Der Karpatengraf

Молодой Кролок любил ночь. Ещё ребёнком он не боялся темноты; иногда, звёздными зимними ночами он, к ужасу его чересчур боязливой матери, залезал на самые высокие зубцы крепостной стены замка и очарованно смотрел, как преображал бледный лунный свет старые, тронутые временем камни, как будил к таинственной жизни каменные лики и химер, украшавших галерею. Вокруг, в холодном голубом свете, мерцали очертания заснеженных лесов и холмов; над землёй, надо всем, что днём казалось таким тоскливым и однообразным, будто бы раскидывалось покрывало неземной красоты. Летом, сутками не появляясь в замке, он часто сидел после заката на берегу пруда или ручья, наблюдая, как серебряный лунный свет мерцает на глади воды, и слушал ночную песню леса, наполнявшую тишину мириадами тихих звуков. Ночная жизнь казалась ему прекрасной: стрекотание сверчков в траве, кваканье лягушек в трясине, беззвучный полет летучих мышей, пламенеющие впотьмах глаза рысей, вышедших на охоту, уханье сов и вой волков вдали — всё это составляло великую гармонию, в которой не было ни единого неверного звука, способного разрушить колдовство ночи. Тёплое спокойствие летнего сумрака пьянило так же, как и морозно-неподвижное молчание зимнего мрака, но больше всего Кролок любил ночные бури. Когда зимой вьюга завывала над крепостными стенами, он стоял у окна своих покоев в одной из башен замка и, слушая бушующую песнь ледяного ветра, всматривался в вихрящуюся темноту сквозь освинцованные стёкла, с которых прежде приходилось соскоблить покрывавшие их плотной коркой ледяные узоры. Весной, когда бури, приходившие с тёплыми ветрами, растапливали снег, он проводил все ночи в лесах, где даже древние деревья склонялись под мощью урагана, и стонущий шум их крон вновь и вновь заглушал треск ломающихся сучьев. Если же летом приходила непогода, Кролок в сумерках поднимался на главную башню замка и напряжённо следил, как разрастались на серно-жёлтом горизонте тяжёлые серые тучи, как поглощали они последний луч солнца, а затем свет звёзд и луны, до тех пор пока не начинало казаться, будто весь небосвод состоит из одной лишь беззвучной, грозной черноты. Он подставлял лицо сумасшедшему свежему ветру, треплющему его волосы и плащ, и ждал первой молнии, которая раскалывала темноту и на долю секунды растворяла весь мир в чистом сиянии, отчего грохочущая тьма после казалась только чернее. Когда стихия начинала свой дикий танец, и его окружали лишь молнии, гром, вой ветра и хлещущий дождь, ему казалось, будто он может схватить бурю; он протягивал руки навстречу бушующим небесам и… смеялся. Его смех тонул в неистовстве сил природы прежде, чем мог быть услышан кем-либо из смертных существ; и люди, прячущиеся в такие ночи за стенами своих домов, оставались при убеждении, будто сын графа Аттилы не умеет смеяться. Слуги в замке, конечно, знали, что все ненастные ночи он проводит на стенах донжона, а от них об этом узнали и крестьяне из деревень в долинах. Так появилось суеверие, будто вот уже более тридцати лет ни одна молния не ударила в главную башню графского замка, хотя тот и располагался на вершине холма, возвышающегося над близлежащими лесами. Молодой Кролок, должно быть, поистине чёртов сын, говорили друг другу деревенские, зажигая громовые свечи, иначе кто же ещё хранит его от опасностей, которые настигают простых смертных; так мрачных легенд о наследнике графа становилось всё больше и больше.

***

Ночь, когда Кролок получил таинственное предложение графа Бреды, была теплой, а на небосклоне ничто не предвещало бури. Однако, покинув склеп, он медленно взошёл по каменной лестнице, ведущей к главной башне. После тесноты усыпальницы ему казалось, будто мыслям, роящимся в его голове, нужен простор. Слишком многое из того, что сказал прародитель, походило на истории, которыми издавна в непогожие вечера пугали друг друга жители Карпат. Конечно, большинство этих историй Кролок всегда считал сказками суеверных старух, но всё же должно было произойти что-то из ряда вон, если в склепе, куда никто не заходил тридцать лет, из замурованного саркофага раздавался голос! Могла ведь в словах Бреды быть хоть капля правды? В конце концов, будь прародитель действительно тем существом, о котором говорил, он преследовал бы, прежде всего, одну цель — обрести свободу, — за достижение которой несколько фантастических обещаний были недорогой ценой. Чем дольше Кролок думал об этом, тем сильнее становилось его убеждение — Бреде ни в коем случае не стоит доверять — и если он, лёжа в своём саркофаге, услышит эти мысли, тем лучше. Пусть знает, что ему придётся стараться усерднее, дабы уговорить потомка открыть двери его темницы. Если же Бреда не лгал… У Кролока закружилась голова, едва он попытался оценить возможности, открывающиеся ему в этом случае. Существование без всех этих мерзостей, отравлявших его жизнь с самого раннего детства, без людей, дёргающих его со всех сторон и ни на минуту не оставляющих в покое, сколько бы он ни пытался от них ускользнуть… было возможно? Такое существование, в осмысленности которого не возникало бы сомнений, и где безобразие дня навсегда сменила бы красота ночи? Неужели он действительно нашёл выход из этой тюрьмы, именуемой человеческой жизнью? Только когда небо на востоке окрасили лучи восходящего солнца, Кролок понял, как долго он уже стоит на стене, погружённый в свои раздумья. С неудовольствием он заметил, что так и не пришёл к какому-либо решению. Следующая ночь должна была расставить всё по местам. А пока он впервые осознанно наблюдал восход солнца. Раньше он всегда скрывался в своих покоях, едва наступали предрассветные сумерки, и спал почти до полудня; сегодня же он оставался на стене, пока раскалённый диск не поднялся над горизонтом, погасив пламенеющую утреннюю зарю нежно-синими красками наступающего дня. Только после этого он спустился по узкой лестнице во двор. Замок постепенно оживал. Встретившиеся ему дворовые слуги расступались перед ним, низко кланяясь; судя по их взглядам, они были весьма удивлены — никто никогда прежде не видел графского сына в эти часы. Кролок же их и не заметил вовсе, поражённый осознанием, пришедшим к нему там, на стене, во время восхода солнца: ему показалось, будто он вполне смог бы провести остаток дней в темноте, и никогда не пожалел бы об утраченном свете дня.

