Der Karpatengraf

Старый граф отвернулся от окна, бормоча под нос проклятия. Шаги у ворот стихли; двор замка был пуст, и только тени каменных химер, украшавших галерею и фронтон, падали на разбитую мостовую. Он снова ушёл, а вернётся, верно, только через несколько дней, безмолвный, без проблеска каких-либо эмоций на лице и безразличный к гневным попрёкам старика. Граф Аттила фон Кролок схватил стоящий рядом кубок с красным вином и залпом осушил его. Это не помогло; гнев всё не утихал. Не впервые он сгоряча желал, чтобы у него был второй сын, всего один, но другой, дабы только избавиться от существующего и при этом не обречь род на вымирание. Конечно — старик поморщился — была и без него целая вереница более или менее живых представителей фамилии, но о них он даже думать не хотел. Приходилось довольствоваться сыном, коего он искренне считал самым провальным из всех своих деяний. Эта мысль беспокоила его больше, чем он мог бы признать. Она отдавала вкусом поражения, чувством, которое никогда не было ему знакомо. Аттила фон Кролок был известен не только своим бесстрашием, но и тем, что все боялись его. Подданные его сурового, мрачного графства, расположенного в ледяных объятиях Южных Карпат, где зима длилась семь месяцев в году, не сумев избежать встречи, склонялись перед ним до самой земли и исполняли все его приказы с такой поспешностью, которая явственно говорила об угрозе последствий за любое промедление. Турки, против которых он воевал в дни своей молодости, называли его шайтаном, то есть чёртом, и это прозвище так и осталось с ним. Воспоминание о былом немного развеселило его. Кролок Чёрт! Славное и заслуженное прозвище, даже несмотря на то, что всё связанное с богом или дьяволом было ему глубоко безразлично. Имя это было хорошо тем, что нагоняло страх почти такой же сильный, как и тот, кто носил его. Граф еще не встречал человека, который не побледнел бы, взглянув ему в лицо. Кроме собственного единственного сына. Кролок, Чёртов сын. Крестьяне в деревнях называли его так столь давно, что настоящее имя было, верно, предано забвению. Сын внушал трепет не меньший, чем отец, однако все сходились на том, что он был иного склада, нежели старый граф. Граф Аттила был человеком дикой жестокости, громогласный и буйный, непредсказуемый и известный своими внезапными вспышками гнева, которые при случае очень быстро могли закончиться кровопролитием. Сын его, напротив, был холоден как лёд. Аттила прежде был весьма хорош собой — высокий и мощный, со смоляной бородой, копной иссиня-чёрных волос и пламенным взором тёмных глаз. Сын статью походил на отца, но при этом был удивительно некрасив. Сумрачные, глубоко запавшие чёрные глаза, пожалуй, особенно выделялись на его угловатом, гладко выбритом лице с широким, почти безгубым ртом над выдающимся подбородком; жидкие волосы начали седеть, едва ему минуло двадцать лет. Чёртов сын был храбрым воином, как и отец, о чём свидетельствовали шрамы, ещё больше искажавшие его черты; шрамы говорили и о не меньшей его жестокости, но в нём не было и следа отцовского огня. Голос графа Аттилы, истощённый годами командования на полях сражений, а от вина ставший надтреснутым и хриплым, всё ещё наполнял собой весь замок, когда тот смеялся или ревел в ярости; голос сына, который можно было услышать куда как реже, был более мрачным, спокойным и сдержанным, и столь же безжизненным, как и его глаза. Поступью старый граф походил на усталого медведя; сын же его двигался мягко, будто кот, вышедший на охоту. Он никогда не смеялся, не проявлял нетерпения, не говорил громких слов, и единственным чувством, чаще всего отражавшимся на его лице, было убийственное равнодушие. Граф презрительно сплюнул на каменные плиты — живой труп, а не человек! Если бы старик не видел его только что при солнечном свете, то, наверное, уже давно преисполнился бы сомнений на сыновний счёт. Где шлялся этот лентяй, покидая замок? Он охотно бы поверил, что тот проводил время с какой-нибудь деревенской девчонкой, но все слишком хорошо знали, что это было не так. Конечно — Аттила гневно рявкнул про себя — дело было не в том, что девушки