Пряные ночи Асанды

Алесандр В один из дней, что мы провели в асандской столице, я застал Сангара спускающимся с крыльца. На город уже опустились сумерки. Темнота как нельзя лучше подходила для того, кто хочет скрыть свою личность, и оделся Сангар соответственно — в солдатскую форму, покрыв лицо повязкой. В руке он нес фонарь. — Куда-то собираешься? — спросил я безо всякой задней мысли. Сангар остановился, будто только что меня заметил. Смерил растерянным взглядом. — Хочешь со мной? — спросил он задумчиво. — Из меня, правда, сегодня плохой собеседник. — Хочу, — не колебаясь ни секунды, согласился я. Пока я поднимался наверх, сменить сфаши на форму и спрятать лицо, разум мой твердил, что за предложением Сангара может скрываться Квартал Неверных или что похуже. Но разуму возражал новый голос, которого я не находил в себе прежде. Вечер был холодный и ясный. Над сонной столицей уже совсем почернело небо, и высыпали яркие белые звезды. Не иначе, богиня бросает их на небо щедрой рукой каждую ночь, подумалось мне. Сангар и мне дал фонарь. Мы спустились по мощеной улице вниз, оставили позади несколько площадей и вышли на открытое место. Внутри городских стен дома как у Сангара были редкостью. Несложно было представить, как дорожает земля, если ее ограничить каменной стеной. Отец Сангара был богатым и знатным человеком, и мог позволить себе огромный дом, у которого был и внутренний двор, и сад с персиковыми деревьями, и конюшенный двор на другую сторону. Другие же дома и дворы теснились друг к другу вплотную, ограниченные узкими улочками. С чего бы быть здесь открытому месту? Я догадался не сразу. Вокруг были посажены деревья, и сперва сквозь них я увидел огонь. Ближе показалось, что огонь горит в белокаменной беседке, а вокруг — открытая площадь. Но стоило нам подойти ближе, все встало на свои места: Сангар привел меня на кладбище. То, что я принял за беседку, оказалось маленьким храмом, открытым с четырех сторон — его арки приветливо светились желтым светом. Огонь внутри танцевал перед статуей богини. Все место вокруг храма занимали снежно-белые могилы. Все как одна — вытянутые прямоугольные камни. Сангар бросил взгляд на небо и направился вглубь кладбища. Я старался не отставать. Мы подошли ближе, и я украдкой поднес фонарь к одной из могил. На всем камне был выбит витиеватый узор с листьями и цветами, и только в самом верху значилось неброское имя. Следующая могила была похожа, но узор отличался — в нем не было цветов, но на одном из стеблей сидела птица. Хотелось спросить об этом, но я не посмел. Сангар явно был здесь не для того, чтобы разговаривать о традициях своей родины. К моему удивлению, он пояснил сам: — Каждый узор рассказывает о жизни погребенного. Есть язык символов, который описывает разные события и достижения. Там где вырезаны только стебли и листья — жизнь была пустая и непримечательная. Там, где цветы и птицы — большая история. Ее можно прочесть по узору. Фонари в наших руках бросали яркий свет на узоры, и длинные тени от камней ползли по земле. Вскоре Сангар остановился. Он стоял перед могилой, которая отличалась от прочих — узор на ней был заполнен золотом. «Исалир Джариф», значилось вверху. Сангар постоял некоторое время, а потом опустился на колени перед камнем. Я сделал то же в шаге от него. Сангар погрузился в молчание на некоторое время, а я разглядывал золотой узор. Листьев на нем почти не было. На камне просто не нашлось для них места — столько там было цветов и птиц. В одном месте стебель обвивал тяжелый меч, в другом его оплетали драгоценности. — Когда отец умер, — заговорил Сангар через некоторое время, — Великий Султан, отец нашего султана, приказал заполнить узор на его камне чистым золотом. Он сказал «Исалир был мне братом, пусть будет похоронен как мой брат». — Я слышал, он был выдающийся человек, — сказал