***

— Ты всё ещё не знаешь, стоит ли тебе мне верить. Но, однако же, снова здесь. Что ж, какое-никакое начало, — голос Бреды звучал спокойно, даже почти весело. — Ты и дальше хочешь разговаривать с голосом из саркофага. Поверь, мне такая беседа нравится еще меньше, чем тебе. Я желал бы, наконец, получить возможность тебя рассмотреть, мой мальчик; я знаю о том, как ты выглядишь, только из мыслей твоего отца, и, должен сказать, он тебе совсем не льстит, — тут в голосе прародителя послышалась усмешка. — Однако же, если и так, не беспокойся — вампира его отражение не пугает. Кролок понял его шутку и не счёл её особо удачной. — Это правда, что вампиры не отражаются ни в воде, ни в зеркале? — Да, конечно. Я понятия не имею, отчего так. Мы отбрасываем тень, как и смертные, и нашим голосам вторит эхо, но отражение… ну, вот так. Ты переживёшь эту потерю, Чёртов сын; если ты действительно выглядишь так, как представляется твоему отцу, ты, пожалуй, и без того не смотришь в зеркало без особой нужды. — Я здесь не для того, чтобы рассуждать о зеркалах, прародитель! — в голосе Кролока послышалась заметная резкость, неожиданная и для него самого; обычно он лучше себя контролировал. Что-то в болтовне предка выводило его из равновесия. — Отлично, — воскликнул Бреда, судя по голосу, крайне довольный; было не до конца понятно — то ли он соглашался со словами Кролока, то ли радовался тому, что вывел его из себя. — Ты пришёл, чтобы я рассказал тебе, какова Тёмная жизнь. Итак, спрашивай меня обо всём, что только приходит на ум. Вообще-то, Кролок думал, что весь этот театр был бы излишним, ведь прародитель заранее знал о каждом его ещё не произнесённом вопросе. — Как на самом деле человек становится вампиром? — Ты об этом и так довольно слышал. Для чего мне объяснять тебе это ещё раз? — То, что рассказывают, не может быть правдой. Крестьяне говорят, будто каждый укушенный вампиром становится ему подобным, но это невозможно. Если бы действительно было так, в мире вскоре бы остались одни лишь вампиры, и ни единого смертного… — …и бессмертным пришлось бы вцепиться друг другу в глотки, — добавил Бреда. — Ты прав, сын мой, но, тем не менее, истории эти — абсолютная правда. Для каждого, кто умирает от укуса вампира и после этого больше не встречается с лучами солнца, начинается новое, тёмное существование. Ты понимаешь, что это означает. Мы не заинтересованы в том, чтобы нам подобных было слишком много — ведь не может быть хищных птиц больше, чем мышей. Можно помешать обращению жертвы — оставить в ней, например, немного крови, достаточно, чтобы жизнь ещё теплилась, и убить другим способом, проломить голову, скажем, либо сделать ещё что-нибудь в этом роде. В нашем бытии, однако же, ничто не может сравниться с мгновением, когда с последней каплей крови ты выпиваешь смертную жизнь человека, и вся она будто растворяется в тебе;, но для этого нужно подгадать подходящий момент. В голосе прародителя вновь послышалась усмешка. — Как видишь, некоторые наши проблемы удручающе похожи на трудности простых смертных… — Кролок не отреагировал на двусмысленность, Бреда вздохнул и продолжил. — Поэтому я предпочитаю другое решение. Если я хочу выпить мою добычу до капли, я жду предрассветные часы. Тогда, кстати, и смертные уже гораздо менее настороженны; они боятся полуночи, но чем ближе утро, тем увереннее они себя чувствуют. Поймав и выпив до капли одного из них, просто оставь его на открытом месте. Обращение занимает какое-то время; пока жертва придёт в себя, наступит день, а как только переход завершится, лучи солнца оставят от неофита только кучку пепла. Наступило довольно долгое молчание, Кролок размышлял. — Если я освобожу тебя из саркофага, ты выпьешь из меня всю кровь… — …и здесь, под защитой склепа, ты снова проснёшься и станешь одним из нас, — продолжил прародитель. — Однако, я бы сделал так, только если бы ты сам того захотел. — Иначе ты бы просто меня убил. — Я сделал бы это, да, потому что от жажды я едва соображаю. Эдак ты и вовсе, пожалуй, не откроешь саркофаг, если решишь не принимать моё предложение. Запомни одно, Чёртов сын, Тёмная жизнь — это ценный дар, а не проклятие; и дар этот не вручают насильно и не раздают кому попало. Так учил меня Влад Цепеш. Нас, избранников ночи, не должно быть много, чтобы власть наша над смертными была несомненна. Обращать следует только тех, кто того желает, и тех, кого мы сами сочтём достойными. Как бы ни велика была моя жажда, я никогда не предложил бы тебе бессмертие в обмен на свободу — если бы не знал, что ты достоин присоединиться к своим предкам. Голос Бреды стал серьёзным, как никогда прежде. — Всё, что я сказал тебе, правда. Я клянусь в этом адом, огнём и кровью; это наивысшая из всех клятв для созданий тьмы. А коль ты не веришь в адское пламя, уж силу-то крови ты познаешь, став одним из нас. Прародитель замолчал, будто услышал какой-то шум. — Нет, сын мой, — продолжил он спокойно, и Кролок понял, что Бреда только что увидел те картины, что невольно нарисовало его воображение. — У тебя неправильные представления о крови; это искажённое восприятие смертных. Глазами вампира ты узришь настоящую природу всех вещей. Кровь — это не смрад поля брани, не капли на лезвии меча, не чёрная корка на гниющей ране. Кровь — это суть жизни, её тепло, её красота. Поэтому мы, те, чьи сердца больше не бьются, так зависимы от тёплой крови смертных. Без крови мы замерзаем; мы не умираем, но теряем нашу силу и нашу жизнеспособность. Кровь людей даёт нам возможность существовать, презрев границы человеческого бытия. Наши чувства острее, наши ощущения ярче, мы сильнее; наши бессмертные глаза видят глубже, мы зрим то, что скрыто, чего не разглядеть и при свете солнца. Я вспоминаю свою смертную жизнь, и мне кажется, будто долгие годы я жил с пеленой на глазах; только тьма научила меня, что значит жить. И тебе не жить иначе, вот увидишь, ведь в глубине себя ты давно принял решение. В тот момент, когда прародитель произнёс последние слова, Кролок уже знал, что Бреда прав. Он принял это решение, ещё когда ему стало ясно, что он смог бы отказаться от света дня; оно стало окончательным, как только он снова вошёл в склеп. Он явился не для того чтобы задавать вопросы, а чтобы принять предложение; он понял это только теперь. Вновь раздался смех прародителя, на этот раз, однако, не злобный, а почти сочувственный. — Ты очень скоро научишься понимать себя, так же, как и окружающий тебя мир. Скоро, сын мой, ты найдёшь то, чего, сам не зная, искал всю жизнь. Но этот шаг должен быть обдуманным. Иди снова наверх, к свету, проведи свой последний день смертного бытия, попрощайся с солнцем;, а затем приходи в третий раз и открой двери моей тюрьмы. Всё остальное предоставь мне. Прежде, чем закончится ночь, для тебя начнётся вечность.