прятались от его наследника, как когда-то от него. Напротив. Женщины глядели ему вслед, стоило им хотя бы однажды увидеть молодого графа; что-то в его мрачном облике притягивало их, будто огонь мотыльков. Однако, так или иначе, ему это было безразлично, если он вообще что-либо замечал. Парень, думал Аттила с насмешливым удовлетворением, уже не так молод; ему далеко за тридцать, а седина внешне только прибавляет лет. Через пару годков возраст ему напомнит о себе ломотой в костях так же, как и мне — если, я не убью его раньше. Может, сын мой, ты уже позаботился о том, чтобы я вскорости перестал в тебе нуждаться. Будто бы в ответ на его раздумья в проёме двери тотчас же появилась хрупкая женщина, почти еще девочка. В руках она держала глиняный кувшин, довольно тяжёлый для неё. — Ещё вина, отец? — спросила она, робко улыбнувшись графу. Старик покровительственно кивнул ей и протянул пустой кубок. Пока она наливала вино, он благодушно разглядывал её округлившийся живот и раздумывал, сколько же ещё пройдёт времени, пока она родит желанного наследника, его преемника, будущего графа фон Кролока, который упрочит положение семьи и, наконец, позволит отправить незадавшегося отпрыска к ему подобным — в ад. В сотый раз он в глубине души восславил тот час, когда девушка переступила порог замка — хотя при первой их встрече он подумал, что предпочёл бы свернуть её цыплячью шею. Он за немалое вознаграждение поручил одному из своих старых товарищей по оружию, дворянину из немецкой благородной фамилии, осевшей в Венгрии, найти своему сыну хоть сколько-нибудь подходящую невесту. Молодого графа подобные вещи, по-видимому, не заботили, а продолжение их рода меж тем было под угрозой. Когда венгр известил его, что привезёт вскорости то ли шестую, то ли седьмую дочь одного немецкого графа, старый Кролок, представив, к чему приведёт союз с его сыном, решил было, что подобная кровь будет только вредна, и уже подумывал жениться на ней сам. Но, разумеется, отказался от этой идеи, только увидев её. Об руку с венгром просеменило в замковый зал невысокое, белокожее, тощее существо с волосами цвета льна. Сопровождающий, едва заметив, как краска гнева заливает лицо старика, тут же поспешил ретироваться. Это голубоглазое создание, едва ли видевшее больше пятнадцати зим, пропищало заученную приветственную фразочку; граф в ответ только недовольно рыкнул и с нескрываемым злорадством препоручил эту пародию на женщину сыну. Да уж, он бы посмотрел, что тот с ней будет делать, впрочем, какая разница, с наступлением зимы она всё равно увянет как поздний шиповник. Однако снова наступило лето, а она всё ещё была жива. А зимой, произошло такое, что более благочестивый человек, не такой, каким был Кролок, наверное, назвал бы чудом. Не только то, что маленькая Маргарита с её быстрыми ножками и проворными ручками медленно, но верно поставила с ног на голову всё в замке и превратила мрачную, старую крепость во что-то действительно похожее на дом аристократической фамилии. Своей всегда спокойной улыбкой, тихим, терпеливым лепетом и сдержанной заботой она добилась того, что её почти полюбил даже свёкор, жена которого много лет назад бросилась с донжона, не вынеся жизни с ним. Конечно, это также означало, что она сносила множество пощёчин, кои старик, будучи в дурном настроении, обыкновенно раздавал слугам, на свою беду попавшимся на глаза; и всё же, даже бледнея от страха при виде того, как старым графом вновь овладевает гнев, она не изменяла своей мягкой приветливости — как огонь свечи, сопротивляющийся штормовому ветру. Со временем пощёчин становились всё меньше, и старик постепенно вынужден был признать, что существование определённо стало приятнее, с тех пор как Маргарита вошла в их дом. Однако самым странным было то, что, казалось, все обитатели замка были согласны с этим — в какой-то мере, даже его сын. Ожидания графа не сбылись — его мрачный отпрыск не напугал её, практически ребёнка, до смерти. Напротив: с первого дня Маргарита проявила к своему супругу, более чем вдвое её старшему, спокойную, ненавязчивую, но стойкую симпатию. Не сказать, чтобы он как-либо отвечал