я тихо. Сангар усмехнулся: — Султан ценил его превыше всех. Про него говорят, что он спас Асанду от гибели, и что без его меча, Великий Султан не взошел бы на трон. — Ты скучаешь по нему? Сангар глядел на камень некоторое время, прежде чем ответить. Глаза его были грустные и задумчивые, и мне понятно было, что на самом деле он смотрит в прошлое. — Может, мы однажды встретимся в чертоге богини. И мне хотелось бы не разочаровать его. Знаешь, — Сангар на мгновение скривился, — равным ему я не стану, но хотя бы... сказать, что я сделал все, что от меня зависело. Сангар глубоко задумался и некоторое время мы провели в молчании. Я размышлял о том, каково Сангару быть сыном героя. Сколь многого он уже достиг, и сколько еще от себя требует. И какая, должно быть, тяжесть лежит у него на плечах: служить такой жестокой, но любимой стране. Сангар поднял руку и коснулся пальцами узора на камне. Проследил стебель и лист, один из немногих, на который был надет перстень. А после он решительно поднялся: — Пойдем. Мы направились на другую сторону кладбища. Там в тени деревьев, почти скрытый в кустах, был еще один камень. Сперва мне показалось, что узора на нем вовсе нет, но приглядевшись я увидел, что ошибся. В центре гладкого камня была выбита одна птица, совсем маленькая. Вокруг таких камней больше не было. — А если вырезана только птица? — спросил я. — Что это значит? Сангар посмотрел на меня, и глаза его стали совсем другие, чем прежде: — Там ребенок, не доживший до своей шестнадцатой весны. Сангар отвернулся. Я прикусил язык, виня себя, что спросил. Я был уверен, что Сангар не скажет ничего больше. Но он скрестил руки на груди, вздохнул, посмотрел на камень и вдруг продолжил надломленным голосом: — Его звали Ассул. Он служил конюхом в доме, где я вырос. Я смотрел на Сангара. Сейчас, когда глаза его были печальными, а вокруг рта обозначились заломы, вдруг стало видно, как много у него за плечами вещей, о которых я и думать боюсь. Это был совсем не тот человек, что ужинал за столом со мной и султаном — собранный, насмешливый и дерзкий. И не тот командующий, что распивал хибуди с солдатами у костра. Не тот, кто бросался во тьму легким прыжком, будто большой кот на охоте. Не тот, кто таинственно улыбался, увлекая меня в мягкую постель. Передо мной был просто человек, который знал, что такое терять близких. Я не ожидал, что Сангар расскажет, и не стал бы спрашивать сам. Но кажется, он ошибался, когда думал, что не захочет сегодня разговаривать. Сангар Солнце заливало столовую главного дома Джарифов так, будто хотело утопить нас в золоте. Обедали поздно. Драга предпочитала дневной сон, чтобы не мучиться жарой, и все следовали заведенным ей порядкам. Сейчас я думаю, что должен называть ее красивой. У Драги была статность истинной богини. Такую мечтает воспитать в себе каждая асандская девушка — за этим они часами носят на голове мешочки с зерном или пиалы с водой. Но стоит убрать ношу, как они забываются. Драга не забывалась никогда. Высоко держала голову и смотрела на всех равнодушно и строго. Бывало, я спрашивал себя, любил ли ее отец. Ответ неизбежно находился лишь один: если и любил в ней что-то, то эту стать — которая могла сделать ее равной Джарифу, самому могущественному человеку Асанды. Про себя я сказал бы «Самый могущественный человек в Асанде, после султана, разумеется», а про отца уточнение было лишним. Он был первым, и все в Асанде знали, что Великий Султан сидит на троне лишь потому, что в шаге от него стоит Исалир Джариф. Драга же была достойной парой отцу — их силы были равны. Могли ли они любить друг друга? Могут ли любить друг друга те, кто вынужден соревноваться? — Унесите его тарелку, — фыркнула Драга, сидевшая во главе стола. Я вздрогнул, проводил глазами свой обед. — Ты медленно ешь и много думаешь, — пояснила Драга наказание. — Для