Молча до конечной.

Он смотрел на меня без какой-либо жалости, злости - словно ему просто интересно, интересно наблюдать, следить за движением моих глаз, всматриваться в каждую морщинку на моем лице, искать изъяны. Но от этого - почему-то - на душе становилось легко, а руки тянулись обнять его бренное тело, не от любви, не от радости, а от обыкновенного интереса. В больнице все суетились, бегали медсестры, разнося по палатам больным лекарства. Пахло дерьмом, кучей других лекарственных запахов, все это вперемежку создавало невероятно унылый запах - полный разочарований, смертей, людских страданий, плачей младенцев. И тот самый запах, что навеки ворвался в мои воспоминания, разрывая грани сознания. Кайл - его запах, аромат, что веял от него, я бы опознал из тысячи однообразных запахов, он не такой, как все эти духи, созданные на фабрике, где я работал, это и не ужасные дешевые дезодоранты. От него пахло чистой свободой, природой, материнской заботой, ржаными полями, детством, манной кашей и чем-то невероятно родным, настолько родным, что хочется реветь от воспоминаний, разрывающих сердце и душу. Мое сознание все еще не пришло в надлежащий вид, голова гудит, прямо как после тех посиделок в баре - словно ты проспал лишь чертов час и, стараясь не замечать головною боль и головокружения, ушел на работу - неумывшийся, голодный и сонный. Но, как мне показалось, полчаса - и я уже в норме, готов к новым приключениям и открытиям и веду диалог с моим единственным, хоть и довольно новым, но настоящим другом. - Что за херня произошла со мной? – немного привстав, начинаю я расспросы. Кайл встрепенулся, словно только что вышел из длительного транса, его взгляд поменялся на неожиданно живой, интересующийся всем и вся. - Вот так - ни "привет", ни "здрасьте"!? – бодро говорит Кайл с улыбкой на лице. – Говорят, переутомление. Недосыпание или что-то подобное, – продолжает он, но уже с меньшим энтузиазмом. - Вот оно что… А выпишут меня когда? – спрашиваю я. - Да хоть сейчас! – отвечает мне мой рыжий друг, снова с улыбкой на лице и снова с тем самым живым интересом. А дальше - разговоры, мои расспросы, так и не приведшие ни к чему дельному. Выписка, кресло-каталка до выхода, все как всегда, самые стандартные процедуры. Вызываем такси. Снова много говорим. Едем по заснеженной дороге, в машине тепло, а на улице бушует самая настоящая зима: мороз, заставляющий краснеть все неприкрытые от его власти места, лицо, руки, дневное солнце, готовое вот-вот исчезнуть с горизонта, оставив после себя лишь пятиминутную предвечернюю хандру, и ветер, рвущийся в квартиры ветер, превращающий безобидные снежинки - малюсенькие замершие капельки воды - в настоящие иглы, больно впивающиеся в кожу, оставляющие после себя лишь воду. Долгие ожидания проходят в молчании, приятной тишине, лишь шумит машина, но от этого звука уж никак не хочется избавляться - хочется навсегда остаться в этой машине, в этом моменте, на этой улице, бесконечно наворачивать круги, смотреть в окно, слушать шум мотора и вспоминать все свое прошлое, думать о будущем, размышлять о настоящем. И раз за разом вспоминать тот диалог, что врезался в мою память с моей первой встречи с Кайлом. - Какое в ноябре все же высокое небо. И печальное, - сказал я. - Ты какой месяц любишь? - Ноябрь. - Почему? - Потому что небо высокое, и чувствуется печаль одиночества, сердце тревожно бьется, кажется, будто становишься сильнее. В воздухе ощущается какое-то оживление, и находишься в предвкушении настоящей зимы.