Der Karpatengraf

Первое, что услышал Кролок, открыв глаза во мраке своего саркофага, был глухой вой зимнего ветра, бушевавшего вокруг стен замка. Затем до него донеслось ещё кое-что: не шум, а будто бы звучащий внутри его головы голос, немного испуганный, но в то же время исполненный нетерпения, повторяющий одно и то же слово: отец… Кролок, нахмурившись, сдвинул каменную плиту и вперился взглядом в освещённое факелом лицо Герберта; тот же, склонившись над гробом, изумлённо взирал на него. Граф резко встал, чувствуя прилив досады, — подобного рода сюрпризы ему и без того были неугодны, а уж сегодня этот любопытный олух явился и вовсе некстати — до полуночи было ещё слишком много дел. Впрочем, откуда же Герберту было знать, что такого особенного в этой ночи? Все эти годы Кролок посвящал сына в тайны своего бытия медленно, шаг за шагом, не прежде, чем видел, что он готов к этому знанию. Пока что Герберту наверняка было известно, что за образ жизни ведёт его отец, и эта мысль была для него так привычна, что, похоже, воспринималась, как должное. Однако о бессмертных на замковом кладбище он почти ничего не слышал. С той ночи, когда Герберт впервые узнал о тёмном бытии, Кролок о них больше не упоминал, и ни один из предков не отважился вновь заговорить с наследником рода. Итак, сын действительно не подозревал, что выбрал самое неподходящее время для своего нежданного визита. Кролок смерил Герберта строгим взглядом. — Что тебе здесь нужно? Однако, уловив смятение в юной душе, он сменил гнев на милость. Всё чаще он забывал, как много для смертных значило то, что они видели и осязали, и насколько бедно было их воображение для понимания действительности. Герберту уже давно было известно, что дни его отец проводит в каменном саркофаге в склепе, и, тем не менее, увидев это воочию, он испугался. Вероятно, причина того, насколько легко мальчик уживался со знанием об истинной природе Кролока, крылась в том же: он знал, что граф питает своё бессмертие кровью человеческих жертв, но никогда не видел, как это происходит. Герберт, в отличие от отца, не отличался тягой к размышлениям. Его мир состоял из окружающих его вещей, то же, что его не касалось, будто и не существовало вовсе или, по меньшей мере, было ему безразлично. Герберт был доволен тем, что получал от жизни всё, чего хотел; он шёл к своим целям напрямик, непоколебимо, не оглядываясь, и Кролок втайне ему завидовал. Сравнивая свою собственную смертную жизнь, полную сомнений и мучительных вопросов, с беспечным существованием сына, он всё больше утверждался во мнении, что неглубокий характер – лучшая предпосылка для того, чтобы быть довольным своей жизнью и, может, даже счастливым. Теперь же, по-видимому, появилось что-то ещё, над чем Герберт ломал голову, иначе едва ли он спустился бы в этот ледяной и совершенно тёмный склеп. На словах граф ни разу не запрещал ему приходить сюда, однако тот и сам прекрасно знал — здесь ему делать нечего. Стало быть, если он всё-таки нарушил покой Кролока, у него должна была быть на то веская причина. Он отчего-то беспокоился; обычно граф без труда читал мысли сына, но сегодня в сознании Герберта всё будто спуталось, и понять что-либо было решительно невозможно. Впрочем, волнение его определённо было вызвано не только лишь видом отца в гробу. — Итак, — повторил Кролок, стараясь, чтобы в этот раз его голос звучал не так сурово, как прежде, — Зачем ты пришёл сюда? Герберт замялся и произнёс: — Отец, я… нам надо поговорить, — было почти странно видеть, как обычно столь уверенный в себе молодой человек пытается подобрать слова, будто уличённый во лжи карапуз. — Так, — сухо ответил граф, — И для этого ты не нашёл лучшего места, кроме как склеп. — Я думал… ну, я думал, что просто пора… — Герберт не договорил, а вместо этого, помедлив, подошёл к последнему саркофагу в глубине склепа. Он довольно долго молча рассматривал его, а затем совсем тихо сказал, — Вот где она, значит, лежит… Граф, не оборачиваясь, кивнул. Распятие на тяжёлой гранитной плите просто не позволяло ничего иного, — взглянув в ту сторону, он ощущал то же, что и смертный, пытающийся смотреть на яркое полуденное солнце, а потому почувствовал облегчение, когда Герберт отошёл от могилы Маргариты