солдата это недопустимо. — Да, Драга-на, — я склонил голову. Мирар, сидевший напротив меня, ухмыльнулся. Мне было пятнадцать, ему — четырнадцать. — Драга-на, — заговорил я. — Сегодня день мертвых. — И? — Драга посмотрела на меня так, будто никакого очевидного продолжения моей мысли не существовало. Я выдержал ее взгляд: — Прошел год со смерти отца. Мы не отправимся почтить его могилу? Драга подняла бровь: — Сомневаюсь, что у тебя есть на это время. В груди у меня от ее слов неприятно защемило. — Мне… нельзя пойти? — переспросил я, и голос стал неуверенным. Драга поставила на стол локти. Переплела длинные пальцы с острыми ногтями — на одном из них сверкнул кровью фамильный перстень, который она теперь носила вместо отца. Драга пристально рассматривала мое лицо некоторое время. Мирар следил за экзаменом с другой стороны стола, затаив дыхание. Из последних сил я удерживал отстраненное выражение лица. Больно было так, будто Драга ловко переломила костыль, на который я опирался уже несколько месяцев, и чтобы не упасть, пришлось встать на больную ногу. О, богиня, я так скучал по отцу! Мысль о том, что в день мертвых мне позволят навестить его могилу, давала мне успокоение. Теперь от жгучей обиды хотелось одновременно кричать и плакать. Но ни о том, ни о другом, конечно, я не смел и мечтать. Тогда я владел собой гораздо хуже, чем сейчас, и как бы я ни старался, Драга читала меня с легкостью. — Ты привязываешься, — вынесла она вердикт. — Это недопустимо для солдата? — подсказал я. Драга смерила меня уничтожающим взглядом: — И дерзишь. И то, и другое усложнит твою карьеру. Я опустил взгляд. Драга никогда не была к нам справедлива. Она учила нас Праву Сильного. Потакала Мирару, воспитывая в нем хитрость и умение искать обходные пути. А мне чинила препятствия, чтобы я учился их преодолевать. В конце концов все вышло, как она хотела: я стал непобедимым командующим асандских войск, а Мирар — тонким вельможей. Но любила ли она нас? Я не знаю. Я много думал о любви в тот год. После смерти отца мне казалось, что я один скучаю по нему. Но может, Драга просто скрывала тоску за сталью самообладания? Близилась моя служба, а за ней маячил брак: старшему сыну Джарифов полагалось быстрее жениться и обзавестись наследником. Мои дни в то время сливались в бесконечную череду тренировок. Вот я поднимаю тяжелый меч, чтобы отработать выпады на соломенном манекене. В первый раз меня ощутимо ведет в сторону — вместо тренировочного меча из дерева, мне дали настоящую сталь. Первую дюжину дней кажется, что я никогда не научусь обращаться с ней, а потом, одним прекрасным утром, получается. От радости я разрубаю манекен пополам, и строгий учитель заставляет меня вычистить весь двор от разлетевшейся соломы. Вот учитель впервые позволяет мне снять защиту в рукопашном бою. Стальные пластины на завязках летят в сторону. Без них я быстрее и легче, но каждая ошибка становится больнее. К ужину у меня все предплечья в крови, и Драга выгоняет меня из-за стола. «Если из тебя выйдет толк, ты будешь принят при дворе султана. Султану ты можешь принести ключи от нового города, драгоценности и красочный рассказ о его новых землях. Но кровь, увечья и несовершенства ты должен спрятать. Одно не бывает без другого, но султана это не касается». Вот я шипя от боли натягиваю тетиву лука. По ней сбегает вниз капля крови. Мне не позволят остановиться, пока не попаду в цель дюжину раз кряду. Вот я теряю равновесие, встав на стременах и отпустив поводья. Валюсь назад, нога застревает и лошадь протаскивает меня по земле. После я некоторое время сижу на земле, не в силах подняться, а учитель пожимает плечами: «Будь мы на поле боя, господин, ты был бы уже мертв». Когда солнце садится, я зеваю перед учителем истории, а после ужина решаю полдюжины тактических задач, хотя глаза невыносимо