Der Karpatengraf

Стрёкот сверчков и кваканье лягушек, певших свои колыбельные в камышах маленького пруда, смешивались с шелестом листьев, трепетавших на ветру, и тысячей тихих звуков тёплого июньского вечера. Граф фон Кролок сидел на берегу в густой траве, прислонившись к стволу старой плакучей ивы, и смотрел на звезды, отражавшиеся на глади воды и рассыпавшиеся тысячами мерцающих искр, стоило только какой-нибудь рыбёшке вынырнуть в попытке поймать мошку или ветерку тронуть поверхность воды. Было полнолуние, однако под низко склонёнными ветвями ивы чёрный плащ Кролока совсем сливался с темнотой, превращая его в невидимую тень. Обострённым слухом бессмертного он отчётливо различил звон; в деревне, что лежала неподалёку между холмами, бил колокол. Десять часов. Сегодня он пришёл раньше обычного. По дороге из замка в долину ему встретился один из тех странных перехожих проповедников, что вот уже несколько десятилетий время от времени появлялись в этих краях; это значительно ускорило нынешнюю охоту. Кролок оставил благочестивого странника в одной из топких трясин в глубине леса, куда никто бы не пошёл по своей воле; теперь он мог там проповедовать жабам и змеям. Ждать пришлось недолго, вскоре послышался звук приближающихся уже знакомых ему лёгких шагов. Кролок довольно улыбнулся. С каждым вечером она приходила всё раньше; скоро настанет её час. Шло его двадцатое лето во мраке, и он, наконец, решился после долгих колебаний пересечь ту последнюю черту, которую сам перед собой и начертил прежде. Он чувствовал, всё человеческое, что было в нём, уже достаточно далеко, и теперь, наконец, пришло время уступить терзающему желанию. Больше он не хотел довольствоваться кровью смертных; он желал саму их жизнь. Он видел, как она вышла из зарослей, окружавших пруд, остановилась на берегу и оглянулась так, будто кого-то искала, хотя до сих пор ей ещё не удавалось обнаружить его, пока он сам не обращал на себя внимания. Сняв башмаки и подобрав юбки, она направилась по броду к большому, покрытому мхом камню, возвышавшемуся над камышом маленьким островом. Усевшись на этом камне, несколькими быстрыми, искусными движениями расплела косу, а затем, вытащив гребень из кармана, принялась расчёсывать свои густые волосы цвета воронова крыла так спокойно, будто была дома у себя в комнате, а не посреди тёмного леса. Граф, не шевелясь, наблюдал за ней. Впервые он увидел её много недель назад, проходя мимо пруда. Он не был здесь много лет, хотя любил это место в дни своего смертного существования. Всеми теми летними ночами, что он проводил тогда на берегу, ему ни разу никто не встречался; ни один из подданных графов фон Кролоков издавна не осмеливался без веской причины покидать деревню после захода солнца, а тем более идти в лес. Однако тем вечером, поздней весной, она, так же как и теперь, сидела на камне, окружённая водой и лунным светом, и расчёсывала волосы. Сцена напомнила Кролоку истории о русалках и водяных, которые он слышал в детстве, несмотря на то, что безошибочный инстинкт охотника говорил, что перед ним просто смертная, а вовсе не дух. И всё же было в ней что-то особенное. Граф разглядывал нежное, правильное лицо с молочно-белой кожей, блестящие волосы, окутывавшие подобно плащу стройное, гибкое тело, текучую грацию тонких рук… впервые в жизни человеческое существо казалось ему прекрасным. Причиной тому были не только совершенство её облика и очарование молодости. Кролоку встречалось много красавиц, но их чары не оказывали на него ровно никакого действия: в их красоте он видел начало