуткам. Но он все равно был как оазис посреди песков: волшебство. Одной рукой он держал плошку — белые худые пальцы на фоне серой глины. А другой водил в воздухе, когда говорил. Узкая ладонь, острые кончики пальцев. Я не мог представить ничего совершеннее его рук. Сквозила в нем какая-то нежность, и усталость, и взгляд был добрый и открытый. Будто со мной и Лансом, той ночью в пустыне он наконец на мгновение стал собой. И это дразнило меня. Тело сжималось, в животе сворачивалось напряжение, шипело как змея, готовилось к броску. Атаковать, победить, присвоить. Унизить, уложить к своим ногам. Показать, где его место. Я с наслаждением представлял, как перехвачу тонкие запястья и завалю его на песок. Как он будет брыкаться поначалу, но вскоре покорится. Сил у него слишком мало, чтобы сопротивляться мне. Думать, что Алесандр передо мной беззащитен, как ребенок, было приятно. Думать о том, чтобы ударить именно тогда, когда он расслаблен и раскрыт — ещё лучше. Когда мы раскатали подстилки и устроились на ночлег, костёр ещё ярко горел. Мы с Алесандром легли вдвоём под одно одеяло, а Ланс улегся в паре шагов от нас. Алесандр забавно покраснел, когда понял, что спать предстоит со мной. Будто из этого мог быть какой-то секрет. Так было теплее холодной пустынной ночью. И едва ли Ланса могло удивить то, что я хочу обнимать своего супруга во сне. Алесандр помедлил, но послушно свернулся у меня под боком. Над нами было звездное небо, а под головой, стоило пошевелиться, шуршал песок. Пахло костром, дымом, пылью и мехом одеяла. Возможно, он полагал, что находится в безопасности, пока мы оба одеты? Или попросту перестал меня бояться. Зверь внутри рычал и ходил кругами, как в клетке. Я чувствовал, как Алесандр дышит рядом со мной. Обнимал узкие плечи. Я знал, что дразнить себя ещё больше — не лучшая идея, но искушение было слишком велико. Я продолжал представлять Алесандра обнаженным в моей власти. Больше всего хотелось бы сразу толкнуться внутрь, без церемоний. Войти целиком, как это делают с мальчишками в захваченных деревнях. И только тогда замереть на несколько мгновений. Дать Алесандру прочувствовать все: размер, твердость, мучительное жжение и боль. Но повредить его всерьез в первый же раз было бы обидно. В него и несколько пальцев входили так туго. А у меня все ещё были большие планы. Но можно ведь растянуть пальцами, понаблюдать, как зажимается, поводит бедрами, всхлипывает… — Сангар, — шепнул Алесандр едва слышно. Я не сразу вернулся из своих размышлений и заметил, что сжимаю пальцами его плечо. Ему, вероятно, стало больно. Я усмехнулся. Что бы сказал Алесандр, знай он, что в этот самый момент я представляю его лицо в слезах? Погладив по спине, я притянул его ближе к себе. — Думаю о тебе, — признался. Алесандр бросил на меня недоверчивый взгляд. Я не удержался: — Как ты всхлипываешь и просишь «Сангар, вытащи!». Он вздрогнул. Я развернулся к нему и погладил по бедру. Тяжелая ткань формы под пальцами была совсем не то, что невесомый хлопок его рубашки. Но я слышал, как сбилось его дыхание. — Сангар!.. — прошептал он снова. Умоляющих ноток добавилось. — Что? Он, конечно, угадал улыбку в моем шепоте. — Перестань, пожалуйста! Алесандр перевернулся на другой бок. Теперь он лежал ко мне спиной, а к Лансу, которого так стеснялся, лицом. Ланс, разумеется, делал вид, что спит и не слышит нашей возни и перешептывания. Впрочем, он скорее удивился бы, если б их не было. Как вообще можно было не хотеть Алесандра? Принуждать его к соитию при каждом удобном случае было более, чем естественно. Любой мужчина меня бы понял. Я сам удивлялся, зачем так долго мучаю себя. И ведь чем дольше, тем больше страданий я причинял ему в своих фантазиях. Возможно, для Алесандра было бы лучше, если бы я заставил его отдаться в первую же ночь. Мое мнимое благородство оборачивалось изощренной пыткой для нас обоих. Это было в большей степени забавно, чем печально. По крайней мере, для меня. Я обнял Алесандра со спины. Отвел шелковые волосы наверх, потерся носом о загривок и жарко выдохнул в то место, где на шее начинался черный пушок. Прижал его к себе ближе, чтобы он терся о мой член. Алесандр напрягся как натянутая струна. Кажется, он начал понимать, что одежда — мнимая преграда. И снять ее мне не составит особого труда. Пока впрочем, было недурно и так — просто чувствовать, как он нервничает от моей близости. Алесандр попытался выпутаться из моих рук. — Сангар, пожалуйста! — прошипел он, и на этот раз мольба в его голосе исчезла. — Не время и не место! Ого. Злится? Я усмехнулся сжимая его сильнее: — Ты забываешься, Алесандр. Из нас двоих я выбираю время и место. Он замер. Враз перестал сопротивляться. Я погладил его член через одежду