***

Все последующие столетия Кролок не мог воскресить в памяти свой последний день смертного бытия; воспоминания о нём были смутные, похожие на размытую дождём картину, потерявшую все контуры. Он ни с чем не прощался, ибо ничто не имело для него особого значения. Довольно долго он простоял над колыбелью сына, ища в лице спящего ребёнка хоть что-нибудь, что смогло бы заставить его передумать. Тщетно. Его отсутствия он тоже не заметил бы. Остаток дня он бесцельно бродил по лесам и в какой-то момент вышел к небольшому озерцу. Его сверкающая в свете послеполуденного солнца поверхность была гладкой и неподвижной, будто расплавленный металл или зеркало. Почти против собственной воли Кролок остановился. Встав на колени у самой кромки, он медленно склонился, пока не смог различить свои черты на глади черноватой воды. Отражение рассматривало его с прохладной отстранённостью безразличного наблюдателя. Казалось, будто бы перед ним незнакомец, никогда раньше ему не встречавшийся, а не собственное лицо, которое он, пожалуй, видел в этот момент в последний раз. Ему ли принадлежали воспоминания, связанные с этими чертами? Чувствовал ли он на самом деле когда-нибудь удар меча, рассёкшего его левую бровь и оставившего широкий шрам через весь лоб? Об этой ли тусклой маске, смотрящей теперь на него из воды, говорили солдаты графа, когда шептались за спиной ещё во время его первого похода в свите отца, якобы лицо княжеского сына, с его запавшими глазами, резко выделяющимися скулами и сжатым в тонкую линию ртом, было похоже на череп? Об этих ли бесцветных прядях, почти касающихся поверхности пруда, служанка, не подозревающая о том, что он стоит у двери и всё слышит, шепнула другой, будто седина в волосах графского сына в такие молодые годы, пожалуй, оттого, что графиню однажды ночью посетил эльф? Или же всё это было такой же бессмысленной иллюзией, как и все остальные тени прошлых дней, что вызывало отражение? Могло ли всё это быть для него когда-то реальным, если сегодня казалось таким бесконечно далёким и неважным? В конце концов, бросив камень в воду, он почувствовал почти что облегчение, когда отражение разбилось на тысячу осколков. Оно не имело значения, так же как и жизнь, оставившая следы на этом лице. Пришло время получить взамен неё кое-что другое, нечто лучшее. На закате Кролок вновь поднялся на стены донжона. Теперь он стоял и наблюдал, как постепенно угасает на небе пламя, пока красный диск исчезает за горизонтом. В отличие от восхода солнца, к этому виду он привык с детства, и теперь не ощущал ничего нового, отличного от чувств, возникавших при лицезрении бесчисленных прошлых закатов: не мог дождаться, когда же угаснет последний проблеск дня и, наконец, наступит ночь, которую он так любил. Сегодня это должно было стать началом вечной ночи. Как только совсем стемнело, он спустился с башни, пересёк опустевший внутренний двор и, не раздумывая, спустился в склеп.