будущего увядания. Однако в женщине, сидящей на камне, угадывалось, что-то лежащее за пределами всего внешнего. Может, дело было в уверенности её движений, бесстрашии в её глазах или той гармонии, с которой мелодия, которую она напевала себе под нос, вливалась в песню ночи. Так или иначе, он остался — поначалу просто ради того, чтобы насладиться этим зрелищем. Следующим вечером он пришёл сюда снова. Она появлялась каждый день через час или два после захода солнца, усаживалась на камень и расчёсывала волосы; после плескалась на мелководье или собирала цветы, растущие на берегу. Кролок наблюдал за ней, безмолвный, как тень, и чувствовал постепенно просыпавшуюся жажду. Тем не менее, это не было хорошо знакомой ему жаждой крови — никогда он не приходил к пруду прежде охоты, и хотя жажда вампира никогда не могла быть утолена полностью, одной жертвы за ночь ему было вполне достаточно. Незнакомка эта будила в нём какую-то новую потребность, иную, прежде ему незнакомую. Он хотел не только её крови — он хотел её. До сих пор Кролок довольствовался тем, что получал от людей то, чего жаждал. Но эта должна была прийти к нему по своей воле, сознательно ступить во тьму, на других обрушивавшуюся ударом стихии. Чем дольше он наблюдал за ней, тем явственней и сильнее становилось это желание. За двадцать лет, проведённые во мраке, граф научился манипулировать смертными и вводить их в заблуждение всеми возможными способами, но ему было слишком жаль заставлять это волшебное дитя ощупью брести во тьме. Желание, что она вызывала в нём, научило Кролока кое-чему новому: искусству обольщения. Однажды он обратился к ней, и его голос был столь бархатист, мягок и тих, что могло бы показаться, будто это шепчет сама ночь. И всё же она не испугалась и, тщетно пытаясь обнаружить источник таинственного шёпота, ответила Кролоку без малейшего страха. Она назвала ему своё имя, и графу показалось, что во всех языках мира нельзя было бы найти для неё лучшего, чем-то, что было произнесено — Сусанна. Лилия… То, что встречный вопрос о том, кто он такой, остался без ответа, казалось, едва ли её удивило. Она догадывалась, что слышащийся ей голос принадлежит не человеку: как и все жители карпатских долин, она наверняка знала старинные легенды о созданиях мрака, блуждающих между раем, землёй и адом, способных принести человеку, случайно ступившему на их скрытые тропы, добро или зло — смотря с кем повстречаешься. С неё было довольно и заверения Кролока о том, что не стоит его бояться. Нет, ей не было страшно одной в ночном лесу, ей необходимо было время от времени видеть надо головой высокое небо, дома теснота комнат будто душила её. Муж, этот болван, пытался её запирать но, говорила она с усмешкой, едва он засыпал, ускользнуть становилось проще простого. Если кто-то из соседей замечал побег, тот, конечно, узнавал об этом на следующее же утро и бил её, но отдохновение у пруда стоило этих мучений — слишком уж она любила эти светлые, тёплые ночи… Она говорила всё это просто, но голос её был, казалось, полон музыки. Прежде чем заплести косы и собраться в обратный путь, она спросила Кролока, будет ли он здесь снова на следующий день. Граф пообещал — и сдержал своё слово. Первый шаг был сделан. Многие вечера радовалась Сусанна мягкому голосу, рассказывавшему ей о чудесах тьмы, чарах той красоты, которой она пока не могла познать. Любопытство её всё росло, и, наконец, она захотела разгадать загадку о том, что же за существо говорило с ней каждую ночь. Цель Кролока была уже близка как никогда: она должна была желать его