и, подняв факел повыше, стал оглядываться. В склеп ему спускаться ещё ни разу не доводилось. — А этот прежде принадлежал… Прародителю? – наконец, спросил он, указывая на открытый саркофаг Кролока. Кролок снова кивнул, не удержавшись от злой улыбки. — Здесь он пролежал взаперти сорок лет, пока не решил, будто я настолько глуп, что помогу ему вернуть былое могущество. Что ж, после того, как он понял свою ошибку, гроб ему больше не понадобился. Герберт ухмыльнулся. Из всех историй о тёмной жизни, что рассказывал отец, эта нравилась ему больше всех. Приблизившись к последнему саркофагу, он, однако, вновь посерьёзнел. — А здесь был погребён мой прадед… но теперь саркофаг уж двадцать лет, как пуст? — Почему ты спрашиваешь? Ты ведь сам знаешь, что так и есть. — Потому что… потому что я, отец, думаю, что этот саркофаг уже давно стоит без дела… но, возможно, скоро всё изменится… Граф кинул на сына пристальный взгляд, будто не мог поверить в то, что только услышал. Сумятица в сознании Герберта сразу обрела ясный смысл. Для этого он пришёл в склеп? Мысли Кролока смешались. Всё его существо восставало против того, что открылось ему в душе сына, и с такой силой, какой он прежде в себе и предположить не мог. Никогда он и на секунду не задумывался о том, чтобы увлечь это наивное, так слепо доверявшее ему смертное существо, за собой во тьму. Герберт с его жаждой душевного тепла и симпатий был просто создан для жизни при свете дня. Предок назвал бы его, пожалуй, не без толики презрения, солнечным дитятей. Годами Кролок следил, чтобы и тень той вездесущей тьмы, в которой Герберт был рождён, не омрачала его сияющего бытия, — и вдруг увидел в его душе тоску по мраку, которая была так же чужда характеру этого большого ребёнка, как полдень — полуночи. Его сын, всегда живший лишь здесь и сейчас, начал задумываться о вечности, о том бытии, что прежде для него было лишь фантастической сказкой. Он спустился в склеп, чтобы обратиться к отцу с просьбой, о последствиях которой не имел ни малейшего понятия. — Понимаю, — голос графа был холоден и совсем не выдавал бушующих внутри чувств. Герберт неуверенно моргнул; он определённо ждал другой реакции. — Вы… вы знаете, о чём я? – спросил он, но затем будто припомнил. — Да, конечно, знаете. Вы ведь читаете мои мысли. Значит, вы понимаете и то, почему я не вижу другого выхода? — Почему бы тебе не попытаться мне это объяснить? – в лице Кролока, как и в его голосе, Герберт так же не увидел ни единого намёка хоть на какой-нибудь отклик. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться — пронизывающий взгляд отца вовсе не добавлял мужества, однако, наконец, Герберт поднял голову и заговорил. — Я вырос на ваших рассказах о тёмной жизни, на ваших историях о ночи, бесконечности и красоте… Я всё радовался, что мне не нужно бояться вас потерять, но всё чаще между тем я спрашиваю себя, что же будет со временем со мной. Что ждёт меня здесь? Вам не страшны ни годы, ни болезни, вы переживёте тысячелетия… но что же я? На этот вопрос у графа не было ответа, потому что, приходилось признать, он сам им никогда не задавался. Для него прошлое и будущее постепенно теряли свои очертания, его жизнь была вечным настоящим, и он никогда не задумывался, что Герберт был во власти безжалостного времени, дыхание которого едва ли касалось его самого. Ничто ещё не пугало Кролока столь сильно, как внезапное открытие того, как слеп он был прежде. Единственный смертный, чья жизнь имела для него какую-то ценность, казался ему чем-то самим собой разумеющимся, и он не задумывался, сколь разрушительным может быть такое существование. Эта идея поразила его куда сильнее, чем было бы возможно; осознание того, какими будут грядущие десятилетия, при попытке их представить, были подобны порыву холодного ветра, окутавшему тело. Теперь, когда он, наконец, решился смириться с тем, что другое живое существо заняло своё место в его жизни, казалось невозможным вынести потерю вновь и вернуться к тому одиночеству, что прежде было второй натурой. Чем дольше граф размышлял об этом, тем больше преисполнялся прежде незнакомым и неприятным ему чувством: смирением. Мне стоило запретить тебе даже приближаться ко мне, сын мой, ибо теперь у меня нет иного выбора, кроме