слипаются, и нарисованные на карте горы норовят уплыть в сторону. Мирар занимался другими предметами. Ему полагалось стать визирем у ног султана. Он гулял в саду, беседуя с мудрым учителем, сидел в мягком кресле в библиотеке, ел и пил когда захочется. Я, бывало, завидовал. Трудно не завидовать, когда третий час размахиваешь тяжеленным мечом под палящим солнцем и видишь, как брат идет по прохладной галерее со стопкой книг в руках. Драга была строга к нам обоим, но ко мне — строже. Лишать меня удовольствий было невозможно, потому что и не было никаких удовольствий. Из всех наказаний оставались голод и розги. Последнее Драга не доверяла никому по двум причинам: поднять руку на Джарифа было недопустимо, это во-первых, слуги могли быть ко мне милосердны, это во-вторых. Рука у Драги была твердая. А сердце — камень, так я часто думал. И все-таки, как бы Драга ни старалась задать моему характеру рамки, я был тот же, что и сейчас. Поэтому после изнурительного дня, когда дом наконец заснул и даже в коридорах погасили свет, я выскользнул из спальни. Все тело ныло от усталости. Я знал, что пожалею о своей вылазке на утро: не высплюсь, буду рассеян, и болеть все будет еще больше. Наверняка поймаю глупое ранение на тренировке, и хорошо еще, если незаметное, и у Драги не будет повода лишить меня обеда. Но желание навестить отца подстегивало меня. Боль, голод и усталость не имели значения. Главный дом Джарифов стоит на другом конце города, и пешком я не успел бы возвратиться к утру. Нужна была лошадь, поэтому я прокрался в конюшню. Замирая от страха отворил тяжелую дверь и скользнул внутрь. Запалил фонарь, умоляя богиню, чтобы лошади узнали меня и не стали поднимать шума. Поимка, конечно, грозила мне наказанием. Драга исполосует мне всю спину розгами, но занятия отменить не позволит. Боль меня не слишком пугала, а вот упущенная возможность сделать по-своему — да. Пусть и узнает, но утром, когда я вернусь. Я стащил седло, висевшее на перегородке и… замер с ним в руках. Снаружи мелькнул свет от фонаря. Там кто-то был! Я затаил дыхание и не смел шевельнуться. Стоит сейчас сделать хоть шаг по сухому сену, и меня услышат! И фонарь я оставил слишком далеко, не затушишь… Свет мелькнул снова. И еще раз — ближе. Вдруг кто-то схватил меня со спины. Зажал рукой рот, чтобы я не вскрикнул, и дернул, утаскивая в темный угол. — Тихо, — шепнул мне на ухо. Мысли мои лихорадочно метались, но я догадался кивнуть. — Кто здесь? Я тебя слышал! — ночь разрезал голос Мирара. Предатель!.. Мой спаситель аккуратно оттолкнул меня глубже в темноту, а сам вышел на свет: — Доброй ночи, господин. Чем я могу вам служить? — Что ты тут делаешь? — недоверчиво спросил Мирар. — Обещал старшему конюху вычистить попоны к завтрему, и забыл. Отругают, если к утру не будет готово, вот и вернулся. — Хм. Запри, значит, дверь, когда будешь уходить. — Будет сделано, господин. Это все? — Все, — недовольно отозвался Мирар. В конюшне потускнело — стало быть, он ушел, и унес свой фонарь. Мой спаситель как ни в чем не бывало направился к развешенным попонам, и принялся скрести одну их них щеткой. Его хитрость мне понравилась. Мирар ведь мог вернуться в любой момент, чтобы проверить. А я его рассматривал. Возраста мы, пожалуй, были примерно одного, и роста тоже. Работал он ловко: тщательно скреб жесткой щеткой попону, как будто даже с любовью. И руки у него были красивые — аккуратные, быстрые. Вскоре он дочистил попону и понес ее наружу. А когда вернулся, посмотрел в мой угол — черные глаза лукаво усмехнулись из-под беспорядочных вихров: — Можно выходить, он ушел. Я сделал к нему шаг: — Спасибо. — Чем я могу служить вам, господин? — слова те же, что говорил только что Мирару, а глаза смеются. Он был прав: господином я себя не чувствовал совсем. Не сейчас, когда конюх спас меня от дюжины ударов розгами. Я