Der Karpatengraf

Граф фон Кролок с недовольной гримасой склонился над колыбелью внука. В сотый раз он разглядывал ребёнка и приходил к одному и тому же выводу: жизнеспособность этого младенца, появившегося на свет на два месяца раньше положенного срока, была более чем сомнительна. Малыш был так же белокур и хрупок, как его мать, и, судя по всему, унаследовал и ее хлипкое сложение. И вот этого он так терпеливо ждал? Мысленно старик посылал на голову Маргариты самые ужасные проклятия. Он желал ей гореть в самом мрачном уголке ада, ибо вся надежда рода возлагалась теперь единственно на это хрупкое нечто, тихо хныкающее себе под нос, потому что было не способно даже кричать в полную силу! А в довершение всего, она ещё дала наследнику гордого рода нелепое имя своего отца. Герберт фон Кролок! Даже хуже, чем имя того венгерского святого, в честь которого, тоскуя по родине, нарекла сына жена самого графа Аттилы; к счастью, едва ли кто-то теперь его помнил. Что ж, внуку придётся позаботиться, чтобы его смехотворное немецкое имя забыли точно так же. Если, конечно, он вообще выживет. После рождения ребенка старый граф неистовствовал три дня. Теперь же он только вздыхал при мысли о том, что, как ни крути, а избавиться от сына не удастся, пока жизнь этого младенца, а вместе с ним и дальнейшее существование фамилии, висит на волоске. Исторгнув мысленно очередное проклятие, граф тяжело встал и отвернулся от крохотного свёртка, лежащего в колыбели. Прежде чем уйти, он еще раз оглянулся и смерил пронизывающим взглядом боязливо жавшуюся в углу кормилицу, которую не так давно поспешно доставили под стражей из ближайшей деревни. — Умрёт он — умрёшь и ты, — бросил он напоследок и захлопнул за собой дверь.

***

В тот же самый час сын графа стоял перед низким сводом одного редко посещаемого места замкового двора и колебался, не решаясь войти. Впервые он переступил этот порог почти тридцать лет назад, когда хоронили мать, а после граф приказал замуровать вход. Молодой Кролок хорошо помнил, как работники, едва они с отцом покинули склеп, тотчас же принялись укладывать камни. Ему не рассказали, зачем это было нужно, да он и не жаждал узнать. Склеп был влажной, зловонной дырой, куда и без того никто не стремился попасть по своей воле; со временем он почти забыл, что скрывалось за стеной. Теперь же стена исчезла, а ему навстречу, как и три десятилетия назад, зиял тёмный провал; как и тогда, ему казалось, будто ступив на лестницу, ведущую к графской усыпальнице, он примет участие в каком-то омерзительном представлении. Он со всё нарастающим отвращением рассматривал кованую калитку, которую, как ему сказали, открыли снова два дня назад. Его тогда не было в замке, и теперь это, пожалуй, было уже совершенно неважно. Наконец он всё же решился. Спускаясь по узким скользким ступеням, он уже на полпути подумал, что стоило бы взять с собой факел или хотя бы свечу; было так темно, что идти приходилось вдоль стены. Спуск вёл всё ниже: склеп располагался глубоко под фундаментом замка, на самóй горе. В усыпальнице было немногим светлее, чем на лестнице; через крохотные зарешеченные оконца под потолком проникали слабые красноватые лучи закатного солнца, едва освещая три громоздких каменных саркофага, занимающих практически всё пространство. Чёртов сын безучастно прошёл мимо двух первых и остановился только перед третьим, в котором тридцать лет назад была погребена его мать. Теперь её раздробленные кости покоились за оградой старого кладбища, в тени донжона у северной стены. Такова была последняя участь всех мертвецов их рода — в склепе всегда было место только для троих. Если появлялся новый покойник, другой должен был уступить: останки перемещали на кладбище, где он мог оставаться до самого Страшного Суда. Саркофаг был закрыт новой свинцовой плитой. В такой темноте не удалось бы разобрать надпись, но он и без того знал, чтó там выбито:

Маргарита фон Кролок Умерла на семнадцатом году жизни в лето Господне 1598 Покойся с миром