столь же сильно, как и он её, должна была искать его, преследовать и думать при этом, будто всё это происходит по её воле. Граф не торопился. Когда уверен, что впереди целая вечность, можно позволить себе лишний вечер-другой, чтобы распалить её нетерпение ещё больше, пока она не собралась бы с силами прийти к нему по собственному почину. Может, уже сегодня ночью. Сусанна расчесала волосы и спрятала гребень; затем сошла с камня и вернулась на берег. Теперь она стояла там, исполненная ожиданий, что вот-вот голос её невидимого спутника обратится к ней снова, но Кролок не издал ни звука. Что-то подсказывало ему, что лучше запастись терпением и продолжать хранить молчание. Напрасно прождав, Сусанна спокойно двинулась вдоль берега пруда, поглядывая при этом по сторонам. Граф улыбнулся: она точно знала, что на неё смотрят — такой танцующей была её походка, когда она шла босиком в высокой траве; распущенные волосы покачивались в такт её движениям, подобно тяжёлому блестящему черному плащу. Она как будто бы искала его, но на самом деле хотела, чтобы нашли её. Кролок всё молчал, ему было любопытно, что она предпримет. Сусанна обогнула пруд, нерешительно остановилась на несколько секунд, но затем на её губах заиграла тонкая улыбка. Казалось, ей пришла в голову какая-то идея. Медленно она приблизилась как раз к иве, скрывавшей Кролока. Он быстро поднялся и собрался, было, отступить поглубже в тень, но Сусанна вовсе не собиралась продолжать свои поиски. Она растянулась на мягкой траве под сенью клонящихся к земле ветвей, и спустя мгновение граф услышал спокойное дыхание, такое, будто бы она спала глубоким и крепким сном… Кролок осторожно приблизился и зачарованно вгляделся в эту странную смертную, целиком и полностью вручившую себя в его руки, даже примерно не представляя, что случилось бы с нею, сумей она, наконец, взглянуть ему лицо. Чем дольше он размышлял над тем, тем крепче была его уверенность, что она достаточно долго ждала исполнения своего желания. Опасности быть узнанным не было — вот уже почти двадцать лет никому не представлялось чести видеть его вне замка — по крайней мере, никому, кто бы мог после рассказать об этой встрече. Он бесшумно опустился в траву рядом с Сусанной и смог, наконец, рассмотреть её вблизи: красиво очерченные дуги тонких бровей, густые, длинные ресницы, обрамлённый чернотой волос нежный овал лица, на котором отпечатком тепла и жизни алели губы и румянец щёк… и пульсировали вены, просвечивающих сквозь белую кожу на её шее. Кролок медленно покачал головой. Ещё не время. Вместо этого он протянул руку и осторожно откинул прядь темных волос с её лба. Прикосновение его было легко, как дуновение ветерка, и едва ли разбудило бы Сусанну, если бы та действительно спала. Однако улыбка промелькнула в её чертах; она открыла глаза и в полумраке, царящем под сенью ивовых ветвей, увидела склонившегося над ней графа. На миг, едва встретились их взгляды, Кролоку показалось, будто он падает в колодец, настолько глубокий, что не было видно дна. Никогда прежде он не видел таких глаз — ни у смертных, ни у бессмертных. Ни тени страха не было в этих зеленых глазах, только мечтательная, неизбывная тоска… и очарование ночи, вся та сумрачная красота, которую он так любил всю свою жизнь. Не было нужды манить Сусанну во тьму — она была рождена, чтобы найти её. Даже свет её взгляда был похож на мерцание ночного неба. Невольно графу пришли на ум слова, что он услышал двадцать лет назад, но не понял тогда: звёздное дитя… Сусанна бесстрашно взглянула в холодные мерцающие черные