как исполнить твоё желание. Герберт всё смотрел на него; в его голубых глазах на всё ещё немного детском лице, так не гармонировавшим со стройным телом взрослого человека, сквозило безграничное доверие, и Кролок вынужден был признаться самому себе, что не решится утянуть эту исполненную света жизнь во мрак. Мальчик был обязан ему своим смертным существованием, и он не заберёт его жизнь, никогда, пусть даже тот сам об этом попросит. Возможно, то, что Герберт пришёл со своей дерзкой просьбой именно сегодня, не было случайностью. Кролок вгляделся внимательнее прежнего в сознание сына и уловил что-то вроде туманного предчувствия: каким-то образом мальчик узнал, что с ночью зимнего солнцестояния в этом замке связано нечто особенное. Герберт заговорил об этом, будто бы он читал мысли отца, а не наоборот. — Сегодня я хотел, наконец, прекратить вас вводить в заблуждение, отец. Я уже давно страстно желаю стать таким, как вы, но я старался не показывать этого… Он смущённо замолчал, как будто ему стало неловко от собственного признания, однако граф был, казалось, невозмутим. Он прекрасно знал, что скрыть свои намерения вполне возможно даже от всевидящих глаз и всё слышащих ушей, он ведь и сам блестяще проделал этот трюк с прародителем; кроме того, он никогда не пытался проникнуть в те уголки души Герберта, которые тот не хотел открывать. А потому Кролок только спросил, пожав плечами: — И?.. — До недавнего времени я думал, что единственный способ стать подобным вам, для меня в том, чтобы вы сами… — Герберт снова запнулся, будто от неловкости, однако после упрямо продолжил. – Вы понимаете, — я от этой идеи не слишком-то в восторге, да к тому же был уверен, что вам, отец, это не понравится. Потому и молчал. Но осенью, незадолго до первого снега, я был в долине на мельнице, и узнал от матери мельника кое-что странное. Граф начал понимать. Герберт часто разъезжал по окрестным деревням, что лежали в долинах, и везде его, первого и единственного представителя рода, охотно принимали. Насколько люди ненавидели его деда и боялись отца, настолько они же не могли противостоять очарованию молодого человека. Так Герберт узнавал иногда и то, что подданные передавали друг другу по секрету, а после эти сведения от него доходили до ушей самого Кролока. И всё же это он до сих пор утаивал. — Эта женщина очень стара, почти слепа, и иногда уж очень всё ставит с ног на голову, но во многих её историях есть, по меньшей мере, малое зерно истины. Видимо, она меня не узнала, когда я сидел в горнице вместе с её правнуками, потому что она рассказывала жуткие истории о нашем замке и семье. Хорошо, что мельника не было, он бы наверняка приказал ей молчать. А она говорила о вашем отце и о вас, и её рассказ был недалёк от истины, хотя она и не совсем верно понимает вашу суть. Однако потом она поведала, что каждый год в ночь зимнего солнцестояния на замковом кладбище из могил восстают мертвецы, и потому те, кто живут в пределах крепостных стен, вешают в эту ночь на двери кресты и запираются на все засовы. Я об этом ничего не знал и поначалу счёл это суеверной выдумкой, но потом поразмыслил… Мёртвые на кладбище – это ведь предки, лежащие в своих гробах. Вы как-то сказали, что они для вас не важны, но вы не хотите им вреда. А ещё вы мне в красках рассказали, как ужасна многолетняя жажда для немёртвого, — Герберт наморщил лоб, очевидно, непривычное раздумье давалось ему нелегко. – Но если вы не хотите им вреда… значит, вы когда-то должны их выпускать, чтобы они могли утолить свою жажду? Граф кивнул в знак согласия. — И ты думаешь, что это происходит в ночь зимнего солнцестояния? — Мне так кажется, — пожал плечами Герберт. — По крайней мере, всё сходится… и если это так, и предки действительно покинут свои могилы сегодня ночью, и нужна кровь жертвы, я бы хотел, чтобы это была моя кровь, отец, чтобы я, наконец, мог стать таким, как вы, и жить, как вы… Просьба была озвучена, и Кролок дорого бы дал, лишь бы никогда её не слышать. Оставалось лишь два пути: позволить Герберту сделать шаг во тьму или однажды стать свидетелем того, как его поглотит пучина времени. Граф помедлил с мгновение, а затем, наконец, двинувшись к выходу из склепа, жестом приказал сыну следовать за ним.