Странно. Всякий раз, возвращаясь этим летом с долгих прогулок, он уже издалека видел её на крепостной стене, вернее, белокурые волосы, развевающиеся на ветру. Казалось, будто она поднималась на стену в самый день отъезда и ждала там возвращения мужа день и ночь, не спускаясь вниз. Заметив его, она приветственно махала рукой. Он никогда не отвечал ей, но уже начал привыкать к этому своеобразному ритуалу. А теперь внезапно оказалось, что больше она его не встретит. Никогда. За окнами наступала ночь, очертания саркофагов расплывались во мраке. Кролок не смог бы сказать наверняка, сколько он уже простоял перед гробом супруги, когда его угрюмые размышления прервал какой-то тихий звук. Он поднял взгляд и напряжённо вслушался. Едва ли можно было вообразить, будто кто-то решился прокрасться вслед за ним, но он был уверен, что слух его не подвёл — звук был похож на хриплый смех. — Есть здесь кто? — ему показалось, что голос в этом месте звучит совсем по-другому, куда громче, чем обычно, и как-то дребезжаще. Ответом ему был тот же мерзкий смех, а затем послышался каркающий сиплый голос: так мог бы говорить тот, кого мучила сильная жажда. — Не ори, Чёртов сын. Я привык к тишине, а ты так шумишь, что у меня болят уши. Молодой граф склонил голову, словно хищник, учуявший запах добычи. Стемнело настолько, что невозможно было разглядеть ничего уже на расстоянии вытянутой руки, но тем лучше всё было слышно. Сначала ему показалось, будто смех прозвучал где-то прямо рядом с ним, однако, когда раздался этот странный глухой голос, он вполне уверился: звук шёл из неподалёку стоявшего саркофага! Это открытие его нисколько не испугало. На свете не было ни единого живого существа, которого бы он боялся; ещё меньше внимания стоило бы обращать на какого-то живого мертвеца. Каждый из жителей этой неприветливой страны слишком хорошо знал о существовании созданий, скитающихся между миром земным и миром загробным. Люди, по какой-то причине не нашедшие покоя в могиле, иногда являлись живым в виде призраков, если те глухой ночью сбивались с дороги и забредали на кладбище. Кролок попытался вспомнить, кто был погребён в том саркофаге, из которого раздавался голос. — Кто ты? В ответ раздалось злое ворчание. — Ты и сам мог бы знать, Чёртов сын. Я — единственный постоянный житель этого убогого склепа, причём уже почти полтора столетия. При жизни меня звали Бреда фон Кролок, — голос на мгновение стих, а затем добавил. — Так-то. Прародитель. На мгновение Кролок почувствовал, будто холодок пробежал по спине. Он ведь не произносил этого вслух, а лишь подумал… Означало ли это, что его невидимый собеседник просто угадал, или же тот умел читать мысли? Через несколько секунд он всё же снова взял себя в руки; если прародитель действительно мог читать мысли, он не должен подумать, будто внушает ужас. В том, что говоривший был действительно тем, кем представился, сомнений не было; судя по рассказам о нём, не было ничего удивительного в том, что этот человек не позволил смерти одержать над собой победу. Род их был много старше «прародителя»; следы его восходили ко времени основания замка более трёхсот лет назад. Однако Бреда стал первым графом фон Кролоком и распространил своё господство на все близлежащие земли. О жизни его молодой Кролок знал не много: только то, что он высоко продвинулся по службе у валахского воеводы Влада Дракона. Затем граф Бреда достроил замок, превратив его в княжескую резиденцию, и основательно упрочил власть семьи, впоследствии прославившейся как мрачный и жестокий род, коему не посмел нарушить верность ещё ни один из потомков. — Почти ни один, — прервал хриплый голос его размышления. Молодого графа теперь уже не удивило, что прародитель знает обо всём, что ему приходит на ум. — Ты в этом смысле одно сплошное разочарование, Чёртов сын. Знаешь, ты слишком много думаешь. Тот равнодушно пожал плечами. — Если и так, тебе-то что за печаль? — Бóльшая, чем ты можешь себе вообразить, — сердито прошипел Бреда. — Я слышу мысли всех, кто моей крови, ночь за ночью, до тех пор пока они живы, и с тех пор как появился ты, мне нет покоя; я сам удивляюсь, как до сих пор с ума не сошёл от твоего беспрерывного мысленного бормотания! На