протянул руку: — Сангар. Он рассмеялся: — Я знаю, кто ты, — но руку протянул в ответ, — Ассул. Так мы познакомились. Он помог мне оседлать лошадь и открыть ворота со двора, а после, когда я вернулся за час до рассвета, мы прокрались на кухню, чтобы поесть, и разговорились. Ассул осиротел два года назад — и мы, покинутые сыновья, нашли друг друга. Впервые я мог открыться и не услышать в ответ, что это «недопустимо для солдата». Ассул сказал так: «Если кто не горюет, то как узнать, что он тоже человек? Человеком ведь не руки и ноги делают, а живое сердце. Живому бывает больно». Драга так ничего и не узнала, и Мирару не удалось меня поймать. Этому меня до сих пор не учили: как бы хорош ты ни был, иногда тебя может спасти только искренний друг. И чем больше я думал об этом, тем больше находил, что мой отец был именно таким другом Великому Султану. Он не успел научить меня этому. Вместо него — научил Ассул. И если бы не он, не знаю, смог бы я стать тем, кем стал сегодня: ведь то, как я управляю войсками — эхо нашей встречи в конюшне. Ассул легко улыбался и без памяти любил лошадей. Из-за него я наконец увлекся верховой ездой и захотел знать о коневодстве все. Учителю мое рвение быстро наскучило. Когда дело доходило до тренировок за городскими стенами, вдали от Драги, он с радостью уступал свои обязанности Ассулу, а сам отправлялся в харчевню у городских ворот. — До вон того сухого дерева и обратно, на перегонки? — предлагает Ассул, и проводит ногой черту в песке. — Чтобы никто не сжульничал, от дерева отломить веточку. — До того дерева? — я прикладываю ладонь ко лбу, чтобы солнце не мешало оценить расстояние. — Это же далеко! — Какое далеко? — Ассул смеется, тянет повод на себя, придерживая коня, который будто перенял его азарт. — Так только веселее! Со звонким «Ха», он пускает коня рысью, а я следую его примеру. Мгновение спустя мы несемся над песком, поднимая за собой клубы желтой пыли. К черте я возвращаюсь вторым. Ассул мне улыбается, показывает веточку, и собирается заговорить, но заходится кашлем. Он надышался пылью. Я отрываю кусок своего рукава и протягиваю ему: — Повяжи. В другой день он приносит мишень на распорке из палок, и мы стреляем на ходу. Я вечно теряю равновесие, вставая на стременах, но хоть падать научился ловко. Спешившись, Ассул подзывает меня к себе: — У тебя никогда не получится, если ты будешь думать, что вы с конем по отдельности. Ты видишь себя, а его не видишь. А с ними то же, что и с людьми. Он может быть просто конь, а может быть тебе друг. Но первый шаг — за тобой. Ассул учит меня быть с конем единым существом. Я больше не теряю равновесия, вставая на стременах. Впервые со смерти отца я был счастлив. Просыпаться, тренироваться, делать успехи — моя жизнь обрела искру, отличную от заученного «ты должен». Оказалось, кроме этого есть еще и «я хочу». Я хотел и мастерства, и силы, и признания, и звезд на небе. Ассул смеялся: «Несчастные, они совсем тебя не знают. Тебе без толку строить стены». Я улыбался ему в ответ и чувствовал себя всемогущим. Я решил, что женюсь на девушке, рядом с которой почувствую себя так же, как с Ассулом. Так не могло продолжаться вечно. Не знаю, как, но через год Мирар узнал о нашей дружбе. Он мог бы рассказать Драге, и Ассула бы отняли у меня, но не стал. Этого ему показалось мало. Очередной ужин был праздничным: Драга собиралась наградить Мирара за блестящие успехи. — Проси, — улыбнулась она, — что хочешь. — Все, что хочу? — уточнил Мирар, прищурившись. — Все, что хочешь. Мирар посмотрел на меня через стол, и у меня от его взгляда побежали по спине мурашки. Я еще не знал, что он собирается сделать, но видел, что он празднует победу. Лицо меня, должно быть, выдало. Он усмехнулся, и ответил Драге: — Отдай мне Ассула, конюха. Я вздрогнул. Драга проследила взгляд Мирара и все поняла. Рот