глаза Кролока, а затем подняла руку и нежно провела ладонью по его щеке. Кожа графа была ещё тёплой от крови жертвы, однако кончики её пальцев, казалось, оставляли раскалённый след на его лице. Жажда обещала быть неодолимой, однако время ещё не пришло: последний, крохотный шаг всё ещё отделял его от неё. — Наконец-то ты здесь, мой таинственный друг, — прошептала она. — Как же я тосковала о тебе. — И я, — кивнул ей в ответ Кролок. Торопливым движением она обвила руки вокруг его шеи; теперь её лицо было так близко, что он почувствовал её дыхание, когда она ласково спросила: — Теперь ты мне скажешь, кто ты? Граф улыбнулся. — Разве это важно? Её глаза потемнели. — Я хотела бы знать, кто так меня очаровал. Я ни о чем другом больше не думаю… твой голос постоянно звучит в моей голове, наяву и во сне; каждый день я считаю часы до заката, чтобы только сбежать из дома, и всякий раз, скрепя сердце и возвращаясь обратно, я боюсь, что следующим вечером ты, может, уже не будешь ждать меня здесь. С тех пор как я услышала впервые твой голос, я едва могу выносить свою прежнюю жизнь… — Значит, — серьезно ответил Кролок. — Будет лучше, если я больше не приду. — Нет, — едва не вскрикнула она. — Каким бы порождением тьмы ты ни был, чего бы ты ни хотел от меня, не покидай меня! Она прижалась к Кролоку, будто бы искала у него защиты. — Ты рассказал мне о стольких сказочных вещах, что я теперь понимаю, как бессмысленна и пуста моя жизнь. Я не выдержу больше бытия взаперти здесь, где ничего не изменится, где из года в год всё будет одним и тем же, пока не состарюсь и не поседею… останься со мной, мой тёмный ангел, и позволь мне увидеть все те чудеса, о которых ты говорил! Граф вслушался «Каким бы порождением тьмы ты ни был»… Она поняла куда больше, чем можно было бы ожидать от смертного создания — и всё же была ещё здесь и пыталась удержать его. — Знаешь ли ты, чего требуешь от меня, моя лилия? Как же мне остаться с тобой? Я здесь чужой; я принадлежу миру, настолько тебе неизвестному, что ты и в самых смелых своих мечтах не могла бы нарисовать себе, и я должен вернуться туда. Она молчала, но просьба, которую она не решалась произнести, отчётливо читалась в её глазах. Ожидание подходило к концу; если он позовёт её во мрак, она будет готова пойти следом. Никогда ещё не звучало в его словах столь манящего обещания, как теперь, когда он, наконец, задал ей вопрос, которого жаждал так же, как и она: — Хочешь ли ты пойти со мной в этот мир, Сусанна? Надолго воцарилась тишина, а после она едва слышно выдохнула: — Ты имеешь в виду… что забрал бы меня с собой? Отсюда прочь? Навеки? Кролок склонился к ней так, что его губы почти касались её уха, и ответил: — Это ли не то, чего ты желаешь? Прочь от монотонности, в которой ты заживо погребена до тех пор, пока через несколько коротких, пустых лет всё не закончится, и ты не умрёшь, так и не пожив по-настоящему? Что, лилия моя, если бы я предложил тебе существование, где нет ничего, кроме чар ночи, которую ты так любишь? В котором есть смысл, но нет ни упадка, ни страха, ни боли? Её лицо посветлело. — Я с самого начала догадывалась, что ты не обычный человек. Как часто я мечтала, что когда-нибудь ты появишься и пригласишь меня уйти с собой… Говори, что я должна делать, и я последую за тобой, всё равно, куда! — Есть только одно, что нужно сделать, — мягко ответил граф. — И потому ты не должна бояться, ибо шаг этот легче, чем ты думаешь. Дорога, ведущая ко мне, идёт через смерть… — она вздрогнула, но Кролок вновь заговорил, прежде чем она могла бы прервать