мгновение он умолк, как будто эта гневная тирада исчерпала его силы, но затем продолжил более спокойно: — Почему ты не можешь просто воспринимать мир таким, каков он есть? Почему ты постоянно ищешь ответы? Ты ночи напролет блуждаешь по лесам как сомнамбула, потому что там тебя ничто не отвлекает от пыток собственного мозга! Есть только один ответ, Чёртов сын — прекращай задавать вопросы! Молодой Кролок не счёл необходимым отвечать ему: свои бесконечные размышления он считал личным делом, и если эти мысли мешали прародителю, то это было проблемой Бреды, а не его. Неожиданно вновь раздался смех. — Уже лучше, Чёртов сын. Ты, оказывается, все же Кролок. А то я уж было начал сомневаться в этом, — прародитель не унимался, смех его стал злобным. — Думал, тебя ничто никогда не проймёт, да? Что на берегах бытия тебя ничто не коснётся? Только посмотри, как мало надо, чтобы напомнить, что сердце у тебя не каменное! Бреда, по-видимому, ожидал какой-то реакции, когда же её не последовало, он настороженно продолжил: — А ты и впрямь уже почти полюбил это белокурое звёздное дитя, так ведь? Тебе нравилось, когда она выбегала тебе навстречу с сияющим взглядом, даже если ты никогда не признался бы в этом. О, нет, ты никогда не позволил бы, чтобы такое заметили; твоя спесь тебе куда важнее. Теперь она мертва, а тебе не осталось ничего, кроме бессмысленного младенца и осознания, что это навсегда, и что пустота, в которой виноват ты сам, будет тебе спутницей весь остаток твоих дней, — прародитель с сожалением цокнул языком. — Твоему отцу следовало бы позаботиться, чтобы она и первой ночи в этом замке не пережила… Кролок поднял голову, что-то в интонациях Бреды его насторожило. Определённо здесь крылось нечто большее, чем просто попытка вызвать его гнев. — Значит ли это, что он повинен в её смерти? Голос прародителя сочился насмешкой. — Тебе бы стало от этого легче? Но я уверен, мы оба знаем, на чей на самом деле счёт нужно записать её смерть — в конце концов, она умерла при рождении твоего сына, так же как умерла мать, ради тебя терпевшая выходки твоего отца и терявшая от этого разум. Не удивительно ли, что рядом с тобой всё гибнет? Любовь к тебе, Чёртов сын, не приносит счастья! — Прекрати меня так называть! — молодой граф очень редко гневался, но теперь был очень близок к этому. Он давно знал, как его прозвали люди из деревни, но ему положительно не нравилось вести долгие беседы с тем, кто обращался к нему так, будто он был приложением к старому графу. — Ох прости, — продолжал ёрничать голос, — но для таких как я это прозвище звучит лучше чем то, как назвала тебя мать. Или ты действительно хочешь, чтобы тебя называли именем короля, водрузившего крест над всей Венгрией? Кролок презрительно хмыкнул. — Боишься креста, прародитель? .. — Ты бы, может, тоже боялся, если бы знал… — начал Бреда, но перебил сам себя. — Нет. Всему своё время. Я так долго ни с кем не говорил, что скатываюсь в болтовню. Что тебе действительно нужно знать: твой отец абсолютно точно в ответе за смерть твоей жены. Так же, впрочем, как и за смерть твоей матери, и не только потому, что вверг её в безумие. До того как он здесь стал хозяином, мальчик мой, в этом замке за сто лет не умер ни один из Кролоков! Сын графа кивнул в сторону крайнего саркофага, о содержимом которого он тем временем вспомнил без раздумий, так что Бреда, если он действительно находился в своём гробу, пожалуй, не мог видеть жест. — И почему тогда вон в том лежит мой дед? — Потому что он был настолько глуп, что позволил туркам себя убить, пока был смертен. В каком-то смысле он был почти таким же глупцом, как и твой отец. Повисла долгая пауза, а затем молодой Кролок медленно повторил: — Пока он был… смертен? — Хорошенького понемножку, — ответил прародитель, будто бы посмеиваясь про себя. — Сначала я хотел бы сказать тебе ещё кое-что, — он внезапно посерьёзнел. — Я очень хорошо понимаю, почему ты позволяешь жизни проходить мимо. Ты эстет, не выносишь безобразия. Но человеческое существование всё равно отвратительная штука, полная грязи, смрада, болезней, упадка и смертей. Уже от