***

Всё, что ему нужно для исполнения плана, было готово: в стенном крюке горел факел, неподалёку лежали тяжелый молот и зубило. Прежде чем приступить к освобождению прародителя из саркофага, Кролок снял со стены над входом маленькое серебряное распятие и спрятал его под одеждой; может, неприятных сюрпризов можно было и не ожидать, но рисковать не стоило. Из саркофага послышался знакомый смешок. — Совершенно верно, Чёртов сын, никогда нельзя быть слишком доверчивым. Впрочем, не беспокойся. Моё слово крепко. Кролок приступил к делу, а прародитель продолжал. — Тебе всё не нравится, что я слышу твои мысли? Такое впечатление, будто ты постоянно хочешь выгнать меня из своего сознания. Кролок не отвечал, но в этом и не было необходимости. — Не надейся, — Бреда уловил идею, которая только что пришла в голову его потомку. — Тебе не удастся ничего изменить, пока не станешь одним из нас. Между ясным сознанием вампира и дремотным духом смертного его крови неразрывная связь. Однако наших мыслей прочесть никто не может, и сами бессмертные не могут понимать друг друга таким способом. Скоро твои бесценные размышления будут только твоими, Чёртов сын. На мгновение повисла тишина, а потом Бреда едко добавил: — Тебя оправдывает только то, что смертные не вольны над своей фантазией. Однако, я бы тебе не советовал говорить мне когда-нибудь в лицо то, о чём ты сейчас подумал. Кролок опустил молот. — А то что, прародитель? Хочешь начать с угроз, ещё до того, как я выпустил тебя отсюда? Не слишком умно с твоей стороны. Я всё ещё могу передумать и оставить тебя здесь под замком! — Ты не сделаешь этого, — мигом смягчился прародитель. — Но ты прав, я не должен был угрожать тебе. Мы с тобой на одной стороне, и я не буду называть тебя этим именем, коль оно тебе так претит. Однако, жаль — для создания ночи оно подошло бы как нельзя лучше. Кролок только пожал плечами и вернулся к делу. Наконец, каменная кладка, сковывающая саркофаг, была убрана; теперь их разделяла лишь плита, лежащая на нём. Кролок бросил молот и зубило и, вытерев пот со лба, объявил: — Можешь выходить, прародитель. — И как ты себе это представляешь? — недовольно каркнул голос из гроба. — Я лежу в этом склепе без капли крови вот уже сорок лет, сын мой, мне бы понадобилось не меньше трёх ночей, чтобы сдвинуть эту каменную крышку. О ней ты тоже должен позаботиться сам, если всё еще хочешь увидеть меня сегодня ночью! Кролок упёрся руками в каменную плиту. Пришлось приложить все силы, чтобы сдвинуть её, настолько она была тяжела; наконец, крышка с мерзким скрежетом всё же заскользила в сторону и открыла взору содержимое саркофага. Кролок взял со стены факел и, пытаясь не обращать внимания на затхлый запах, бивший прямо в ноздри, осторожно приблизился. В гробу не было ни движения. В мерцающем свете огня виднелись только очертания фигуры в тёмном плаще, чудовищно худого существа с высохшей кожей, обтягивающей кости, будто старый пергамент. Подняв факел повыше, он смог, наконец, разглядеть лицо прародителя и с отвращением отпрянул на шаг назад. Накануне он довольно долго разглядывал портрет Бреды в зале предков; на картине был изображён крепкий, в чём-то похожий на его отца, темноволосый мужчина с правильными чертами лица и жёстким взглядом. То же, что теперь предстало перед ним, больше походило на обтянутый кожей скелет. Изборождённая тысячей складок и морщин кожа, была почти чёрной, прикрытые глаза запали глубокими провалами, волосы слипшимися и спутанными прядями обрамляли безобразную, кажущуюся древней, физиономию. Кролоку пришлось преодолеть себя, чтобы вновь приблизиться к саркофагу; сглотнув подступавшую к горлу от вида этого безобразного существа и витающего вокруг смрада жёлчь, он заглянул в гроб во второй раз. Медленно, будто это давалось ему бесконечно тяжело, Бреда приподнял веки и сразу же снова опустил — после десятилетий во мраке саркофага свет факела был для него невыносим. Однако, высохшие губы искривились в подобии улыбки, обнажив клыки, которые сделали бы честь любому волку. — Вот мы, наконец, и увидели друг друга в лицо, и нам обоим не особенно понравилось увиденное, — почти весело констатировала эта мумия; теперь, когда плита саркофага больше не глушила голос, он звучал ещё более хрипло и сурово, чем раньше. Кролок не ответил; у него было чувство, что открой он только рот, его тотчас же стошнит. Это и было то бытие, о котором говорил прародитель? — Ну, нет, — вздохнул Бреда. — Это то, что твой отец с ним сотворил. Вампир, долго не пивший крови, явно не самое прекрасное существо, но это изменится с первым же глотком жизни. Дай мне руку, сын мой. Кролок невольно спрятал свободную правую руку за спину, в левой он держал факел. Бреда тихо засмеялся; наконец, он, щурясь, снова открыл глаза. — Я бы тебе сказал «не бойся», если бы наверняка не знал, что ты вообще не испытываешь страха, — произнёс он. — И я даже понимаю, что всё в тебе восстаёт против нынешнего моего облика. Но ты всё же должен дать мне руку, потому что без нескольких глотков крови я при всем желании не вылезу из этого саркофага. Кролок собрался с силами; он вставил факел обратно в стенной крюк, чтобы на крайний случай другая рука была свободна, и протянул прародителю правую. Чувство отвращения стало почти невыносимым, когда он почувствовал, как клыки протыкают кожу, как прижимаются ледяные губы к ранам от укуса и начинают жадно пить. Спустя несколько секунд он вырвал руку и перехватил запястье левой, чтобы остановить кровь, текущую из глубоких ранок, оставленных клыками прародителя. Бреда засмеялся, и смех его звучал совсем иначе, чем раньше, глубже и полнее, хрип в его голосе совсем исчез. — Правильно, мой мальчик, береги кровь, мне пригодится каждая капля. Рука с ногтями, похожими на звериные когти, бледная и худая, но уже не столь истощённая как несколькими мгновениями раньше, ухватилась за край гроба;, а затем одним мягким движением из своей каменной тюрьмы будто бы вынырнул Бреда. — Теперь тебе больше нравится то, что перед тобой? Действительно, в мужчине, стоящем теперь рядом с пустым саркофагом, не было ни малейшего сходства с тем обтянутым кожей скелетом. Он был чуть ниже Кролока, держался прямо и не выказывал и следа былой слабости. Худое лицо цветом напоминало восковую свечу, но морщины и складки почти исчезли, и больше не казалось, будто кости готовы в любой момент пропороть кожу. Тёмные глаза мерцали странным, холодным блеском, а губы были алыми от крови Кролока. Улыбнувшись и вновь продемонстрировав белые клыки, он сказал: — Теперь ты понимаешь, сколь могущественна та сила, что питает нас? Я только пригубил твоей жизни, и смотри, как это преобразило меня, — голос его зазвучал настойчивее. — Теперь ты стерпишь меня, подпустишь достаточно близко, чтобы выпить всё, что струится по твоим венам, и преподнести тебе бессмертие? Готов ли ты, наконец, войти во тьму? Медленно Кролок вынул серебряное распятие из-под рубашки. Бреда рывком поднял руку к глазам, будто заслоняясь от слепящего света, и отступил в сторону, яростно шипя; однако потомок вовсе не обратил на него внимания. Размеренным шагом, едва ли не торжественно, он прошёл мимо прародителя и открытого гроба в дальний угол склепа. Перед саркофагом Маргариты Кролок остановился и аккуратно положил распятие на тяжелую плиту, его закрывающую. Он хотел наверняка знать, что место её упокоения до конца времён будет в безопасности от посягательств созданий из царства теней — даже от него самого. На мгновение его рука застыла на кресте, и несколько тёмных капель из все ещё кровоточащего запястья стекли по серебру и упали на шершавый камень крышки гроба. Затем он отступил на шаг от саркофага, и в этом шаге было его окончательное решение. — Я готов. Он увидел только лишь огромную тень, бросившуюся на него, прежде чем почувствовал, как зубы прародителя вонзаются в шею.

***

Темнота, что была чернее любой ночи, возможной в этом мире, укутала Кролока своим плащом, сквозь который не проникал ни единый луч света. Сначала биение сердца, глухими молоточками отдававшееся в ушах, было невыносимо быстрым и громким, затем, постепенно ослабев, стихло; жизнь уходила, и он чувствовал, как мрак, заползая в его мысли, гасил их одну за другой, пока не осталось ничего кроме милосердной, всё заполняющей темноты и глубокого молчания вечности. Откуда шёл этот свет? Источником его была всего только крохотная, далёкая точка, но она окружила его тёплым мерцанием, совсем не похожим на свет солнца. Он заметил, что был здесь не один, в этом свете; не видя и не слыша того, кто был рядом, он всё же каким-то способом, непонятным самому, будто угадывал присутствие кого-то бесконечно знакомого, бывшего с ним ещё с начала его существования, кто словно был его другим Я, некогда ему принадлежавшим и потерянным в круговороте времён. А прежде чем узнать вновь обретённую часть собственного Я, он почувствовал присутствие и кого-то второго, менее знакомого, но более близкого, ещё не совсем свободного, но возвращающегося к нему, и только теперь понял, как ему этого не хватало. Будучи смертным, Кролок не узнал, что значит быть счастливым. Но теперь знание лежало перед ним так близко, что стоило лишь протянуть руку, чтобы схватить его и больше не отпускать… Сейчас… Мрак взвился чёрной волной. Мягкий свет угас, уступив место глубочайшей темноте, окружившей его со всех сторон будто стенами тюрьмы и отделившей ото всех, кто только что был с ним связан. Тепло, такое родное, переполнявшее его, сменилось пронизывающим холодом, моментально выстудившим всё нутро; чувство защищённости, ещё недавно царившее в его сознании, исчезло. Он был один — совершенно один в безграничной, ледяной ночи… и внезапно осознал, что теперь так будет всегда.

