Пряные ночи Асанды

Сангар Едва только мы оказались наедине, я понял, что само присутствие Алесандра для меня невыносимо. Я был виноват перед ним, и это мучило меня. - Ложись спать, - сухо велел я и вышел из шатра, взяв со стола трубку. Конечно, он не смог бы уснуть этим вечером. Не смог бы и я. Над лагерем витали возгласы солдат и стук барабанов. Но возвращаться в разгул, творившийся вокруг костров, мне не хотелось. Нужно было побыть одному. В поисках подходящего места я обходил лагерь. Казалось, Ру принес с собой морок, который пронизал все вокруг. Я видел тени других солдат, слышал сбивчивый шепот и звуки соития - те, кто хотел уединиться, сделали это, покинув круг, освещенный костром. В своих палатках или в любом темном углу, все в этом лагере совокуплялись и любили друг друга. Это всегда было так. Война и служба сопряжены с бешеной жаждой жизни, а жажда жизни рождает жажду любви - грубой, плотской, страстной. Никто не был чужд древнему зову крови, и наслаждение шло рука об руку со смертью. Кто-то помогал друг другу по-товарищески, представляя оставленных в городе жен и невест, кто-то искал влюбленности и настоящей страсти. Я же - был один. Сегодня, как и год назад, как и два. Часовой, дремавший на вышке, вздрогнул и встрепенулся от моих шагов. Я поднялся к нему и встал рядом, молча. - Капитан Сангар? - он испугался, что я стану отчитывать его. - Ты свободен на два часа, - распорядился я. - Иди. Он прытко слетел с вышки и бегом отправился к товарищам. Я остался на страже. Пустыня никогда не спит. Но ее тишина, приходящая после заката, и ласковый холодный ветер над горячим песком рождают особенное чувство. Мне могло бы даже показаться, что на черном небе я вижу золотые отсветы окон и фонарей далекой столицы. Но это, конечно, было не так. Чувство тоски было мне незнакомо. Скорее в городе я тосковал бы по пустыне, чем наоборот. И нет, я не тосковал. Но я был одинок, наверное. Эта мысль, никогда не смущавшая меня раньше, вдруг отозвалась внутри чем-то болезненным. - Скучаешь по дому? - Алесандр, словно призрак, вышел из темноты и встал рядом со мной. Он, видно, был так легок, что лестница даже не скрипнула, когда он поднимался. Я усмехнулся: - Там всегда хуже, чем здесь. Алесандр не стал отвечать. И мне было не о чем спросить. Я знал, что для него разлука с домом - как ноющий нарыв. Жаль его, но я сам был одной из причин. - Я никогда не думал раньше об одиночестве, - сказал я, глядя вперед, в пустыню, на небо, по-сказочному звездное и ясное. - Наверное, потому, что все вокруг меня были одиноки. Я сам, мой брат, моя мать... Все мы. - А твой отец? - спросил Алесандр, и я понял, что не назвал отца среди членов своей семьи просто по привычке. - Он мертв уже давно. Их брак с матерью был династическим - два важных рода объединились в политических целях. Оба имели вес при дворе султана, тогда сгущались тучи и все понимали, что будет переворот. Мать никогда не любила его. - Откуда ты знаешь? Алесандр старался посеять сомнения в моей душе? Я едва не рассмеялся. Мальчик, выросший в Эрихепе среди книг о чистоте разума. Что он мог знать. - Она говорила об этом не раз. Драга очень... - я вздохнул, - прямая женщина. Отца не принято даже упоминать у нас в доме. - Как же так?.. - Мм, как же объяснить... Я похож на отца, а Мирар - на Драгу. Понимаешь? Два таких человека не могут ужиться вместе. - А вы с Мираром... Вы правда ненавидите друг друга? Я снова вздохнул. Вопросы, которые задавал мне Алесандр, были так искренни и так наивны, что не ответить ему было просто нельзя. Он ведь и правда не мог понять, как можно... не любить. Именно любовь по-гасерски он имел в виду - какую-то неземную привязанность. К такой, наверное, ассандцы и вовсе не способны. - У тебя просто никогда не было брата, - я усмехнулся, но Алесандр остался серьезен, и мне пришлось продолжить. - Мирар всегда ревновал судьбу ко мне. Мол, Богиня любит меня больше, раз родила первым. Как старшему сыну, мне положено было стать солдатом, и позже - главой рода, когда Драга умрет. Мирару же, любимцу Драги, осталась вторая роль. Место при дворе. На самом деле это ничем не хуже, и богиня распорядилась верно. От меня во дворце султану не было бы проку, как и от Мирара здесь, в пустыне. - Он завидует тебе? - Быть воином в Асанде - великая