и мягко поцеловал за ухом. Поймал губами предательскую дрожь. — Так гораздо лучше, — прошептал я в загривок. Плечи Алесандра задрожали. Расплакался? Ха. Ланс, добрая душа, не открывая глаз перевернулся на другой бок, чтобы не иметь никакой возможности нас видеть. Алесандр, кажется, едва с ума не сошёл от смущения: наверняка, он тоже хорошо понимал, что мой помощник не спит. — Неужели ты думаешь, кто-то верит в твое целомудрие? — от моих слов Алесандр дернулся. — Здесь оно не имеет никакой цены. Ланс и все остальные уверены, что ты послушно отдаешься мне каждую ночь. Принимаешь внутрь мой член целиком и царапаешь мне спину ногтями. А потом просишь сделать это еще раз. Ланс не станет осуждать тебя, если ты побеспокоишь его нечаянным стоном. Думаю, даже напротив… — Сангар, пожалуйста, это невыносимо! — Алесандр обернулся ко мне. Глаза у него были печальные и влажные. — Может быть, тогда ты погладишь меня? — предложил я ему на ухо. Алесандр молчал. Возможно, мое предложение ошеломило его, хотя по этой грани мы, помнится, уже ходили. Воспользовавшись его замешательством, я вновь развернул его к себе. Мокрые глаза блестели. Я смотрел на слипшиеся длинные ресницы и искусанные губы, рыжий отблеск костра на щеке. Алесандр был именно таким, каким я желал его видеть — послушным, напуганным и беззащитным. Когда я потянул его руку к своему паху он вдруг дернулся, вырвал ее из моих пальцев и закрыл лицо — будто боялся, что я ударю его. — Пожалуйста, — пробормотал он. — Сангар, ты просишь больше, чем я могу… Я разозлился. Чего со мной никогда, возможно, еще не случалось, так этого: чувствовать себя нежеланным. Без счета было в Асанде юношей, продавших бы душу за то, чтоб оказаться на его месте. Многие боялись меня — но я определенно умел сделать так, чтобы желание победило страх. Я был добр с Алесандром. Пугал, да. Дразнил, иногда дразнил жестоко — не более, чем нужно было, чтоб он понимал, где находится. Я твердо очерчивал границы. Мучил себя, уговаривал зверя внутри потерпеть еще немного. Дать Алесандру время: оглядеться, освоиться, осмелеть, привыкнуть к моим рукам. Хотя зверь скреб меня изнутри стальными когтями. Любой мужчина в Асанде даже не понял бы, ради чего все это? Мою нежность к Алесандру сочли бы лишней блажью, сказали бы, что я избалую мальчишку. Его отказ прикоснуться ко мне был как пощечина. Я был красивым мужчиной, хорошим любовником, терпеливым супругом и могущественным покровителем. Я заслуживал немного ласки. В бездну, я заслуживал даже того, чтоб он, глотая слезы, ублажал меня ртом и проглатывал все до последней капли. Я набросился на него: рывком уложил на спину, навис сверху, держа его за запястья. Наткнулся на широко распахнутые глаза — все такие же мокрые. Медленно выдохнул. Потом наклонился к самому его уху: — Алесандр, я хочу чтобы ты знал: мое терпение на исходе. В следующий раз его может не хватить. Подумай, что ты будешь делать, когда я не остановлюсь. Я чуть отстранился, он посмотрел мне в глаза. Не пытался выдернуть руки или лягнуть ногой, просто смотрел мне в глаза и, казалось, читал в них все. Даже то, чего ему не стоило знать. Потом медленно опустил веки и кивнул. Я вновь приблизился к его лицу. — Тебе всё равно придется совершить этот подвиг. И чем позже, тем больнее я тебе сделаю. Это ясно? Такой же обреченный кивок. Я отпустил его и улегся рядом. Алесандр помедлил, потом повернулся ко мне. Смотрел некоторое время мне в лицо. — Спасибо, — одними губами. Потом очень тихо: — Я очень ценю… Он неловко запнулся. Усмешка расползлась у меня по лицу раньше, чем я успел ее остановить. — Один поцелуй. Такой, чтобы я понял, насколько сильно ты ценишь. На удивление, Алесандр решился почти мгновенно. Коснулся моей груди кончиками пальцев. Облизнул губы. Помедлив, наклонился ко мне. Прикосновение его губ к моим было невесомое. Зверь у меня внутри бросался на прутья клетки. Сейчас, сейчас! Схватить, прижать к себе, а лучше повалить на песок, подмять под себя, скользнуть языком во влажный рот, поймать удивленный стон, коленом раздвинуть ноги… Но я не смел. Алесандр кончиком языка погладил мои губы. Ещё несколько томительных мгновений, и он принялся изучать линию зубов, а после щекотно скользнул по небу. Богиня, только бы не спугнуть! Коснувшись нечаянно моего языка, Алесандр вздрогнул и дернулся было, но победил страх. Медленно погладил и едва не застонал, когда я осторожно ответил тем же. Он впервые целовал кого-то сам, это было очевидно и чрезвычайно возбуждало. Когда он отстранился, я коснулся его щеки: — Очень впечатляет. Он несмело улыбнулся мне и снова улегся у меня под боком. Я обнял его за плечи. Думать о насилии больше не хотелось. Зверь внутри меня свернулся и закрыл глаза.