***

Первым, что увидел Кролок, открыв глаза, было лицо прародителя, склонившегося над ним, и ему сразу стало ясно, что произошло. Смысл удивительного видения, явившегося ему, был как на ладони: он наконец-то познал то, что искал всю свою жизнь — и в тот самый момент это ужасное существо оборвало все нити, связывавшие его с мечтой. Цель его существования была так близка, но теперь она навсегда осталась в мире, более для него недостижимом. Кролок внезапно почувствовал, как закипает в нём ненависть, гораздо более сильная, чем когда-либо: было похоже, будто внутри разверзлась бездна, о существовании которой он до сих пор и не подозревал. Однако прежде чем он смог осознать это, чувство ушло, и осталась только далёкая, глухая боль, как от почти зажившей раны. Выражение лица Бреды не изменилось, то есть он не заметил ничего из того, что происходило с его потомком, связи между ними больше не существовало. Кролок понял это в тот момент, когда прародитель протянул ему руку, чтобы помочь встать на ноги. Он ступил на другой берег, шаг во тьму был сделан. — Добро пожаловать в вечность, — серьёзно проговорил Бреда. — Со смертью ты утратил свою человеческую природу и перешёл в жизнь бессмертную. А теперь самое время познакомить тебя с твоей новой сутью, до утра нам предстоит успеть ещё многое. Кролок посмотрел на себя, но не заметил ничего нового. Однако тут он понял, — уже то, что он вообще видит, означает произошедшие изменения; факел погас, склеп погрузился в кромешную тьму. Он поражённо оглянулся: очертания саркофагов, каменные плиты на полу, кладка стен — всё во мраке было так ясно различимо, что любую деталь можно было рассмотреть отчетливее, чем раньше, при свете самого яркого дня. Кролок вновь опустил взгляд и со смесью удивления и восхищения посмотрел на руки. Кожа была гладкой, будто отполированный мрамор и почти такой же белой; все старые шрамы исчезли, так же как и свежие раны на запястье. Над кончиками пальцев перламутром поблёскивали удлинившиеся ногти, острые будто когти хищника. Он медленно поднял правую руку и провёл ею по лицу, которое ему больше не суждено было увидеть в отражении; оно стало той же мраморной гладкости, что и руки. Затем осторожно коснулся языком зубов и обнаружил клыки, длиной почти в половину большого пальца и острые как кинжалы. С каким-то болезненным любопытством он приложил два пальца к шее, точно к тому месту, где оставили след клыки Бреды, и ничего не ощутил. Ни единой царапины. Но и тока крови тоже не было. Кролок прикрыл ладонями уши, чтобы лучше вслушаться в себя, но ответом ему была полная тишина. Сердце больше не билось; даже знакомый шум исчез. — Не трудись, — сказал прародитель. — В тебе больше нет ни капли крови. Ты не замечаешь, как холодно? Так и было. Кролок чувствовал, будто бы изнутри всё сковано льдом, но только сейчас обратил на это внимание. Осознав холод, он в ту же секунду почувствовал и жажду. Боль пронизывала его тело как добела раскаленное лезвие ножа. Это абсолютно не было похоже на ощущения смертных, вызываемые ощущением пустого желудка; даже на пороге голодной смерти человек не мог бы испытать такого. Это была неприкрытая, слепая жажда — яростная, изнурительная потребность, всецело овладевшая им, будто он был диким зверем, и, с невообразимой силой взывая об удовлетворении, заслонявшая собой все другие впечатления. Кролоку пришлось прислониться к стене склепа, чтобы не пасть на колени. Он понятия не имел, отчего так, но казалось, будто всё его существо состоит из одной только жажды. А потом появилась тёплая сладость, прижавшаяся к его рту. Не раздумывая, повинуясь тому же инстинкту, что и новорождённое дитя, приложенное к груди матери, он пил алую, пульсирующую жизнь, не спрашивая, где её источник. Он только чувствовал жар проникающего в его вены жидкого огня, и хотел лишь одного, — чтобы это длилось вечно… Наконец, он нашёл в себе силы оторваться от источника и, тяжело дыша, будто вынырнул из дурмана, охватившего его. От холода внутри не осталось и следа; он чувствовал в себе силу и жизнь как никогда раньше, но в то же время жажда, казалось, совсем не стала меньшей. Перед ним стоял прародитель, прижимая его правой рукой к стене; левую же, кровоточащую, он держал на безопасном расстоянии от клыков Кролока, пока тот вновь приходил в себя. — Так, — предостерегающе сказал Бреда. — Это был первый и последний раз, слышишь? Это, в принципе, всего лишь несколько капель твоей собственной крови, которые я вернул тебе, но ты никогда больше не будешь пить другого бессмертного! Наша кровь слишком сильна, она может и с ума свести, особенно новообращённого вроде тебя. Что ты теперь чувствуешь? Кролок сдался: на вопрос прародителя был только один ответ — «жажду». Бреда тихо засмеялся; и это был жёсткий, злой смех. — Разумеется. Я тоже. И так будет вечность, сын мой. Ничто не может утолить жажду вампира; это та сила, которая поддерживает в нас жизнь. Сколько бы ты ни выпил, она не утихнет. Мы обязаны ей всем, что мы есть, ибо в крови наша сила — вот тебе первый урок. Кролок кивнул. Во рту он всё ещё чувствовал обжигающий, но в то же время такой сладкий привкус. Он, наконец, взглянул на прародителя осознанно, и сразу оценил, насколько преобразила кровь ту мумифицированную тень, которой пойманный вампир был ещё только в начале ночи. Теперь, когда исчезли все следы, оставленные десятилетиями заточения, Бреда действительно выглядел точно как его портрет в зале предков: высоким, широкоплечим мужчиной с холодным, жестоким взглядом и отблеском дикой красоты на властном бледном лице. Бреда больше не мог слышать мысли Кролока, но он верно истолковал его взгляд. — Да, я снова прежний, тот, каким был почти сто лет, пока твой трижды проклятый отец не запер меня в саркофаге, — на мгновение мраморно-бледные черты его исказила гримаса самой смертельной ненависти. — Но всё прошло, и скоро этот счёт будет закрыт. Пойдём же, сын мой, прежде чем мы начнём охоту, надо и других освободить из плена. Кролок улыбнулся; выражение того весёлого нетерпения, что отразилось теперь на его лице, было абсолютно чуждо ему в смертной жизни. — Не выйдет, прародитель. Бреда, уже направившийся к выходу из склепа, вновь медленно повернулся к нему, будто хищник, почуявший неподалёку врага. — Как это понимать? — обманчиво тихо спросил он, опасно прищурившись. — Теперь я бессмертный, — невозмутимо отвечал Кролок. — И столь же бессилен против святой воды, как и ты. Втайне он наслаждался плохо скрываемой яростью на лице прародителя. Теперь ты, мерзкое создание, пожалуй, понял, почему мне не хотелось, чтобы ты шпионил за моими мыслями! — Значит, — вновь заговорил Бреда с ледяным спокойствием в голосе, — ты не позаботился о могилах предков, прежде чем освободил меня? — Это означает только то, что у меня не было желания весь день копаться на кладбище и, как ты выразился, пачкать руки. Сегодня перед восходом солнца я прикажу слугам, чтобы они вскрыли могилы, а завтра предки будут свободны. — Слуги не осмелятся выполнить твой приказ, граф запретил им под страхом смертной казни входить на кладбище без его на то позволения, — покачал головой Бреда. Кролок мрачно улыбнулся. — Им придётся, прародитель. Прежде, чем взойдёт солнце, графом стану я. Мгновение Бреда только удивлённо смотрел на него, а затем в его холодных, тёмных глазах мелькнул проблеск понимания; прародитель захохотал, откинув голову. — Горе тебе, Шайтан Аттила! — воскликнул он, потрясая кулаками. — Будь проклят ты за всё, что причинил мне и тем, кто крови моей! Сегодня ночью, наконец, пробил тот час, которого я ждал сорок лет — ибо твой сын пробудился к жизни! Тень презрения скользнула по лицу Кролока и вновь исчезла, прежде чем прародитель смог бы её заметить. Да, ты будешь проклят, граф Аттила, как и ты, Бреда; не успеет и солнце взойти!