***

Герберт склонился над парапетом крепостной стены, куда привёл его отец, и вгляделся в темноту. Кролок, стоя рядом, отчётливо видел каждую могилу, но глазам смертного под силу было различить лишь смутные очертания надгробий в лунном свете. Ничто не шевелилось, кладбище внизу было обманчиво спокойно. Кролок не произнёс ни слова, с тех пор как они покинули склеп. Граф, как был уверен, в последний раз слушал мысли сына: мальчик не испытывал ни страха, ни сомнений — он принял решение, и никто не сумел бы его переубедить. Единственный наследник мрачного старого рода отправлялся в вечность с той же непоколебимой целеустремлённостью, с какой в годы своих смертных детства и юности шёл к достижению всех своих желаний. Он ждал полуночи со смесью любопытства и напряжённого нетерпения. — Правда, что вы приказываете слугам в эту ночь запираться в своих комнатах? – они ждали на стене уже долго, и молчание стало казаться Герберту гнетущим. — Раньше приказывал, — ответил Кролок. – В последние годы в этом необходимости уже нет. Даже если ни один бессмертный не восстанет больше из могилы, люди ещё веками не отважатся выйти за дверь в ночь зимнего солнцестояния. — Как легко ими управлять, — улыбнулся Герберт. — Такова природа страха, — кивнул в ответ граф. – Пока ты окутан флёром страха и тайны, они будут дрожать при одном твоём упоминании, даже не зная, откуда у тебя над ними эта власть. Разум смертных становится опасен, только когда в нём нет места страху и суевериям. — Значит, безопаснее всего окружать себя людьми глупыми и напуганными? — Определённо, — равнодушно ответил Кролок. – Хотя это также и скучнее всего. Судя по нахмуренному лбу, Герберт его не понял. Что ж, у него будет ещё предостаточно времени, дабы постичь, что отец имел в виду; пока же его занимали соображения более практического толка. — И все эти годы в эту ночь вы приводили в замок по жертве для предков? — По одной, иногда больше. И у нас случаются удачные и неудачные годы. Не так-то просто заставить кого-то исчезнуть и не вызвать переполоха, убить так, чтобы скрыть истинную причину смерти. Чем приходилось довольствоваться предкам, зависело от моей удачи. — В этом году будет не так много. — Хватит, — невольно скривился Кролок. – Ещё и рады будут, что принимают тебя в свои ряды, – предательство твоего деда до сих пор у них, как кость в горле. И всё же ты этот шаг сделаешь раньше, чем любой из нашего рода. Впрочем, это неважно. — Чего же ещё ждать? – пожал плечами в ответ Герберт. — Прежде каждый из нашей семьи делал шаг во тьму лишь после рождения потомков, ради смертного продолжения рода. Герберт смущённо кашлянул, и Кролок отчётливо увидел, как его щёки заливаются краской. — Что ж, э… я в этом отношении, отец… — Можешь ничего мне не объяснять, — прервал его граф понимающим жестом. – Я уже знаю. То, что пристрастия сына лежали в несколько иной области, граф заметил, пожалуй, раньше его самого. — Я же говорю, это неважно. Это граф Бреда помыслить не мог могущества рода без смертных представителей, и тебе известно, как поступили с ним его номинальные наследники. Я такой ошибки не повторю. В этом замке и на этой земле не будет правителя, кроме меня. Мы все живём вечно, так зачем ещё больше умножать наше семейство? — Я часто говорил, что бессмертных не стоит плодить слишком много, — с облегчением кивнул Герберт. – Но что же происходит с жертвами предков? — Видел клетку, что висит во дворе на стене? – жестоко улыбнулся Кролок. Герберт сглотнул, воцарилось долгое молчание. — Отец… — нерешительно спросил, наконец, он. – А вы когда-нибудь дарили тёмную жизнь человеку? — Один раз, — коротко ответил Кролок, по тону было понятно, что тот не готов рассказывать об этом в подробностях. Воспоминание о глазах Сусанны всё ещё преследовало его, и мысль, что вскоре им придётся встретиться впервые после произошедшего, нравилась ему тем меньше, чем ближе была полночь. Внезапно тишину зимней ночи прорезал скрежещущий звук, такой тихий, что его мог уловить лишь сам Кролок. — Смотри, Герберт, — сказал он, указывая вниз на кладбище. – Начинается. Оба пристальнее, чем прежде, вгляделись во