на её расположение — большую часть времени он вообще не обращал на жену внимания, но он выносил её присутствие, а это уже было куда больше, чем граф Аттила считал возможным. В памяти старика ещё свежо было воспоминание о ледяном ноябрьском вечере, когда он, как и всегда с наступлением темноты в это время года, сидел с кубком подогретого вина перед огромным камином в зале. Сын тоже спустился из своей каморки, расположенной в одной из башен замка, что и в разгар зимы-то было редкостью; приходя, он часами сидел без движения на скамье у камина и, нахмурившись, пристально смотрел на пляшущее пламя, а после снова исчезал так же безмолвно, как появился. Тем вечером Маргарита, дрожа от холода, несмотря на подбитое мехом платье, тоже явилась в зал, пришла заменить кубок старому графу. Аттила думал, что она сразу же снова уйдёт, но она, как ни в чём не бывало, уселась у огня рядом с мужем, прижавшись к его плечу, как озябший котёнок. Граф удивлённо моргнул — не столько из-за дерзости невестки, а больше оттого, что сын не оттолкнул её или не отреагировал как-то ещё на её присутствие — но она осталась там же, где и была. Дальше — больше. Когда на следующий день после захода солнца Аттила уютно устроился перед камином, в зал вошла Маргарита с книгой в руках. Старик, едва осиливший алфавит, скорчил пренебрежительную гримасу; однако если работа по дому была сделана, и она не забывала вовремя подливать вино в его кубок, что ж, пусть уткнётся в свои бумажки. Довольно долго тишину комнаты нарушали лишь треск горящих поленьев да шелест переворачиваемых страниц; однако затем из северной башни послышался скрип двери на не смазанных петлях. Граф обернулся и, увидев сына, не поверил своим глазам. Два вечера подряд! Граф Аттила не мог припомнить подобного прежде. Молодой граф, храня своё обычное непроницаемое выражение лица, не колеблясь, уселся рядом с женой на своё привычное место на скамейке, а Маргарита… Маргарита улыбнулась. Так и повелось. Каждый вечер, пока вьюга завывала над крепостными стенами, эти трое в мнимом согласии собирались перед зажжённым камином. Старик пил; его сын пристально смотрел на огонь, а Маргарита, прислонившись к его плечу, читала при мерцающем свете огня книгу, покоящуюся на её коленях. Когда однажды ветер, бушевавший снаружи, стих, она, будто не желая мириться с тягостным молчанием зимней ночи, начала читать вслух. Никто не запрещал ей этого, и так оно и вошло в привычку. Всю оставшуюся зиму её тихий, мягкий голос ночь за ночью прогонял тишину из большого зала; она рассказывала о множестве диковинных вещей, о которых старый граф никогда не слышал, и ему казалось, что это не самый плохой способ убивать время скучными зимними вечерами. Сын был, очевидно, того же мнения, потому как он и дальше каждый вечер, сидя у огня, спокойно терпел белокурую голову на своём плече и внимательно слушал истории Маргариты. Графу было в высшей степени безразлично, как его сын относится к собственной жене. Важно ему было лишь то, что живот Маргариты рос, и что весной, наконец, должен был родиться внук. Что могло бы быть как-то иначе, старику даже и в голову не приходило — она подарит ему внука, которого он сможет сделать наследником, воспитав его по своему разумению, не так, как неудавшегося сына, которого, верно, испортила его сумасшедшая мать, пока он был в военных походах. Аттила с довольным видом вновь осушил кубок, только что наполненный его невесткой. Дай мне здорового, сильного внука, голубка, чтобы я смог избавиться, наконец, от твоего супруга — для тебя это не станет великой потерей. Резкий дребезжащий звук рывком вернул старика к действительности. Маргарита выронила кувшин, который как раз собиралась поставить на стол; среди черепков по каменным плитам пола, будто лужа крови, растекалось красное вино. Граф хотел уже поддаться гневу, но взглянув на невестку, умолк. Маргарита с исказившимся от боли лицом съёжилась, обхватив себя руками. — Отец… ребёнок… — выдохнула она, прежде чем осесть на пол. Довольная ухмылка, осветившая на мгновение мрачное лицо графа Аттилы, означала, что долгое ожидание подходило к концу.

*День гнева