честь. И оттого в солдаты идут не только те, кто для этого рожден, но и те, кто хочет славы и признания. Если бы Мирар мог сам сделать выбор, он стал бы солдатом, как и я. В воцарившейся тишине до нас долетали звуки лагеря. Перед нами была пустыня, безмолвно наблюдавшая веселье моих солдат. Мы с Алесандром стояли на границе двух миров, стояли вдвоем, бок о бок. Мы оба были чужды пьяному веселью и так же чужды зловещей пустыне. Мы на самом деле были похожи. Эта мысль осенила меня внезапно. - Сангар, - тихо сказал Алесандр, - я хотел бы извиниться. Мне не стоило... Я сам виноват, в общем. Я не хотел. - Я понял. Неловкая пауза заставила меня говорить дальше: - Ты напуган и это, наверное, нормально. В асандских юношах воспитывают с детства привычку подчиняться. Они знают, что их ждет наказание за неповиновение. Но ты вырос в других законах. - Расскажешь, как это было... Впервые? - тихо спросил Алесандр, как будто сам боялся своего вопроса. Я тяжело вздохнул. - Как я впервые прикоснулся к юноше? Ты не хочешь этого знать, Алесандр. - Почему? - Потому что я не скажу тебе ничего, что могло бы тебя успокоить или ободрить. В то время я был молод и довольно жесток. Тот человек имеет мало общего с тем, кем я стал теперь. Алесандр смущенно отвернулся. - И все же, я бы хотел услышать. Если можно. - Ты ждешь романтическую историю. Наверняка что-нибудь про любовь. Так ведь случаются романы у вас, в Гасерре? Асандцы совсем другие. Нас не ведут духовные чувства. Только инстинкты. Мне, наверное, стоило солгать ему. Рассказать что-нибудь сопливое и нежное, чтобы завоевать его доверие. Но я не стал. Это все равно звучало бы неубедительно. Я рассказал ему правду. *** Как ни странно, я впервые прикоснулся к юноше очень поздно по ассандским меркам - в тот год я уже стал капитаном. До этого момента, до первой значимой победы вся моя жизнь была посвящена военному делу. Было много занятий для ума и тела, мало времени на сон. Я совершенно не находил сил и желания на романы, даже такие, какими они бывают между двумя мужчинами, прямые и необременительные. Но все свершилось - влет я занял свое значимое и нужное место, так же влет уложил к своим ногам неспокойный город Дуград. Конечно, справедливо будет поправить: уложил я его к ногам султана, но это незначительно. Пусть город и принадлежал султану, но победа и слава - только мне. Я впервые чувствовал себя героем. Куда бы я ни шел, куда бы не обратил свой взгляд, я сталкивался с уважением и восхищением. Это чувство было удивительным. Восходила моя звезда, и я знал это. До того дня вся моя жизнь была посвящена тому, чтобы стать лучшим воином в истории Асанды. Никто не хотел знать, было ли это моим желанием. Старший сын Джарифов должен отдать себя службе в войсках султана. Наверное, мне повезло. Мои природные склонности располагали к военному делу. Жар схватки я находил лучшим наслаждением, а чувство триумфа оказалось достойной наградой. Впереди меня ждала труднейшая карьера, но я чувствовал себя в самом начале великолепного приключения. Победа опьяняет. Ее особенный морок переплетается со страстным асандским характером, и оттого асандцы бывают разрушительны и жестоки в захваченных землях. Мне, впрочем, было некогда тосковать по ласке в дуградском походе. Все мои мысли и все мои силы занимало сперва стремление выжить и поправиться, а потом - отомстить. Но это - долгая история. Мы вернулись в Асанду победителями - отчаянно живыми, отчаянно любимыми Богиней, голодными, уставшими, счастливыми. Маленький город Сарцун, первый на нашем пути домой, встретил нас цветами, едой, винами, женщинами. Все там было к нашим услугам, и не осталось дома, в котором нас не ждал бы радушный прием. Впрочем, когда войско, пусть и немногочисленное, останавливается в городе после долгого похода… оно бывает неуправляемым. Асандские законы просты предельно: остановить разгулявшегося солдата трудно, поэтому защита очаровательных дочек и сыновей возлагается на их семьи. Если дверь не заперта - любой может в нее войти. Незамужних девушек и юношей прятали от нас на самых высоких этажах и в самых дальних комнатах. Осторожность эта для ассандцев привычна, понятна и никогда не бывает нужна надолго - войско редко остается в городе дольше дюжины дней. Когда мы шли все вместе по одной из самых широких