тьму. Кладбище внизу оживало. Надгробные плиты медленно отодвигались, и одна за другой похожие на тени фигуры резкими, усталыми движениями выбирались из своих могил, где провели очередной год в голоде и мраке. Пошатываясь и неуверенно ступая, кутаясь в свои некогда роскошные одежды, теперь ставшие лохмотьями, бессмертные предки процессией потянулись наверх, в замок. Герберт смотрел им вслед со смесью восхищения и подавленности, хотя для его глаз они были всего лишь расплывчатыми тенями. Глубокая морщина залегла промеж бровей Кролока: даже в этом плачевном состоянии та, что замыкала процессию вампиров, единственная среди них одетая в простое полотняное платье, сохранила призрак своей парящей походки. Он не испытывал ни малейшего желания подойти к ней, помня, во что её превратил, однако, едва ли встречи удалось бы избежать. Граф решительно отвернулся от парапета и испытующе вгляделся в лицо сына. — Ты абсолютно уверен в том, что действительно хочешь это сделать? Ты ещё можешь отказаться! — Я уже давно уверен, отец, — покачал головой Герберт. – Пойдёмте в зал, не хочу больше ждать.

***

В главном зале замка было светло как днём, хотя бесчисленные свечи, что слуги по приказу графа зажгли ещё на закате, к полуночи уже почти догорели. Кролок услышал, как бьют полночь колокола церквей в долинах вокруг замка, когда они с сыном вошли в зал. Герберт был бледен, но граф не чувствовал в нём ни страха, ни сомнений. Напротив, он как будто годами жаждал, чтобы этот момент, наконец, настал. Бессмертные почтительно склонились, когда Кролок мерным шагом пересёк зал и занял своё место на возвышении. Он дал Герберту знак подойти; тот с любопытством разглядывал вампиров, не обращая внимания на их алчущие взгляды. Многие лица он знал с детства по картинам в галерее предков, но видеть их перед собой вживую – это было совсем другое. Семь поколений собственного прошлого: пропитанные запахом плесени и тления, истощённые от голода, и с поблёскивающими на бледных лицах глазами, преисполненными жажды крови. Многие из предков ступили во тьму в зрелые годы, как только наследники вышли из младенческого возраста, некоторые, однако, слишком долго не могли отказаться от света, и расплатой за промедление стали их дряхлые тела в вечности. Едва ли эти лица можно было бы назвать молодыми, за исключением одного, с зелёными как море глазами. Сусанна улыбнулась Кролоку, когда он проходил мимо, но тот не удостоил её и взглядом, и улыбка разочарованно угасла. Теперь она не смотрела на него, а таращилась, как и все прочие, на графского сына с едва скрываемым желанием. — Добро пожаловать, дети мои, — начал Кролок, как только предки распрямились, а шелест и шёпот смолк. — Вот уже двадцать лет мы собираемся в эту ночь, когда сила мрака достигает апогея, но ни одна из них прежде не была столь значима. Сегодня последний потомок нашего рода, не вкусивший ещё Темного дара, переступит порог настоящей жизни и займёт своё место в рядах бессмертных. Все вы знаете моего сына, который стоит сейчас рядом. Его кровь станет сегодня вашим угощением, и так он станет одним из нас. По залу пронёсся шёпот. Дочь графа Бреды, старейшая из предков, женщина, чью ослепительную красоту не до конца уничтожили даже десятилетия заключения и лишений, отделилась от толпы и повернулась к Герберту. — Приветствуем тебя, наследник фон Кролок, — произнесла она глубоким хриплым голосом. — Мы все с нетерпением ждали часа, когда ты, наконец, к нам присоединишься. Отринь же своё смертное бытие, сорви все оковы, связывающие тебя, и встречай жизнь истинную в вечности ночи. Ад, огонь и кровь призывая в свидетели, спрашиваю я тебя — ты готов? Предки подхватили зов, отовсюду раздались хриплые голоса: — Готовься, наследник фон Кролок! Готовься!.. Герберт неуверенно покосился было на отца, и как только тот кивнул ему, бесстрашно вошёл в самую гущу толпы бессмертных предков, разведя руки в приглашающем жесте: — Выпейте меня до капли и унесите с собой в вечность, бессмертные, — я готов. Кролок ещё увидел, как вампиры, будто стая изголодавшихся грифов, накинулись на его сына, затем он развернулся и вышел из зала.