одной мысли о том, чтобы во всём этом запачкать руки, тебя бросает в дрожь. Ты добровольно отказываешься от радостей существования, чтобы не приходилось сталкиваться с его чудовищностью. Я не верю, что до сих пор никто этого не разглядел; твой отец меж тем вообще думает, будто у тебя есть что-то вроде совести, после того, что произошло сегодня утром. Кролок помрачнел — эта сцена настолько живо ещё стояла перед глазами, что, пожалуй, прародителю не стоило труда прочесть его воспоминания. Не увидев этим утром на стене замка Маргариту, он сразу понял, что-то случилось. Отец встретил его ещё во дворе и сообщил, что она умерла в родильной горячке. При этом старик также указал на железную клетку, висевшую в углу двора между стенами на паре тяжелых цепей. В ней, скорчившись, лежала кормилица Маргариты, прибывшая с нею с её родины, которую граф, из-за того, что случилось, обрёк на жалкую и мучительную смерть. Молодой Кролок скривился от отвращения — он не понаслышке знал, как это бывает: пленник умирал неделю, а то и больше. Это отвратительное представление, очевидно, приносившее удовлетворение отцу, не вернуло бы к жизни Маргариту, привязанную к своей кормилице, как к матери; ему же оно только бы испортило аппетит на весь день и лишило сна на всю ночь. А потому едва Аттила, тяжело ступая, ушёл обратно в зал, он выпустил женщину из клетки (причём ему пришлось сделать это самому, ведь никто из слуг не осмеливался нарушить приказ графа) и прогнал. Прародитель снова засмеялся. — О да, и ты даже стерпел ради этого винный кувшин, который отец в тебя запустил… он был близок к тому, чтобы убить тебя, понимаешь ли ты это? — Он всегда к этому близок, — равнодушно возразил молодой Кролок. — И то верно. Но сегодня он бы сделал это по ошибке. Ты не испытывал сострадания к женщине, и ты поступил так не из-за Маргариты, я прав? Тебе были прямо-таки отвратительны все эти слёзы и благодарный лепет, когда ты освободил её, а когда она намеревалась целовать тебе руки, ты от неё отшатнулся, как от чумной. Повесь её Аттила, пока тебя не было, ты бы о ней и не вспомнил. Ты просто не хотел, чтобы она гнила в клетке прямо у тебя под носом, — теперь Бреда хохотал уже во всё горло, и шум, раздающийся в склепе, едва не разрывал его потомку барабанные перепонки. — Выглядело, как доброе сердце, сын мой, но это был всего лишь слабый желудок! Кролок не реагировал на его издёвки. Наконец, прародитель успокоился. — Видишь, я понимаю тебя. А если я скажу тебе, что из всего этого убожества есть выход? Я имею в виду иной путь, нежели тот, что выбрала твоя мать, прыгнув с башни. Если твоё отвращение к жизни так велико, зачем же ждать, пока отец воткнёт кинжал тебе в спину, уверившись, что внук пережил детские годы? Ты же знаешь, что когда-нибудь так и случится, ведь теперь ты больше не единственный наследник. — Я знаю, — невозмутимо ответил молодой Кролок; он не решил, намерен ли препятствовать старику в исполнении этого плана. Бреда в своём гробу опять забулькал от смеха. — Любой другой постарался бы его опередить. Но ты… ты в этом графстве не нашёл бы никого, кто бы решился помочь тебе в этом, а сам ты к такому не готов. Тебе достало бы бесстрашия и безбожия, чтобы убить собственного отца, но ты всегда настолько презирал его, что просто брезгуешь сделать это, так ведь? — Кажется, ты уже довольно сказал, — прервал его Кролок с весьма заметными нотками смертельной скуки в голосе. — Я уже час стою в этом тёмном, ледяном склепе, внемля твоей болтовне, и начинаю терять терпение. Чего ты, собственно, от меня хочешь, прародитель? Из саркофага будто бы послышался тихий стон. — Что ж, ладно. Как я уже говорил, есть другой выход — возможность жить и не касаться всего того, что составляет безобразие человеческого бытия — жить без старения, болезней, боли, без границ, заданных смертным телом и без границ, определяемых человеческим духом, — голос прародителя стал мягким, едва не соблазняющим. — Ты бы вознёсся над всем тем, что внушает тебе такой ужас, и, наконец, смог бы наслаждаться всей красотой мира. Ты перерос бы себя самого и всё то, что мешает