улиц, люди Сарцуна вышли, конечно, приветствовать нас. Всеобщая радость и ликование были безграничны, несмотря даже на то, что солдаты наши выглядели далеко не так хорошо и бодро, как полгода назад, когда уходили на эту войну. Моя стая (впрочем, по первости я, кажется, еще не называл нас стаей) плотоядно разглядывала толпу горожан, предвкушая хороший выбор. Сарцун - город у самого подножия гор, погода там другая, и люди другие, светлокожие, светловолосые. Женщины Сарцуна были высокими и красивыми все, как на подбор. Но я не хотел женщину. Любить женщину - это особенно, любить женщину - это священнодейство. Мне нужно было совсем другое. Он смотрел на нас из окна. Хорошенький, тонкий, он сидел на подоконнике, подогнув под себя одну ногу, изящный, как девушка. И даже намного лучше девушки, стоило только подумать о том, как он сладко прогибается, прикрывая глаза. А вот мать его стояла у ворот дома - немолодая женщина с тяжелыми морщинами. Мужчины видно не было, а одежда ее оставляла желать лучшего, хотя и была некогда хороша. Дом был большым и когда-то очень красивым, но теперь обветшал. Возможно, их отец пал в битве и теперь женщина осталась главой рода, который, похоже, исчислялся ею самой и сыном. Как и все другие, выглядывавшие из окон верхних этажей, юноша смотрел на нас с интересом и опаской. В этом взгляде безошибочно можно было угадать его невинность - когда еще так любопытно и так страшно может быть даже думать о любви? Он показался мне красивым, как статуя из дворца. Глядя на него, я вдруг понял, что все это время был слишком сосредоточен на войне. Но в тот день жар схватки, горечь потерь - все было позади. Все закончилось. Закончилось хорошо, и я мог позволить себе расслабиться. К нему хотелось прикоснуться. И никто не решился бы помешать мне. Поэтому следующим утром я курил трубку, сидя на скамейке напротив когда-то богатого дома. От нечего делать я рассматривал выбеленный солнцем глухой каменный забор, из-за которого вываливалась буйная зелень, и витую калитку, через которую можно заглянуть в сад. Торопиться, однако, было некуда. И я курил, ожидая, пока расшторят окна на верхних этажах и в доме начнется какое-нибудь движение. Честно говоря, у меня не было ни определенного плана, ни каких-то намерений. Невозможно, чтобы мать выпустила мальчишку из дому в эти дни, а заходить в дом, сломав замок, как разбойник, я бы, конечно, не стал. Но мне повезло. - Эйлас, тебе придется быть очень осторожным. Все эти два дня никого не пускай и следи, чтобы двери были заперты, - говорила женщина. Она шла по мощеной дорожке к выходу со двора. С дорожной сумкой. - Да, мама, - мальчишка вышел из дома вместе с ней и остался позади, отвлекшись на корзину с фруктами. Выйдя на улицу, его мать остановилась. А когда увидела меня, казалось, побледнела. - Эйлас, запри, - оглянулась она во двор. - Сейчас, - ответил мальчишка, ничего не подозревая. Я лениво поднялся со скамейки и направился к женщине. - Эйлас! - ее беспокойство перерастало в панику, но сын ничего не заметил. - Давайте, я помогу вам отнести сумку, - улыбнулся я, - хотя бы до угла. Она судорожно прикрыла калитку и кивнула. - Благодарю. Это очень любезно с вашей стороны. Я проводил ее через несколько улиц. Она смотрела на меня с опаской, но, кажется, убедила себя в том, что ничего страшного не происходит. Когда я вернулся, ничего не изменилось. Калитка все еще не была заперта. Мальчишка стоял во дворе, под сенью раскидистых деревьев, и умывался у маленького фонтана. Тонкая рубашка сползла с плеча, влажная кожа сверкала на солнце, проглядывавшем сквозь листву. Он вздрогнул, услышав скрип калитки и мои шаги по каменным плитам. Двор был старым и неухоженным, но определенно некогда роскошным. Сейчас от роскоши осталось немного. Плитка под моими ногами выцвела от солнца и кое-где потрескалась, крытые галереи не подметались уже давно, розовые кусты нуждались в уходе, лепнина фонтана стерлась от времени. Все указывало на то, что семья обеднела и не могла позволить себе достаточно слуг для содержания большого дома. Юноша уставился на меня испуганно, и это заставило меня недобро усмехнуться. Он определенно был еще нетронут. В Асанде тонкие юноши всегда в цене, в особенной же цене - девственники. Взять в дом такого супруга считается удачей и