***

Граф Аттила фон Кролок сидел перед холодным камином в зале и топил дурное настроение в вине. Близилось утро, но сон так и не шёл. Мысли его вращались всё вокруг одного и того же: слишком хрупкого младенца, лежащего в колыбели наверху, в покоях Маргариты, так бессовестно бросившей его на произвол судьбы, и сына, которого опять носило неведомо где… Старик исторг тихое проклятье и вновь схватил кувшин, чтобы наполнить пустой кубок. Иногда в эти дни его охватывало чувство, будто он слишком долго прожил и силы его на исходе, и что теперь он вынужден смотреть, как всё, чего он достиг, утекало как песок сквозь пальцы. Но это состояние вновь сменялось той же дикой, бесцеремонной решимостью, бывшей почти полвека его главной движущей силой. И тогда он думал, что жизнь ещё не кончена, что он должен оставаться главой семьи, пока внук достаточно не подрастёт, чтобы наследовать ему; ненавистному сыну он никогда не позволил бы занять его место. Сын, старик был уверен, способен был вызвать новый век мрака, ещё худший, чем тот, с которым он, Аттила, сорок лет назад покончил. Пусть сейчас он ничего не знал о том, что происходило в замке Кролоков до того, как он стал здесь господином, но ведь однажды узнает, и что тогда? Пожалуй, стоило поубивать предков, а не запирать их на кладбище, думал граф. Ну, все эти упущения можно ещё наверстать. Завтра следовало бы отдать приказ поднять надгробные плиты, и пусть солнце сделает своё дело… В этот момент его будто прожгло: вход в склеп, вновь открытый во время похорон Маргариты, был всё еще разобран, а он в суматохе последних дней просто совсем позабыл об этом. — И это было крупной ошибкой, отец мой, — раздался спокойный голос позади него. Старик обернулся. Сперва он не различил тёмную фигуру, так поместившуюся в тени колонны, что свет факелов её не касался. Конечно, во всём графстве только один человек решился бы подкрасться к нему с тыла и заговорить. У Аттилы уже закипело на губах яростное проклятие, но слова застряли в горле, едва только сын размеренно и совершенно беззвучно вышел на свет. Кролок же наслаждался гримасой ужаса, медленно искажавшей лицо его отца. Он уже довольно долго стоял за колонной, внимательно слушая мрачные мысли старика; пришла пора прервать его раздумья. Граф слишком хорошо знал, что за существо перед ним. Он провёл молодость среди стольких бессмертных, что не мог теперь не понимать, что произошло с его сыном. Ледяной блеск угасших глаз, мертвенная бледность гладкой кожи без единой царапины, когти на белых пальцах… и, наконец, клыки, обнажившиеся, когда кроваво-алые губы растянулись в жестокой улыбке. Аттила пятился, пока не почувствовал спиной стену, но Кролок и не думал преследовать его. Он просто стоял и смеялся, глядя на всё возрастающий страх старика, который сам привык внушать страх и ужас, и отзвуки его хохота наполняли замок. Граф подумал, что слух его обманывает — сын смеялся! Он видел ненависть, плещущуюся в его прежде будто окаменевшем взгляде, хищную жажду наживы в лице, на котором с детства не отражалось ничего, кроме безразличия, и понимал, что это ему сулит. Распознав всё это, Аттила взял себя в руки. Теперь его черты искажал не страх, а ярость, с которой он клялся себе, что не позволит этому тёмному ублюдку ощутить триумф. — Браво. В тебе есть, по крайней мере, хоть капля крови твоих предков, Шайтан, — прозвучал внезапно насмешливый голос, и на этот раз старик сразу понял, кто тот чёрный силуэт, появившийся из темноты вслед за его сыном. — А, это ты, прародитель? — глумливо вопросил он с напряжённой улыбкой на устах. — И ты выбрал этого, чтобы обрести свободу? Этого, чтобы он присоединился к тебе и предкам? Сдаётся мне, я переоценил твой ум! — А мне скорее сдаётся, — почти что весело ответил Бреда, — ты очень сильно недооценил меня, Шайтан, когда почувствовал себя победителем, единожды сумев застать меня врасплох. Победителем, в конце концов, всегда выходит тот, на чьей стороне время, а у меня в запасе всё время мира в отличие от тебя, помнишь? Тебе следовало бы уничтожить меня, когда у тебя был шанс сделать это, но раз уж теперь я здесь, то, пожалуй, отплачу тебе за сорок лет ада. Граф Аттила плюнул на пол. — Ты пришёл со своей местью слишком поздно. Я стар и прожил свою жизнь, а для нас обоих и без того в этом мире мало места. Было не совсем понятно, кого он всё же имеет в виду — Бреду или своего сына. Улыбка прародителя перетекла в злую ухмылку. — Я знаю, я прекрасно знаю. Я слышу твои мысли, разве ты забыл? Если бы я просто убил тебя — это было бы действительно жалким наказанием за то, что ты сделал. Ты прожил свою смертную жизнь, за которую так цеплялся, и забрать у тебя твоё прошлое не в моей власти. Моей местью станет будущее, от которого ты всегда бежал, Шайтан, — будущее без конца! Он на шаг приблизился к старику. — Влад Колосажатель наказывал мне не вручать тёмный дар никому, кто того не желает. Я держался его принципов до сегодняшнего дня, но для тебя, мой предатель-наследник, я сегодня сделаю исключение, ведь тебя не пугает ничто, кроме вечности во мраке. — Никогда! — и даже прежде, чем крик его стих, Аттила в три прыжка, которых никак нельзя было ожидать от его дряхлых ног, оказался у открытого окна. С молниеносной реакцией вампира, стократно превосходящей способности смертных, прародитель протянул за ним руку… … и в последний момент его перехватили. Пальцы его схватили только пустоту. И прежде чем Бреда сумел освободиться из хватки Кролока, старик бросился из окна. Внизу послышался глухой удар о мостовую, а затем наступила тишина. Только после этого Кролок отпустил прародителя. Бреда медленно обернулся к нему, глаза его пылали яростью. — Ты с ума сошёл? — его голос был хрипл от гнева. — Как ты посмел лезть мне под руку? Я сорок лет ждал