его. — Слушай меня, Сусанна, и не бойся! Это лишь смерть твоей человеческой сущности, это не конец, а начало настоящей жизни, жизни, которой ни один смертный и представить себе не может… и удержать. Нам, прошедшим через смерть, больше не нужно бояться её, под защитой мрака мы переживём само время и будем жить вечно. Вот, что ждёт тебя со мной. Так решайся же: краткий миг жалкой жизни смертного существа, в тесноте стен и равнодушии, или вечность во мраке, в окружении красоты ночи! Сусанна медлила. — Нам, прошедшим через смерть, — медленно повторила она. — Значит, ты сделал то же, чего требуешь теперь от меня? Значит, ты… мёртв? Граф кивнул. — Всё, что во мне было смертного, умерло много лет назад. Я, как и ты, моя лилия, был человеком, и мое существование казалось мне столь же пустым и бессмысленным как тебе — твоё. Потому я выбрал новое, бессмертное бытие, где безобразию смертной жизни больше нет места. Сейчас оно открыто и для тебя, Сусанна — если ты только сможешь решиться на это. Она снова взглянула в его в глаза, будто бы хотела увидеть его душу; её улыбка стала знаком и, наконец, он осознал свою победу. — Я не боюсь тебя, мой темный ангел, — вымолвила она, наконец. — Я верю тебе, и решение очень просто… позволь мне войти в ту жизнь, о которой ты говорил! Кролок больше не слушал, всё его существо требовало её. Она тихо вздохнула, но не защитилась, когда его клыки вонзились ей в горло. В мире более не существовало ничего, кроме крови… Только кровь… От начала времён и до конца дней всех бессмертных в их неутолимой жажде влекло одно и то же — желание припасть к сладкому, красному роднику и пить, пока тепло живой крови не наполнит жаром собственные холодные вены; чувствовать биение сердца, позволяющее хоть на время забыть о том, что собственное — давно умолкло, пока и оно, наконец, не начнёт стихать, приближая мгновение, когда жизни можно будет коснуться рукой, привлечь её к себе, и выпить до капли, оставив лишь пустую оболочку. Чудо Мрака, наполняющее бессмертие истинным смыслом, ибо лишь в этот миг можно было почувствовать свободу от объятий смерти и познать, что есть счастье… Многие годы украденная мудрость прародителя хранила Кролока от опасной силы этого мгновения и не давала ему уступить жгучему желанию. Однако её жизнь, эту сияющую, торжествующую жизнь, полную загадочной красоты и необъяснимых мечтаний… эту жизнь он хотел заполучить. Пальцы Сусанны впились в его плечи, однако мало-помалу хватка ослабевала, и, наконец, её руки обессилено упали на землю, чего Кролок, впрочем, вовсе не заметил. Кожа её бледнела, становясь белее снега; голубоватый отсвет лёг на ещё недавно алые губы, так, будто внезапно стало слишком холодно… Пульс становился глуше и замедлялся, словно каждый новый удар давался сердцу сложнее предыдущего. В её крови граф чувствовал силу молодости и знал, что точка невозврата близка как никогда. И всё же он продолжал пить, с неутихающей жаждой высасывать кровь из её сердца, прислушиваясь к его затихающим ударам… пока не раздался тот, усталый и слабый, который, как в то же мгновение подсказал ему древний инстинкт, был последним. Это было мгновение, когда его существование наконец-таки обрело бы смысл. Тело жертвы дрогнуло, едва была выпита последняя капля, и он почувствовал, будто в его руках лежит сама суть жизни, так близко, что схвати её и удержи, и она будет принадлежать тебе вечно… Это было мгновение, которое действительно пробудило бы его к жизни и научило бы тому, что никогда ему не давалось: быть счастливым. Оно было здесь, и оно… …прошло.