***

Неподвижно, как сам старый замок, граф стоял на крепостной стене и смотрел в ясное ночное небо, усыпанное холодными звёздами. Луна ушла, всё замерло, ни единый звук не нарушал молчания зимней ночи. Предки, подкрепившись свежей кровью, уже давно скрылись в своих могилах, с кладбища не доносилась ни шороха. Но самая глубокая и убийственная тишина царила теперь у Кролока внутри. Постоянная болтовня из мыслей и чувств его сына, годами бывшая неотъемлемой частью его собственного духа, смолкла. Ленточку перерезали, Герберт был мёртв. Его обескровленное тело лежало на каменных плитах в зале, дожидаясь момента пробуждения к новой жизни, в которой на нежном детском лице будет бледность смерти, а ласковые голубые глаза заполнит холодный блеск. Кролок смотрел на звёзды и впервые в жизни жаждал наступления дня, чтобы под защитой саркофага милосердная тьма окутала бы его сознание и на пару часов избавила от воспоминаний и тоски. Колокола на церкви пробили четыре, когда граф, наконец, смог решиться вернуться в зал. Скоро должен был очнуться Герберт, не стоило, чтобы первый шаг в тёмное бытие он сделал в одиночестве. Предки видели в нём себе подобного, а потому не оставили его на полу: на скамью у камина постелили большой алый бархатный плащ, и Герберт лежал на возвышении, будто в открытом гробу, выставленном в церкви для прощания. Руки были сложены на груди, глаза закрыты; кто-то даже позаботился откинуть со лба растрепавшиеся пряди белокурых волос. С горькой улыбкой граф взглянул в восковое лицо сына. Смерть была к нему милостивее, нежели к Сусанне, — она не исказила его черты так, что лицо казалось застывшей маской, а будто простёрла над ним покров покоя. Даже казалось, будто он просто спит, а все события этой ночи были лишь кошмаром, если бы не многочисленные пурпурные следы укусов на бледной коже его шеи и запястий. Что ж, они добились, чего хотели – последний представитель их дома теперь принадлежал мраку. На мгновение граф увидел перед собой младенца в колыбели, которым когда-то было это холодное тело, затем – золотоволосого малыша, которого должен был любить каждый, кто его видел, и загорелую мальчишескую руку, цепляющуюся за него в поисках помощи… Так заканчивается наше будущее… сегодня ночью, Маргарита, ты действительно умерла. Как и я сам. Медленно, почти торжественно, Кролок накрыл сына алым плащом, а затем, взяв его на руки, отправился в склеп, где дожидался пустой саркофаг.