этого часа — он платил бы за свои преступления до скончания века! А теперь он мёртв, и даже кровь его для нас бесполезна! — Он был прав, — спокойно ответил Кролок. — В этом мире для нас двоих мало места. Я терпел его всю свою смертную жизнь, но совершенно определённо не хотел бы терпеть ещё и в вечности. Кроме того, прародитель, разве тебе действительно нужен заклятый враг, который столь же бессмертен и силён, как ты? Лицо Бреды вновь стало непроницаемым. — Тебе ещё многое предстоит узнать, мой молодой граф фон Кролок. Мы, бессмертные, не вредим друг другу, как бы ни сильна была наша ненависть. Это заповедь, которую никогда не нарушали, покуда существует наш род. Это крайне важно, потому что, поверь, всех, с кем приходится коротать вечность, ты рано или поздно начинаешь ненавидеть. — А что, если бы он нарушил эту заповедь? Прародитель удивлённо поднял брови, как видно, эта идея просто никогда не приходила ему в голову. — Он бы не смог этого сделать. Понимаешь, о чём я? Волки не вцепляются друг другу в глотки, а из него бы вышел отличный волк. — Бреда подошёл к окну и кивнул вниз. — А смотри, что теперь от него осталось! Кролок бросил взгляд на неподвижную фигуру, лежащую внизу, странно вывернув руки и ноги, будто сломанная кукла, и поразился, насколько эта картина ему безразлична. По крайней мере, одно из предсказаний сбылось: отныне он был выше безобразия смертного существования. Мимолётно он спросил себя, так ли выглядела его мать, когда лежала там почти тридцать лет назад, бросившись с донжона; мысль эта, впрочем, улетучилась так же скоро, как появилась. Эти материи больше не казались ему особо важными. Оставалось сделать кое-что ещё. Краем глаза Кролок глянул на прародителя, который, нахмурившись, всё смотрел в окно. Обострённым чутьём бессмертного он ощущал тепло Бреды, источником которого была его собственная кровь, в то время как к нему вновь возвращался не так давно ушедший холод. План возник в считанные секунды: прародитель, будучи наедине с себе подобными и полагаясь на высший закон вампиров, помыслить не мог об опасности, от хватки он избавиться сразу не смог, а значит, был не намного сильнее своего потомка… Если накинуться неожиданно… Кролок напал, прежде чем успел довести свою мысль до конца. Бесшумной тенью он бросился на ничего не подозревающего Бреду, заломил ему руки за спину, повалил на пол, ударил, и прежде чем тот, захваченный врасплох, сумел оказать хоть какое-то сопротивление, вонзил клыки в горло. Бреда рычал раненым медведем и яростно пытался бороться с Кролоком, впившимся в его шею, но тот держал его руки будто тисками. На мгновение Кролоку показалось, будто это противостояние он может и не выиграть, в голове даже промелькнула циничная мысль о том, что бы прародитель с ним делал, если по его собственному убеждению убить себе подобного он не имел права; однако с теряемой кровью слабело и сопротивление Бреды. Со всё нарастающей жаждой Кролок пил ту же кровь, что отдал старшему вампиру лишь несколько часов назад. Ему казалось, будто с того времени прошли уже долгие годы. Конечно, теперь это была уже не живая кровь человека, а кровь бессмертного, таившая в себе опасную силу, но Кролок был готов рискнуть. Он пил и пил, и чувствуя, как пылающий жар вновь наполняет его, клялся себе не останавливаться, пока не останется ни капли. Вскоре всё было кончено. Бреда, только его выпустили, осел, будто пустой мешок, пальцы его слабо царапали каменные плиты, а когда он пытался говорить, слышался лишь хрип. Сам Кролок пал на колени: казалось будто раскаленная кровь прародителя внутри него вот-вот взорвётся и разорвёт его на куски. Перед глазами стояла красная пелена, в ушах шумело и, казалось, будто зал всё быстрее и быстрее вращался вокруг него. Всеми силами он боролся с тем, чтобы не потерять сознание — утро было близко, и это могло стать его концом. Наконец, головокружение отступило, как будто бы кровь Бреды смирилась с тем, что придётся течь теперь по венам Кролока. Он медленно встал, чувствуя, как растекается по его телу небывалая сила. Сила и что-то ещё. Он закрыл глаза и попробовал сконцентрироваться. Знание… Опыт полутора столетий, картины, никогда им не виденные, голоса, никогда им не слышанные: резкий боевой клич Влада Дракона, бледное лицо Колосажателя, раны на шее турецкого солдата, растерзанное тело его деда, вносимое на щите через ворота замка, смех отца над плитой закрытого саркофага — всё это в неразберихе пронеслось перед его глазами. Кролок смотрел вокруг, будто впервые видел мир, и преисполнялся понимания… — Вот, значит, что ты хотел скрыть от меня? — спросил он у лежащего на полу предка. — То, что овладеть силой бессмертной жизни так легко? Твоя кровь и твои знания будут мне крайне полезны, прародитель. Может, тебя утешит это напоследок, ведь твоя вечность продлится только до восхода солнца. Он развернул к себе почти невесомое тело Бреды носком сапога и улыбнулся, увидев, как полыхнули яростью его тёмные глаза. — Думаю, теперь ты бы охотно изверг на мою голову все проклятия мира. Побереги слова; мне они не причинят никакого вреда. Теперь я это знаю. Зато ты скоро наверняка узнаешь, существует ли дьявол, — он насмешливо покачал головой. — Ты думал, я бы позволил тебе снова изображать здесь повелителя, как ты делал это раньше, целых сто лет? В этом замке, прародитель, теперь всё будет только так, как я того пожелаю — отныне и до конца времён! С этими словами он вскинул Бреду на плечо и направился с ним к главной башне, а там уложил обескровленного вампира, который был не в состоянии даже пошевелиться, на самые высокие зубцы стены. Всё остальное можно было предоставить просыпающемуся дню. Кролок поторопился уйти, до рассвета оставалось меньше часа, до тех пор надо было успеть отдать распоряжения.