благославением. Это снимает с плеч жены львиную долю обязанностей и дает ей необходимую свободу. Жена может сосредоточиться на главном - на том, чтобы выносить и воспитать детей, вести хозяйство, баловать себя красивыми вещами. Асандцы знают, что женщина счастливее, если сама выбирает, когда разделить постель с мужем. А если счастлива хозяйка дома, то и хозяин будет доволен. Мужчины же нуждаются в любви чаще, чем женщины, и оттого юноша - хорошая игрушка. Он тоже не останется в обиде, и если научится правильно себя вести - получит ничуть не меньше удовольствий и подарков. Каждый мужчина в Асанде знает, как отличить нетронутого юношу от испорченного. И как бы ни пытался молодой супруг убедить мужа в своей невинности - обман здесь невозможен. Тело твое, если ты однажды был с мужчиной, ведет себя совсем иначе, чем в первый раз, и ничего с этим не поделаешь. А потому, если в семье есть такой юноша, невинность его берегут с особой тщательностью, чтобы выдать замуж удачно в хороший дом к богатому и знатному человеку. Этот мальчишка был, определенно, из таких. Он смотрел на меня в ужасе. Еще бы! Он оказался совершенно беззащитен перед мужчиной, вошедшим без приглашения в дом. Глаза его задержались на моей одежде, и расширились еще больше. Он не мог не знать, что означал цвет моей формы. - Господин капитан... - пробормотал он. - Совершенно верно, - я кивнул. Расстояния между нами почти не осталось. Церемониться не хотелось. Мне нужно было быстрое и жаркое соитие, ничего больше. - Господин капитан, пожалуйста, сжальтесь! - прошептал юноша. - Меня вот-вот выдадут за дворянина в столицу. Мне так нужен этот брак! Мать нуждается в деньгах, это спасло бы нас! Он говорил быстро-быстро и смотрел на меня глазами, полными страха. Я молча улыбался ему в ответ. Взывать к милосердию воина, вернувшегося с победой? Как глупо с его стороны. Я был молод и жесток. Мне хотелось получить все и сразу, никто не упрекнул бы меня за это. Право сильного, главный закон Асанды, было на моей стороне. Именно в те дни я являлся, возможно, самым могущественным человеком в Асанде, разумеется, после султана. - Я позову на помощь, - прошептал он без особой уверенности. - Чтобы все в этом городе знали, что у тебя был мужчина? - я рассмеялся. Слухи - оружие хуже яда. Наверняка нашлись бы те, кто позаботились бы написать будущему супругу о скверной репутации мальчишки. Он расплакался. И, что удивительно, от этого мне хотелось его только больше. - Пожалуйста, я все сделаю, только не надо, - попросил он. Без лишних слов я опустил его на колени - обычная сделка для воина и юноши. Когда он растягивал шнуровку моих штанов, руки его дрожали. Мне пришлось перехватить их и сделать все самому. Это раздражало. Рот у него был горячий, влажный и совершенно неумелый. Он был напуган настолько, что все делал не так - недостаточно глубоко, слишком медленно, слишком мокро... Я взял его за волосы и пару раз толкнулся внутрь, мальчишка вырвался, закашлявшись. - Слишком большой, - пробормотал он тихо. Есть вещи, которых нельзя говорить истосковавшемуся по ласке воину. Я рывком поднял его на ноги и развернул, заставив опереться о край фонтана. Содрать с него штаны было делом пары мгновений. Я прижал его к себе,горячего и нежного. Мой член упирался в упругий зад, стирая все желания, кроме жажды немедленной разрядки. - Пожалуйста, господин капитан!.. - мальчишка извивался у меня в руках. Я даже не подумал про смазку или растяжку. Просто толкнулся внутрь с глухим рычанием. Вставить сразу, конечно, не вышло. Дырка была узкая и сухая, а слюны, которая осталась на мне, было все же недостаточно. Но останавливаться... Я дернул его на себя, еще и еще, он вскрикивал от каждого нового движения. Это было кстати. Двигаться было трудно, даже больно, и это позволило мне растянуть удовольствие хоть немного. Мальчишка вырывался. И тем самым делал себе только больнее. Все было кончено быстро. Я оставил его там же, в саду, полураздетого, запачканного моим семенем. Уходя, я слышал его рыдания, но они не трогали меня совершенно. По телу разлилась приятная усталость, хотелось есть и курить. Ночью я думал о нем. Конечно, я расстроил брак мальчишки. Теперь его желанный дворянин из столицы с позором отправит его домой. Женщина с тяжелыми морщинами, ветхий дом, расколотая черепица