***

Минуты становились часами, часы, казалось, длились столетиями, пока граф, затаившись, сидел под старой ивой над телом мёртвой женщины, поникшей в его руках будто цветок. Тепло её жизни текло по его венам, но он чувствовал лишь холод. Он перешёл последнюю черту, за которой ожидал увидеть причину своей жажды, достиг, чего хотел, но эта странная пустота внутри не отпускала… Еле вынырнув из пучины собственных раздумий, Кролок обратил взор на застывшее лицо Сусанны. Никогда прежде не обращал он внимания на то, как менялось лицо человека после смерти; теперь же впервые заставил себя осознать, что происходит с выбранными им жертвами. Розоватый оттенок кожи уступил место восковым краскам смерти, бледные губы искривились в странной улыбке, полные щеки запали, нос, напротив, заострился, став похожим на клюв птицы. Взгляд таинственных зелёных глаз был направлен в никуда, а края обеих ранок от укусов на её шее схватились черноватой коркой застывшей крови. Не удивительно ли, что рядом с тобой всё гибнет, Чёртов сын… Воспоминание о мрачном пророчестве вдруг вспыхнуло так отчётливо, что Кролок едва ли не поверил, будто действительно только что услышал насмешливый голос графа Бреды. Он сердито отогнал от себя эту непрошеную мысль. Нет, она избежит проклятия предка, она просто умерла, чтобы жить. Наконец, не в силах больше выносить невидящего взгляда неподвижных остекленевших глаз, он протянул руку и осторожным, едва ли ни нежным движением сомкнул её веки. Скоро она вновь откроет глаза, и взгляд её наполнится мерцанием Тёмной жизни, и вновь в нём вспыхнет очарование ночи… Было уже далеко за полночь, когда Сусанна, наконец, пошевелилась. Сперва только дрожь сотрясла остывшее тело, затем постепенно разгладились искажённые смертью черты, лицо её стало столь же симметричным, каким оно бывает только у бессмертных. Наконец, она открыла глаза. Она узнала Кролока, склонившегося над ней, и в улыбке её бескровных губ блеснули новообретённые клыки. Встретившись с ней взглядом, граф почувствовал, как все его тайные надежды обращаются в прах… Зелёные глаза блестели холодом бездонного замёрзшего озера. Манящая тоска, мечтательное обаяние, тёмное очарование — всё пропало. Осталось лишь то хорошо знакомое Кролоку выражение, сотни раз виденное им в глазах прочих бессмертных, то же, что было и у него самого — неутолимый голод безжалостного хищника. Позади осталась смерть, но будто из мести за посягательство на её жертву, она забрала всё, что составляло таинственную магию самого существа этой женщины, оставив лишь призрак былой красоты и жизни. Кролок сжал кулаки от внезапно нахлынувшего желания разорвать тишину ночи криком ярости и боли. Долгое ожидание оказалось напрасным, даже ещё хуже: именно то, что привело её к нему, безвозвратно разрушило всё, что он в ней… любил. Сусанне до его мрачных мыслей дела не было. Удивлённо оглядевшись вокруг, она, всё ещё улыбаясь, сказала: — Вот, значит, какое оно, это новое бытие, что ты мне обещал… Даже голос её изменился — исчезла его чарующая мелодичность. Кролок медленно встал и помог подняться Сусанне. Он внезапно ощутил чудовищную усталость, хотя рассвет был ещё не близко. Оставались кое-какие дела, но они уже не казались ему важными. — Теперь ты можешь узнать моё имя, — невозмутимо сказал он. — Я граф фон Кролок. Ты отправишься со мной в замок. Холодные глаза на мраморно-бледном лице Сусанны распахнулись от изумления. — Граф… — протянула она. И рассмеялась. Смех был теперь грубый и злой, в смертной жизни такой никогда бы не сорвался с её уст. — Значит, эти странные истории, что о вас рассказывают, не такие уж и выдумки… Кролок заметил перемену в обращении и счёл её уместной. Она будет одной из его бессмертных подданных, а не спутницей, и раз она знает своё место, что ж, тем лучше. — Что же рассказывают? — О, много всего, — ответила она, пожав плечами. — Что вас никто не видит при свете дня, что вы сведущи в тёмных искусствах, и потому не стареете… что на замок ваш заклятье наложили, и потому молнии ему не страшны… ах, и что отца своего порешили… — Кое-что из этого правда, — улыбнулся Кролок, несмотря на мрачное настроение. – Да. Но я не чернокнижник. Я вампир. Сусанна невольно схватилась за