ее сложился в усмешку. — Что будешь делать с ним? — спросила она. Мирар лучезарно улыбнулся: — Все, что захочу. Так Мирар получил Ассула. Он велел слугам привести его к себе и забрал в подвалы. Тем вечером я забыл всякую гордость. Я рыдал и ползал в ногах у Драги, умоляя ее отменить свое решение. Я клялся никогда больше и близко не подходить к Ассулу. Вдогонку я согласился бы и на сотню ударов розгами. Драга презрительно смотрела на меня, а потом велела подняться. — Во-первых, Джарифы отвечают за свои слова. Я обещала Мирару все, что он захочет. Во-вторых, вот это — она кивнула на пол, где я только что ползал, — никогда не поможет тебе защитить кого бы то ни было. Преступление не в том, что тебе понравился какой-то мальчишка. Но ты позволил ему сделать себя слабым. За это ты будешь наказан. — Я готов на любое наказание, — с готовностью отозвался я. — Драга-на, сохрани ему жизнь, умоляю. Он не заслужил!.. Драга покачала головой: — Снова неверно. Ты не понимаешь принцип, Сангар. Чтобы защищать тех, кто тебе дорог, тебе не нужно просить меня. Тебе нужно Право Сильного. Сегодня оно было у Мирара — и он использовал его так, как счел нужным. Тебе нужно быть сильнее брата, чтобы отобрать у него что-то. Сегодня ты не справился. Поэтому твой драгоценный мальчишка там. Поэтому ему больно и страшно. Поэтому к рассвету он, возможно, умрет. Я сглотнул. — Если Мирар… Если Мирар отпустит его, ты позволишь? Драга улыбнулась мне ласково: — Ты можешь спуститься к Мирару и попробовать с ним тот же фокус, что и со мной. Без сомнения, твои унижения доставят ему огромное удовольствие. Но подумай, есть ли надежда, что он смягчится? Он не из той породы людей. Подумай, не сделаешь ли ты своему мальчишке хуже тем, что покажешь Мирару слабость? — Позволь нам хотя бы попрощаться! — Нет. Знаешь, почему? Я кивнул, опуская лицо: — Я привязываюсь, это недопустимо для солдата. Мне показалось, что в голосе Драги скользнула теплота: — Не так быстро, как мне хотелось, но ты все-таки понял. Твой брат честолюбив и завистлив. Если ты не научишься стоять с ним на равных, он растопчет тебя. Той ночью я не спал. Взял с собой меч и спустился в подвал — я бы, наверное, убил Мирара, если бы смог войти. Но тяжелая дверь была заперта изнутри. И как бы я ни пытался, открыть ее было невозможно. Подвалы в главном доме устроены так, что никаких звуков оттуда не слышно. Что бы там ни происходило, я даже не знал, жив Ассул или нет. Сердце мое разрывалось. Наутро Драга позволила мне забрать тело Ассула и похоронить. — На кладбище, на которое ты не пускаешь меня даже в день мертвых? — фыркнул я себе под нос. — Дерзишь, — заметила Драга. — Я делаю это не для того, чтобы наградить тебя, Сангар. А для того, чтобы ты прожил его смерть и смирился с ней. Я похоронил Ассула здесь. На отроческих могилах выбивают птицу — говорят, богиня забирает их, потому что ей нравятся их чистые голоса и смех. Она оставляет их подле себя и позволяет им вечно наслаждаться беззаботным детством. Алесандр Сангар договорил. Голос его охрип и изменился. Он бессильно закрыл глаза и уронил голову мне на плечо. Я обнял его и долго не находил слов. Значит, вот как. У кошмара моей родины, непобедимого командующего безумных асандцев, есть сердце, которое умеет чувствовать боль. И кажется, боль высокоорганизованных гасерцев и грубых асандцев ничем не отличается. Если бы я увидел, что глаза его мокрые от слез — я бы не подумал о нем хуже. — Я уверен, он тебя не винит, — сказал я наконец. Сангар отпустил меня и вздохнул. — Я тоже так думаю. Ассул вряд ли вообще знал, что это такое, винить кого-то… Но я сам никогда не перестану. Есть то, что хочется защищать любой ценой, понимаешь? Я взял его за руку и переплел наши пальцы. — Ты стал гораздо сильнее с тех пор. Серые сумерки над кладбищем прорезал первый луч восходящего солнца.