на крыше галереи - должно быть, ему и правда нужен был этот брак. Он так плакал у меня в руках и так зажимался. Когда я думал об этом, в паху тяжелело. Я понял, что слишком рано оставил его. На следующий день я пришел снова. Я ни о чем не волновался: теперь мальчишка был мой, не по закону, но по праву - и мы оба это знали. Я зашел в дом так же, без приглашения, подцепив ножом замок калитки. Я не чувствовал себя разбойником, теперь уже нет. Я был хозяином в этом доме. Любому другому мужчине такое, конечно, не сошло бы с рук - уж если калитка закрыта, то она закрыта. Но мне определенно было позволено больше остальных, а главное, я чувствовал себя в своем праве. Искать долго не пришлось. Мальчишка обнаружился в одной из комнат дома. Увидев меня на пороге, он, разумеется, понял, зачем я здесь, и хотел было убежать, но догнать его было нетрудно. Все повторилось с точностью - я развернул его к себе спиной, заставил нагнуться, перехватив под животом. Он вскрикнул, снова попытался брыкаться. Так было только лучше. Отвечая на его сопротивление, я мог сделать ему по-настоящему больно, как мне и хотелось. Я дернул его рубашку, изношенная ткань порвалась с сухим треском, я вцепился зубами мальчишке в плечо. Он взвыл, когда кожа хрустнула от моего укуса. Крови не было, но характерный отпечаток мгновенно налился красным. На этот раз я облизнул пальцы и толкнул внутрь, сразу четыре. Мальчишка уже успел стянуться, внутри все было таким же шелковым, как вчера, а плакал он, казалось, даже больше. Неужели ему еще больнее, подумал я с наслаждением. Пришлось свести ему руки за спиной, чтобы не вырвался. Плечи в порванном вороте рубашки были худые и хрупкие, на нежной коже красовался яркий след моих зубов. Я чувствовал себя сказочно хорошо. Так хорошо, что, наигравшись с ним пальцами, я уложил его на спину на стол, чтобы видеть зареванное лицо и зажмуренные глаза. Мокрые ресницы и до крови искусанные губы - все это так возбуждало меня, я хотел сделать ему больно, хотел покалечить его. Мне приходилось двигаться с усилием, сношаясь с ним, дергать его на себя, и у него на бедрах оставались синяки от моих пальцев. - Пожалуйста, хватит! У меня кровь стучала в ушах. Это было как безумие, как помешательство. Он зажимался, хныкал и умолял меня остановиться. В исступлении я опустил руку мальчишке на горло. Под моей ладонью бешено двигался его кадык, он дышал часто и сбивчиво. - Нет, - прохрипел он, уставившись теперь прямо на меня глазами с расширенными зрачками. Пришлось двигаться чуть медленнее, чтобы аккуратно перенести вес на руку. Мне в ладонь билась жилка, я чувствовал, как под кожей у мальчишки неслась кровь, и чувствовал, как с каждой секундой дыхание становится громче и мельче. Он замер, как заколдованный и только смотрел потемневшими глазами мне в глаза, неотрывно и не моргая. Все тело его сжалось еще сильнее, еще слаще, и я спустил ему внутрь. Было слишком хорошо ощущать, что он моя собственнось. Когда я отпустил его, он свернулся на холодной столешнице, плечи мелко тряслись, на стол капало мое семя. Мне было приятно видеть его таким - я не смог бы объяснить, почему. Перед тем, как уйти, я отстегнул от пояса кошель с деньгами - немного золота и драгоценных камней, не слишком мало и не слишком много, - и положил на стол. Когда я был в дверях, мальчишка бросил кошель мне в спину. И где только взял силы, чтобы приподняться? Со звоном кожаный мешочек упал на пол. Я, конечно, не стал его подбирать. На следующий день я пришел снова в большой ветхий дом. В главной комнате, сразу за входной дверью, меня ждала его мать. Еще бледнее, еще старше, чем была до этого. Она сидела в одном из кресел с книгой, но не читала. - Добрый день, - я улыбался, как ни в чем ни бывало. - Добрый, - она улыбнулась в ответ. Улыбнулась, конечно, не по-настоящему, но безупречно. Она знала о том, как я поступил с ее сыном, и знала, что никакого брака теперь не будет. - Эйлас! - позвала она в сторону одной из дверей. Мальчишка появился почти сразу. Он сперва не смотрел на меня, только себе под ноги. А когда подошел ко мне очень близко, робко взглянул снизу вверх. - Добрый день, господин капитан. Он взял меня за руку, и увел за собой в следующую комнату. От его матери нас отделяла не слишком толстая дверь, которую Эйлас закрыл. В