тебе, и стал бы тем, кем хотел быть, собой настоящим. Тебя бы не мучили постоянные вопросы, потому что все ответы лежали бы перед тобой. Ты мог бы вечно жить той жизнью, коей грезило человечество с начала времён — никакого упадка, никакого конца — никакой смерти. Я предлагаю тебе вечность, сын мой. На мгновение он замолчал, а затем снова заговорил, уже совсем по-другому, сухо: — Ты мне не веришь. — Ни единому слову, — холодно подтвердил молодой Кролок. Граф Бреда вздохнул. — Что ж, в какой-то степени понятно, почему. Твой отец скрыл от тебя всё, что следовало бы знать наследнику нашего тёмного рода; я должен был рассказать тебе сначала мою собственную историю. Ты знаешь, кому я служил при жизни? Да, ты знаешь, но не всё, а только то, что и другие, слишком мало. — Ты был полководцем у Влада Дракона. — Да, был. Влад II Дракон был великим князем, внушавшим трепет и подданным, и врагам; однако же, моим настоящим господином был его сын, Влад III. Он назвался сыном дракона, в честь отца, но тебе он известен под прозвищем, доставшимся ему от турок: Влад Цепеш — Колосажатель. Кролок задумался. Ему казалось, будто бы он слышал это имя в самом раннем детстве; с ним связывались ужасные легенды, которые он тогда не понял и о которых до сего дня больше и не вспоминал. — Создания подобные ему и мне, существовали с тех пор, как появились люди, — продолжал голос, — но Влад Колосажатель стал первым из нашей породы, кто сумел подчинить себе силу мрака. Я был главнокомандующим его личной охраны, его тенью, если тебе будет угодно; я всегда был там, где он, сотни раз рисковал жизнью ради него, и, в конце концов, он посчитал меня достойным Тёмного дара. Однако прежде чем я дам тебе ответ на эту загадку, скажи: понимаешь ли ты, что есть вампир? Этот вопрос удивил молодого Кролока. — Крестьяне немало о них говорят… Вампиры, по их словам, возвращенцы с того света, падальщики, не нашедшие покоя в смерти; днём они лежат нетленными в могилах, а ночью выходят, чтобы охотиться на живых и пить их кровь. Считается, что это слабые, трусливые существа, которые бегут от запаха чеснока. Ещё они неспособны пересечь проточную воду и могут войти только туда, куда их пригласят. — Так было когда-то, — серьёзно возразил прародитель. — И такие создания всё еще существуют, где-нибудь на деревенских кладбищах. Однако Влад Цепеш познал, какие возможности даёт такое существование тому, кто достаточно силён, чтобы использовать Тёмный дар. Помимо бессмертия… — Влад Цепеш уже сто лет как мёртв. — Нет, мёртв он уже почти сто пятьдесят лет, и именно в том смысле, в каком ты подразумеваешь. — Бреда снова вздохнул. — Если бы только он не отослал меня… но он приказал мне возвращаться на родину, и основать там твердыню для нам подобных. Мне это удалось, он же потерпел неудачу. Милость дьявола непредсказуема - да, я же забыл, что ты не веришь ни в бога, ни в дьявола. — А ты? — Я больше не уверен в том, что их нет. Впрочем, для тебя это всё равно никакой роли не играет. На этот вопрос Тёмный дар не даст ответа. Я бы сказал, на некоторые вопросы их попросту не существует. Но, боюсь, я снова говорю загадками. — Пытаешься мне дать понять, будто ты — вампир? — покачал головой Кролок. — Не только я, сын мой, — с усмешкой в голосе проговорил Бреда, — весь наш род, вплоть до твоего деда и его потомства. Все они в своё время отказались от своего смертного существования, чтобы воскреснуть во мраке и жить вечно. Кролок нахмурился. — Ты только что сказал о смерти Колосажателя, а если бабьи сказки — правда, получается, есть дюжина способов убить вампира. Он не выносит солнечного света, святой воды, распятия, его можно сжечь, вонзить кол в сердце или замуровать его, чтоб он умер от жажды… — Полегче, — прервал его прародитель. — Полегче, мальчик мой. Все сказки правдивы лишь наполовину. Не знаю, что там с пиявками с деревенских кладбищ, но вампира подобного Колосажателю совсем не так просто убить — хотя это слово и не слишком подходит, потому что мы уже мертвы; всё человеческое в нас умирает в то мгновение, когда мы вступаем во мрак. Кресты и святая вода — не