***

Граф фон Кролок медленно шёл между могил. Луна только взошла, осветив молочно-белым светом обветшалые надгробные камни. Ночь была тёплой и звёздной, казалось, мир и покой наполняли воздух. Граф, конечно, знал, насколько обманчив был этот покой. Повсюду он видел свежие следы множества ног, а осколки застывшего раствора и камней, ещё вчера ограждавших надгробия, говорили о том, что совсем недавно здесь поспешно работали люди. О да, они очень торопились, ибо были полны страха; запах его висел над могилами, и чтобы его почувствовать, не обязательно даже было быть бессмертным. Кролок задумчиво улыбнулся. У них были на то причины, слишком многое из случившегося за прошедший день, вселяло ужас в их наивные души. Сперва тело старого графа: слуги нашли его на мостовой замкового двора за полчаса до восхода солнца. Затем, едва они успели от этого отойти, сын Аттилы — нынешний граф фон Кролок — приказал им без промедлений и надлежащих торжеств положить мертвеца в ту же могилу, куда несколько дней назад были перенесены останки его супруги. И это вместо того, чтобы предать его погребению после подобающего прощания в фамильном склепе, как это поколениями было принято в роду Кролоков! Слуги низко поклонились, не задав ни единого вопроса. Всем было прекрасно известно, что граф Аттила и сын ненавидели и презирали друг друга; никто не сомневался в том, кто помог старику обрести покой. Конечно, теперь, когда молодой граф стал хозяином замка и окрестных земель, об этом лучше было бы вообще не думать, не то, что говорить. В том, что теперь ими будет править человек, не без причин прозванный чёртовым сыном, да к тому же отцеубийца, определённо не было ничего утешительного. Оставалось только надеяться, что при новом графе едва ли будет хуже, чем при его жестоком предшественнике; по крайней мере, за сыном никогда еще не замечали той дикой вспыльчивости, жертвой которой за время господства старого графа пали целые толпы его подданных. Слуги бросили робкий взгляд на бледное, ничего не выражающее лицо их нового повелителя и, вверив себя небесам, решили, готовясь к худшему, надеяться на лучшее. Тем не менее, уже от следующих слов графа всех бросило в дрожь. Сразу после погребения старика они должны были сбить кладку с остальных могил, которые по приказу Аттилы десятилетиями стояли замурованными, но ни в коем случае не поднимать надгробные плиты;, а затем покинуть кладбище и не появляться там никогда без особого на то повеления. И, наконец, новый граф не только запретил на веки вечные спускаться в склеп, но, более того, даже подходить к лестнице, ведущей в усыпальницу. Он не пригрозил наказанием за неисполнение его приказов, как это обычно делал его отец, а только поглядел каждому в лицо, и всякий, кто встречал его ледяной взгляд, сам в ужасе давал себе клятву даже не думать о том, чтобы нарушить слово, данное Чёртову сыну. После, едва только забрезжил рассвет, он исчез, и никто не знал, куда. Кролок ещё раз воскресил в памяти события прошлой ночи и снова пришёл к выводу, что всё случилось точно так, как ему представлялось. Сам он бессмертен и, благодаря могуществу крови прародителя, превосходит себе подобных, отец мёртв и погребён, Бреда сожжён дотла лучами солнца, а его подданные настолько исполнены страха, что подчиняются беспрекословно… Он был уверен, что вскоре рассказы обо всём произошедшем с быстротой молнии разлетятся по графству, и это будет только на пользу: гораздо проще править, внушая ужас, нежели применяя силу. Нет, определённо, первая ночь Тёмной жизни и не могла бы быть лучше. Но наступила вторая, и нужно было ещё кое-что доделать. Граф останавливался между надгробиями и вслушивался. Почти изо всех могил доносился шёпот, напоминавший шелест спелых колосьев на ветру. Он не мог понять, о чём они шепчут, как если бы не было мудрости столетий в его крови. Это были младшие предки, потомки Бреды, ещё более слабые после сорока лет заточения, чем был он. Никто из них не смог бы обратить на себя внимание, минуя замки своих темниц, только у Бреды было достаточно сил для этого. Поэтому Кролок велел открыть могилы, хотя и не собирался сегодня никого освобождать. Узоры решётки кованых ворот, у которых он остановился, отбрасывали в лунном свете причудливые тени на бледные надгробия. Отсюда было видно всё кладбище. Пришло время разъяснять предкам, чьей воле им придётся покориться. — Слышите ли вы меня, бессмертные? Кролок говорил не особенно громко, но он не сомневался, что его слова услышали все, кто ещё не рассыпался в прах. В ответ со всех сторон раздался шёпот, слившийся в хриплый хор, по меньшей мере, из двадцати голосов: — Мы слышим тебя, старший. Их обращение к нему Кролока удивило. Уж не приняли ли они его за Бреду? — Знаете ли, кто к вам взывает? Голоса снова слились в единый хор, как если бы на его вопрос существовал лишь один ответ. — Мы внемлем голосу из нашего мира, и мы чувствуем твою силу, Наследник Колосажателя. Твой голос чужд нам, но сила в тебе — знакома. Ты был тем, кто указал нам путь в вечность. Мы узнаём тебя, старший, даже если не знаем, кто ты. Граф улыбнулся. — Вы знали меня, когда я был еще смертен. Я потомок вашей крови. Люди называли меня Чёртовым сыном. Узнаёте ли вы меня теперь? В шёпоте послышалось удивление. — Мы узнаём тебя. Но ты больше не тот, кем был, наследник фон Кролок. То, что было в тебе смертном, ушло, мы больше не слышим твои мысли. В тебе сила мрака, за которой мы следовали. Ты сломил силу света, владевшую нами. Мы были твоими потомками, мы твои дети. Веди нас, старший! Кролок довольно кивнул. — Клянётесь ли вы повиноваться мне во всём? — Ты вступил на Тёмный престол, граф фон Кролок. Приказывай, мы будем повиноваться. Мы клянемся тебе в этом адом, огнём и кровью. Теперь позаботься о своих детях, князь — освободи нас! Теперь граф мог быть уверен, что власть его безгранична; никто из его подданных, смертный или бессмертный, не решился бы встать у него на пути. Кролок пренебрежительно скривился. Все они были глупцами, трепещущими перед таинственными силами, а между тем, и в свете, и во тьме, действовал лишь один простой и жестокий закон, гласящий, что побеждает сильнейший и беспринципнейший! — Я исполню вашу просьбу, вы будете свободны, но на моих условиях. Вас слишком много, чтобы вы постоянно могли быть рядом со мной. Кроме того, у него не было ни малейшего желания постоянно пребывать в окружении толпы бессмертных, которые в одну прекрасную ночь всё же могли сотворить какую-нибудь глупость, позволь им делать, что заблагорассудится, но об этом он промолчал. — Смертным не обязательно постоянно видеть нас, чтобы бояться, достаточно лишь знать, что мы рядом. Поэтому вы останетесь в своих могилах. По кладбищу прокатился стон, Кролок предупреждающе поднял руку. — И всё же, вам не придётся больше так долго томиться жаждой. В ночь зимнего солнцестояния вы получите столь вожделенную кровь. Я лично позабочусь о том, и её будет достаточно для всех вас, чтобы дождаться следующего года. Но в другие ночи вы никогда не будете покидать свои могилы, охотиться на смертных и обращать их, если я прежде не дам вам на то разрешения! Клянитесь мне в этом! Кролок слышал, как вампиры вздыхают и жалобно стонут, но его это мало беспокоило, важно было лишь то, что все голоса отвечали. — Адом, огнём и кровью мы клянёмся тебе в этом, князь! Граф кивнул. — Прекрасно, дети мои. Теперь я вас покину, а в самую долгую ночь зимы мы свидимся вновь. С этими словами он отвернулся, чтобы уйти. Мир его был упорядочен, власть не подлежала сомнению. Вечность могла вступить в свои права.