замочной скважине призывно торчал ключ. Я окинул взглядом комнату. Кто-то изо всех сил пытался сделать вид, что роскошь и достаток никуда не ушли из этого дома. Это была одна из хозяйских спален. А ее обстановку, вероятно, переместили сюда с верхнего этажа, когда перестали пользоваться остальными комнатами дома. На столе, застеленном истертым куском парчи, стояла резная ваза с фруктами, кубки и кувшин с вином. Кровать под тяжелым пологом была разобрана и манила отглаженными простынями. Все вокруг благоухало гостеприимством, а сам Эйлас приподнялся на носочки, чтобы дотянуться до моих губ. Хотелось выругаться. Мать, конечно, оценила ситуацию, и решила не упускать шанс. Еще бы, герой дуградской войны, со всех сторон великолепный капитан Сангар - отличная партия для ее сына. Она наверняка знала, что я не просто трахал мальчишку, а мучил его - осознанно и со злостью. Но это, похоже, ее не не заботило - брак есть брак. Только вот в мои планы это не входило. Я подхватил Эйласа на руки и прижал к двери. Он вскрикнул, невольно обхватил меня за плечи… - Господин капитан, пожалуйста, - прошептал он мне на ухо, - Я буду послушным, только не делайте мне больно… умоляю. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в лицо. Он искал там милосердия и понимания, искал человечности, но не нашел. Он смотрел на меня большими глазами, и взгляд его был неуверенным и полным страха. Я слишком хорошо помнил, какими мутными были эти глаза вчера, как расширились его зрачки и как сладко было обладать им против его воли. Я дернул на нем одежду и снова вставил практически сразу, без лишней возни. Мальчишка был весь в смазке - подготовился?.. Это разозлило меня только больше. Я прижал его спиной к двери и принялся драть с особенным наслаждением - я хотел сделать мальчишке очень больно, и это было нетрудно. Он снова кричал и умолял меня остановиться, дверь ходила под ним ходуном. И плакал он как-то особенно жалобно - неужели он поверил, что я захочу жениться на нем? Неужели он поверил, что от вина и фруктов, от его робких взглядов я стану с ним ласковее? - Глупый мальчишка, - я рычал на него, как животное, мне хотелось разорвать его, вцепиться ему в глотку зубами. Я сжал его горло рукой, гораздо сильнее, чем вчера. Я кожей чувствовал каждую мышцу, его жизнь была в моей власти. Он снова замер - не хрипел и не бился, не сопротивлялся, как те, кого мне доводилось душить на войне. Глаза его снова стали как будто стеклянными, и в тот миг, когда он потерял сознание, я кончил в него. Я оставил его приходить в себя на нетронутой постели, накинул ему на плечи покрывало и ушел. Проходя мимо его матери, я ничего не сказал и даже не посмотрел на нее. Мне хотелось, чтобы она винила себя в том, что я сделал с ее сыном. Вечером на большом ужине со своими ребятами я был не в духе, из головы не шла мать мальчишки, и он сам, и это недвусмысленное предложение. Мое выражение лица, видимо, выдавало мои мысли, потому что ребята стали задавать вопросы. Уходить от вопросов пьяных товарищей - неблагодарное дело. Я всего неделю был капитаном, еще не успев установить субординацию. Пришлось ответить: - Я трахнул пару раз чистенького мальчишку, а его мать задумала меня на нем женить, - задумчиво сказал я. - Злюсь. - А ты что же, жениться не станешь? - рассмеялся кто-то из собравшихся. - Мальчишка же! Хорошо будет на фронт его с собой брать. Смех и возгласы одобрения раскатились по таверне, как гром. - Да нужен он мне, - я пожал плечами. - Так, развлечься на один раз. - И хочешь сказать, все равно, что с ним дальше будет? - собеседник мой прищурился. - Совершенно все равно. В следующий момент последовал закономерный вопрос. Мол, раз уж я мальчишку все равно испортил, и раз уж меня его судьба не заботит… Я понял, что уже успел сказать то, чего говорить не следовало. Моя новая роль - роль капитана, - обязывала, и я еще не успел с ней свыкнуться. В конце концов еще неделю назад капитаном я не был, и мы с этими ребятами спали в одних палатках. Для моей новой роли мне нужен авторитет, нужна дистанция, нужна власть и сила… но еще мне нужно их доверие. Доверие моей стаи. И стая должна знать, что я не стану зазнаваться и попусту чертить между нами границы. Я все еще один из них. На противоположной чаше весов была судьба одного нежного