более чем помеха для нас, а никак не орудие истребления. Кол в сердце может лишь парализовать, и то ненадолго. Огонь также не может сильно навредить, если только не развеять пепел на семи ветрах, а иначе мы снова принимаем прежний вид, так же, как после любого повреждения, даже после расчленения. Можно замуровать вампира, — тут в голосе прародителя послышались особые нотки, — И держать его под стражей на протяжении веков, но он не умрёт от жажды. Вампирам действительно нужна кровь, чтобы жить, но если крови нет, они только слабеют; уж поверь мне, многолетняя жажда — не самое прекрасное ощущение, но от этого мы не умираем. Бессмертие заложено в самом нашем существе. Над нами властен лишь свет солнца, только он способен убить нас… так же, как Влада Цепеша, — голос Бреды зазвучал почти скорбно. — Если бы он только не отослал меня… Он попал к руки туркам, и те посадили его на кол, как прежде он сажал их тысячами, а на рассвете солнце сожгло его дотла. Он был великим человеком и заслуживал вечности больше, чем любой другой. Кролок протестующе поднял руку, будто призывал собеседника к молчанию. — Ты всё говоришь о вечной жизни в красоте и о силе, которой, якобы, владеют почти все мои предки. До сих пор я, однако, что-то не замечал ничего, кроме безмолвного погоста и голоса из смрадного склепа, куда никто не заходил вот уж тридцать лет. Где та жизнь, о которой ты говоришь? Что же ты не живёшь ею, если она и в самом деле такова? — Потому что я заперт, болван, так же, как все остальные на кладбище. Зачем, ты думаешь, я тебе всё это рассказываю? Мне нужна твоя помощь! Он смолк, но вскоре засмеялся. — Стоило сказать тебе об этом сразу — теперь-то ты мне, по крайней мере, веришь. — Я вижу, что тебе нужна моя помощь, — холодно возразил Кролок. — Во всём остальном я не уверен. — Адское пламя, ну и потомки! — казалось, во второй раз за эту ночь Бреда, готов был рычать от злости. — Ты и впрямь не лучше отца, Чёртов сын! Тот не желал лишиться света и отказывался жить без вина и женщин. Собственно, мне стоило бы знать об этом, но я и представить не мог, чтобы наследник моей крови оказался бы настолько паршивой овцой. Он умудрился скрыть от меня свои планы, поэтому я просто не был начеку. Когда твой дед погиб, он стал здесь господином и приказал замуровать все могилы предков на кладбище; меня же, древнейшего и сильнейшего из них, запер в склепе, в моём же собственном саркофаге. Он не убил нас, потому что думал, что мы всё же можем когда-нибудь пригодиться ему, но мы заперты. Уже сорок лет, Чёртов сын, мы лежим в своих гробах, и с каждой ночью усиливается наша жажда. Горе предателю, если мы когда-нибудь вновь обретём свободу! — Почему же вы сами не освободились? Ведь говорят, что вампир обладает силой двадцати человек? — Твой отец безумец, но не глупец. Раствор, скрепляющий камни над нашими могилами, замешан на святой воде; ни один вампир не в состоянии разбить такой замок. Я был единственным, в ком он не был уверен, поэтому над лестницей повесили распятие; кресты на решётках окон ты, я думаю, тоже видел. Только смертный мог бы положить конец нашему заточению. — И зачем бы смертному вам помогать? — Причин множество. Мы бы предложили ему жизнь, о которой он и мечтать не мог. Сейчас мы кажемся тебе уязвимыми, но ограничения нашего существования смешны по сравнению с преградами, стоящими перед смертными. Истинную красоту можно увидеть только глазами ночи — так же, как и настоящая жизнь возможна только в темноте. На твоём месте я бы ещё кое о чём не забывал: в любой войне побеждает, в конце концов, тот, на чьей стороне время. Можешь ли ты представить, как это, когда у тебя в запасе целая вечность? Кролок тем временем медленно, на ощупь, двинулся к лестнице. — Довольно на сегодня с меня твоих историй, прародитель. Я подумаю обо всём, что ты мне сказал, прежде чем решу, хочу ли дальше тебя слушать. — Иди же, сын мой, — голос из саркофага звенел насмешкой. — Размышляй, благо, есть над чем. А как надоест, приходи снова. Я определённо буду здесь, и моё предложение по-прежнему будет в силе. Моя свобода — за твоё бессмертие.