***

Под утро Герберт, наконец, пробудился. Он довольно долго лежал без движения, так, как отец уложил в гроб, и только блуждал взглядом по склепу, в попытке осознать изменения, произошедшие с ним после шага во тьму. Потом он осторожно поднял руку и, восхищённо посмотрев на бледную кожу и заострившиеся ногти, улыбнулся и немного устало произнёс: — Наконец-то… Кролок молча стоял у открытого саркофага и наблюдал. Всё было так, как он и ожидал. В столь ясных прежде глазах теперь был виден лишь холодный отблеск бессмертия. Детская улыбка Герберта осталась неизменной, но бледные губы и сверкнувшие во рту клыки отняли всё её очарование. И в единственном движении, которое ему потребовалось, чтобы выбраться из гроба, угадывалась ловкость вампира. Он зачарованно оглядывался в непроглядной темноте склепа, мрак которого теперь совершенно не был помехой для его глаз, и только лишь повернувшись к саркофагу матери, вздрогнул и резко вскинул руку к лицу, пытаясь заслониться. — Что… что это? — Крест, — спокойно ответил Кролок. – Ты теперь принадлежишь к миру, который такие вещи не выносит. Герберт опустил руку. — Так это и вправду произошло? Я теперь один из бессмертных? Я — как вы, отец? — Твоя вечность началась сегодня ночью, сын мой, — серьёзно кивнул граф в ответ. Тень сомнения промелькнула в лице Герберта, в эту секунду Кролок почти телесно почувствовал боль от того, что не может теперь слышать мысли сына. Герберт кивнул на пустой гроб, из которого только что встал. — Вы ведь принесли меня в склеп… значит, вам угодно, чтобы я был рядом с вами? Вы не отправите меня к предкам на кладбище? — А ты мне не доверяешь? – недобро прищурившись, спросил граф. — Я об этом раньше совсем не думал, но теперь… я не уверен, — отвёл взгляд Герберт. Гнев Кролока угас так же быстро, как вспыхнул. Стоило это предвидеть: слепому детскому доверию во тьме места нет. — Я по-прежнему твой отец, Герберт. Тебе не следует меня бояться. Или ты думаешь, мне теперь стоит беспокоиться за моё господство? — Вы знаете, что меня всё это не интересует, — покачал головой сын. — Я просто не хочу весь год лежать на кладбище, я бы хотел наслаждаться красотой ночи, о которой вы так часто говорили… я бы хотел жить так, как вы. — Именно так должно быть и так будет, — кивнул граф. По лицу стало понятно, что этот ответ принёс Герберту облегчение, но спустя лишь мгновение робкая улыбка исказилась гримасой боли; он бы непременно упал, потому что колени будто подломились, но Кролок был к этому готов и подхватил его. — Что это? – задыхаясь, спросил Герберт, голос его был хрипл от муки. – Отец, что со мной происходит? — Это жажда, которая теперь никогда тебя не покинет, — ответил граф. – Но не надо бояться, боль уйдёт с первой же каплей крови. Вот, пей! Он протянул ему левую руку. Повторного приглашения Герберту не потребовалось. Его клыки так ловко впились в запястье Кролока, будто он проделывал это уже тысячу раз; Герберт принялся жадно пить холодную кровь, текущую из маленьких глубоких ранок. Кролок стиснул зубы. Он чувствовал, будто жизнь покидает его во второй раз, воспоминание о той ночи двадцатилетней давности, когда прародитель осушил его вены до капли, предстало перед глазами с ужасающей ясностью. И всё же он не отнимал руки, покуда не почувствовал, что собственные силы начинают его оставлять. Мальчик был силён, опасная магия бессмертной крови не могла причинить ему вреда, и если отныне она могла быть их единственной связующей нитью, то пусть так и будет. Наконец, он с некоторым усилием отнял руку, и в то же мгновение раны от укуса затянулись и исчезли. Герберт тяжело дышал, прислонившись к своему саркофагу, потребуется какое-то время, пока он привыкнет к новой могучей силе, что теперь переполняла его. — Теперь ложись в гроб, — приказал граф. — Ты утолил свою первую жажду, и продержишься день. А с завтрашней ночи ты будешь питаться живой кровью людей. Сила их крови не идёт ни в какое сравнение с нашей, но лишь её тепло наполняет тёмное бытие жизнью. И ты увидишь всё, о чём я тебе рассказывал. Герберт кивнул, как послушный ребёнок, и улёгся в саркофаг, но прежде чем Кролок задвинул над ним тяжёлую каменную плиту, он снова поднял взгляд и тихо сказал: — Спасибо, отец. Эти слова звенели в ушах у Кролока, пока он не закрыл за собой крышку собственного гроба. Теперь ты меня благодаришь, сын мой, но, возможно, настанет час, и ты проклянёшь меня за то, что не удержал тебя. А затем наступила бесконечность безмолвного мрака, что тихо прокрался в разум, милосердно погасив его; граф, не сопротивляясь, уступил пустоте, мечтая лишь о том, чтобы ему никогда не пришлось больше просыпаться.