мальчишки, которому и так уже мало что могло помочь. - Его дом на главной улице, с белым забором и облезлой черепицей. Делайте, что хотите. Стая была в восторге от моего позволения. Я знал, что сделал так, как должно - эти узы, которыми я намертво вязался со своими ребятами, они важнее тысячи судеб тысячи разных мальчишек. И все же… Конечно, я чувствовал себя отвратительно, зная, что ночью они отправились в старый дом - все до единого. Мое воображение рисовало ужасные картины, и в конце концов я обнаружил себя перед настежь распахнутой калиткой. На той самой скамейке, где я курил несколько дней назад, сидела женщина с тяжелыми морщинами и плакала. Когда я подошел ближе, она посмотрела на меня, и взгляд ее был безумен. - Вы… Как вы могли!.. - она завизжала и бросилась на меня. Ей наверняка удалось бы выцарапать мне глаза, но я успел перехватить ее руки вовремя, и она вдруг сникла и расплакалась пуще прежнего. - Помоги ему… пожалуйста, помоги ему. Как во сне, я оставил ее и пошел внутрь дома. В темноте ночи окна полыхали оранжевым, будто случился пожар. Везде был стук барабанов, музыка, тени, голоса и крики. Посреди входной комнаты стояли несколько бочек с вином. Моя стая разносила остатки великолепия в щепки. А посреди этого был беленький мальчишка, которого передавали из рук в руки и драли, как сорвавшиеся с цепи звери. Когда они заметили меня в дверях, все стихло и замерло. Все знали, что я - хозяин мальчишки. Я мог бы прогнать их, но это показалось бы самодурством. Моя роль предписывала последовательность. И если уж я разрешил им делать, что они хотят… значит, я сам раб этого разрешения. Он вырвался, бросился ко мне. - Господин капитан, пожалуйста, все, что угодно… Он упал передо мной на колени и вцепился в мою штанину чуть повыше сапога. Зареванный, с разбитыми губами, и все еще такой красивый мальчик. Никто не осмелился его оттащить. Все ждали моего решения. … Когда умер предыдущий капитан, никто не скорбел о нем. Ни один человек. Его боялись, ему старались угодить… Но никто не любил его. Никто не верил в него, никто не поддерживал его планы. Так всегда было в ассандских войсках - авторитет лежал на силе, и только на ней. Но я собирался сделать все иначе. Моя жизнь связана с войной с самого первого дня, и будет связана с ней до самой моей смерти. Я с ранних лет знал, что мне не суждено дожить до старости. Я умру быстро и больно в очередном сражении с ахантами или с врагами султана. Но я знал еще кое-что: я стану великим воином, самым лучшим, которого знала Асанда. Военный лагерь будет мне домом, а мои солдаты - моей семьей. Я знал это уже тогда. И я хотел, чтобы эти люди любили меня. Любили так сильно, чтобы умирать по моему приказу, умирать добровольно, без обмана и пустых обещаний, умирать счастливыми. И не важно, сколько стоит их любовь - все средства были хороши, особенно в эти дни, самые первые дни моего капитанства. Я взял мальчишку за волосы и отшвырнул от себя к ногам солдат. - Что же вы, кэп - сами брезгуете? - рассмеялся один из них. С той ночи никто из стаи никогда больше не называл меня иначе, кроме как на “вы”. Уйти было нельзя, - иначе неясно, зачем я пришел. Солдатам ни к чему знать, что меня волновала судьба мальчишки. - Я понаблюдаю за вашим весельем, - я подошел к бочке с вином и зачерпнул себе кубок, а потом сел в то самое кресло, где еще вчера мать мальчишки читала книгу. Она надеялась выдать его за меня… еще вчера. На что я обрекаю их теперь? Я проклинал себя за эту слабость - мне не стоило приходить, и не стоило на это смотреть. Эйлас кричал почти все время, и плакал, и бился у них в руках. Несколько часов кряду его сопротивление не стихало. Потом он, конечно, смирился - они все смиряются, никто не может переносить боль слишком долго, - и стал делать, что ему говорят, лишь бы только не били и не причиняли новую боль. Ребятам же хотелось веселья, поэтому мальчишке досталось крепко. Его кровь была почти на всех мало-мальски подходящих предметах, и к утру я не был уверен, что все его кости целы. Я уходил из дома последним, и снова оставил денег. Я не знал, чем еще помочь. Пусть его хотя бы осмотрит лекарь. Следующие несколько дней я не появлялся в старом доме и всеми силами пытался выкинуть его из головы. А вот мои ребята наведывались к Эйласу часто - до меня долетала