шею. — И вы выпили мою кровь… значит, я теперь тоже… Граф согласно кивнул. — Теперь ты нашей породы. В замке подобных нам ещё множество. Мы мертвы, но восстаём ночами из могил, чтобы пить кровь смертных. Так мы можем победить время. Повинуясь мне, ты, как и все, будешь жить вечно, Сусанна. По тому, как угасла её улыбка, было видно, что она поняла угрозу. Опустив взгляд, она слегка поклонилась: — Я буду послушна, господин. Кролок кивнул, иного он и не ожидал. Все его подданные, смертные или нет, трепетали перед ним; ему хотелось, чтобы она стала исключением, однако существо, которое из неё получилось, того не стоило. И всё же сейчас надо было немного о ней позаботиться: не только потому, что ей ещё предстояло чему-то научиться, а прежде всего потому, что надо было утолить зарождающуюся в ней первую жажду — внезапно охватившая её дрожь была верным признаком. Сусанна внезапно изменилась в лице, будто бы от внезапно нахлынувшей сильной боли. — Что это, — проговорила она, обхватив себя руками и оседая на землю. — Так ужасно холодно… — Жажда, только и всего, — ответствовал граф, и пальцем не пошевелив, чтобы помочь ей. — Время охоты. На мгновение он, было, подумал, что можно унять эти убийственные мучения, которые ему пока ещё прекрасно помнились, парой капель собственной же крови, однако сразу прогнал эту мысль. Уж лучше отнести её в деревню, раз она теперь и шага ступить не может, и найти ей жертву самому, чем подпустить к себе. Она больше не была ему ровней, и ей стоило это принять. Он без труда поднял её, ставшую лёгкой, как пёрышко, и направился в погруженную в сон деревушку. Не было нужды учить её охотиться самостоятельно: она разделит судьбу предков, которые получали только то, что давал им он. Решение запереть Сусанну на кладбище вместе с остальными он принял в ту же секунду, как заглянул ей в глаза после пробуждения. Он не хотел теперь её неотлучного при нём присутствия, ибо она была ему больше не интересна. Однако не стоило отказывать ей в последней любезности. — Мы должны выбрать для тебя жертву. Кого в этой деревне тебе бы хотелось убить? Молчаливое раздумье длилось лишь мгновение, а затем губы её растянулись в злобной улыбке, несмотря на то, что Сусанна была уже так слаба, что едва могла пошевелиться. Голос её прозвучал хрипло, но на удивление спокойно, когда она прошептала: — Есть там один…

***

Незадолго до рассвета Кролок водрузил тяжёлую могильную плиту на место и на мгновение задержался на ней взглядом, погружённый в свои мысли. Вот так. Двадцать лет лелеять мечту… Теперь всё кончено. Яростное шипение отвлекло его от раздумий. Он усмехнулся — прежний единоличный обитатель могилы явно был не рад неожиданному соседству. Что ж, ему до этого дела нет, пусть бессмертные в своих гробах хоть глотки друг другу перегрызут, — не его печаль. А Сусанна этой ночью доказала, что с ней шутить не стоит. Молодая женщина, казавшаяся в смертные свои дни такой кроткой и ласковой, осушила собственного супруга в мгновение ока и, прежде чем граф успел её от него оттащить, вонзила тому нож в горло, скрыв тем самым следы от собственных зубов. Всё это она проделала будто нечто само собой разумеющееся. Что ж, когда придут соседи и обнаружат его в кровати с перерезанным горлом, и узнают, что жена, которую он годами втихую избивал, пропала без следа, никто и не заподозрит, будто в этом деле замешаны какие-то тёмные силы. Пусть она и не оправдала надежд, которые Кролок на неё возлагал, нельзя было не восхититься таким мастерством и осмотрительностью. Может, и это и не плохая идея, сохранить её для вечности. Время покажет. Все эти мысли мелькали в голове графа, пока он, покинув кладбище, спускался в склеп, и чем дольше он размышлял над этим, тем дальше отступало грызущее его чувство горького разочарования, что он испытал, заглянув в глаза Сусанны после её обращения. Напротив, зарождалась уверенность в том, что на его стороне всё время мира и вся красота тьмы, а надежда, не оправдавшаяся в этот раз, оправдается в тысяче других случаев. Так говорил он себе и пытался поверить в сказанное, и всё же где-то глубоко внутри не умолкал тихий голосок, предостерегая, что лучше бы никогда больше не ступать путь, открывшийся ему этой ночью.