их довольная похвальба друг перед другом. Я же был занят помощью одному из моих товарищей. Гарс был одним из лучших наших воинов - огромный, сильный, похожий на скалу или гору. В битве за Дуград он потерял глаз и получил тяжелое ранение в ногу. И теперь, когда раны его зажили, он думал, как устроить свою жизнь, уйдя с военной службы. Он захотел остаться в Сарцуне и стать кузнецом. Его храбрость и бесстрашие заслуживали самой щедрой награды, которой как раз хватило на то, чтобы организовать хорошую кузницу. Я помогал ему, чем мог - представил его к дополнительным наградам, свел с человеком, что продавал дом, подходящий под кузницу. Он отдал Асанде свое здоровье и свою юность, и теперь страна должна была отблагодарить его, подарив достойную зрелость. После ранения Гарс стал мрачным и суровым, еще более суровым, чем был. Его мучило чувство собственной неполноценности, хотя ходить, пусть и прихрамывая, ему удавалось проворно и быстро, а одним глазом он видел не хуже, чем двумя. И все же общество сурового Гарса было мне приятно. Он был человек толковый и честный, с такими всегда хорошо, если научиться не обращать внимания на дурноту характера или зловещую черную бороду. Я почти не думал о мальчике Эйласе, и наверное, смог бы заставить себя не думать совсем. Но однажды я проходил вечером мимо его дома, и увидел, как в незапертую калитку входит мужчина не самой приятной наружности - не из моих ребят. И мои мучения стали невыносимыми. Калитка теперь, очевидно, не запиралась вовсе, в дом мог зайти любой человек. Я вздохнул, собираясь с мыслями, и пошел следом за мужчиной. - Нет, пустите! - кричал Эйлас. - Я не хочу!.. Больно! Он вырывался и дрался, хотя его насильник явно был сильнее. - Да брось, сладенький, тебя каждый солдат уже оприходовал, чего уж теперь… - смеялся мужчина. Без малейших колебаний я распахнул дверь дома и вошел. Увидев мою форму, мужчина замер и отпустил Эйласа. Тот тоже уставился на меня и двигаться не спешил. - Вон, - рявкнул я, и мужчина испарился. Эйлас смотрел на меня еще мгновение, потом развернулся и оперся руками о стол, прогнувшись. - Я не за этим пришел, - сказал я тихо. - Пошли. Не прошло и четверти часа, как мы были у кузницы Гарса. Он как раз запирал ее двери, чтобы отправиться ужинать и спать. - О, кэп, - Гарс улыбнулся. - А это что? Он смерил Эйласа презрительным взглядом. Слухи о мальчишке уже облетели весь город, и Гарс не мог не знать о них. - Гарс, я хочу, чтобы ты оказал мне услугу, - начал я. - Для вас, кэп, разумеется, все, что угодно, - просто ответил Гарс. Мы стояли втроем в дверях кузницы, в свете фонаря. Гарс был огромный, тяжелый, со шрамом через слепое веко, черными космами и бородой. Эйлас стоял рядом со мной, и казалось, хотел за меня спрятаться - маленький, тонкий, белый, на две головы ниже Гарса. - Ты все знаешь про этого мальчика, - начал я. - Ему и его матери нужна помощь. У них большой дом, которому не хватает хороших рук. А еще им нужен защитник. Ты окажешь мне большую услугу, если возьмешь Эйласа в мужья. Повисло молчание. Гарс хмыкнул. - Кэп, вы, конечно, многого хотите. Я никогда не любил шлюх, и уж тем более не хочу тащить одну из них в дом… но если вы просите, - он вздохнул и посторонился, - Проходите, совершим обряд. Эйлас заплакал. *** Когда я замолчал и обратил взгляд на Алесандра, мне стало не по себе. Я думал, что зря рассказал так много, и был уверен, что теперь Алесандр никогда уже не сможет мне довериться. Он не смотрел на меня. Его тело била дрожь. - Вот и все, - тихо сказал я. Если бы Алесандр вздумал накричать на меня - я бы спокойно выслушал его. Но он не стал. - Спасибо, - едва слышно выдавил он, помолчав. - За что? - я невольно усмехнулся. - За то, что ты не солгал. - Я никому никогда не рассказывал об этом, - признался я. - И тебе, наверное, не стоило. - Ты винишь себя, - мне показалось, Алесандр улыбнулся. Он был прав. Над пустыней занимался рассвет, лагерь за нашими спинами спал, утомленный разгулом. Мы стояли вдвоем на вышке - я, освободившийся от своей вины, и он - разделивший со мной ее груз. - Мне стало легче, - сказал я. - Хотя ничего не изменилось, ведь так? - Изменилось, - уверенно возразил Алесандр. Он шагнул ко мне и положил ладонь мне на грудь, туда, где под черной формой билось мое сердце. - Вот здесь.